Что необходимо знать о Пушкине(4) | Московские прихожане храма Новомучеников и Исповедников Российских читают, принимают к сведению…

Что необходимо знать о Пушкине(4)

pushkinПишет Галковский Дмитрий Евгеньевич (galkovsky)
Лучшее прижизненное изображение Пушкина у Густава Гиппиуса (1828 год). Большинство художников при соблюдении внешнего сходства пытались передать также «вдохновение» или «мечтательность» поэта, что ему было совершенно не свойственно. Для Пушкина было характерно выражение злобной сосредоточенности, готовое перейти в насмешку, и умный подвижный взгляд.

IX

«Медный всадник» Пушкина целиком является развернутым ответом Мицкевичу. Это произведение надо читать, хорошо зная русофобские стихотворения польского поэта: «Памятник Петру Первому», «Петербург», «Смотр войска» и т.д.

Этот факт известен учёным-филологам, но тщательно скрывается от простых смертных.

Я уже привёл отрывок из «Памятника». Чтобы показать, насколько всё буквально, приведу большой фрагмент из «Петербурга». Замечу только, что не следует обольщаться классической формой этих стихов. Это заслуга русских переводчиков.

Русский язык и польский очень похожи, особенно если убрать маскировку псевдолатиницы и писать польские слова кириллическими буквами (как они первоначально и писались). Но польский язык развивался более-менее самостийно, и что выросло, то выросло. Русский язык был создан в 18 веке под ключ, с использованием достижений лучших литературных языков Европы. Как следствие, писать стихи на русском очень просто – легко находить богатые рифмы, менять стихотворные размеры и входить во всякого рода фонетические тонкости. Польский язык по своей фонетике очень неудачен (переизбыток шипящих), ударение строго фиксировано, что крайне обедняет орнаментовку стихов и практически уничтожает мужские рифмы (они возможны только в односложных словах, которых очень мало). Польский язык не годится для силабо-тонического стихосложения, иными словами поляки пишут стихи так же как Антиох Кантемир. В принципе силлабическое стихосложение характерно и для такой развитой поэтической культуры как французская, но мелодика французского языка, обилие рифм и особенности написания решают проблему с избытком. В польском проблема не решена и решена быть не может. Польские стихи это или ритмизированная проза или словесный эквилибр Юлиана Тувима.

Те цитаты, которые я привожу, это не столько Мицкевич, сколько вольный перевод на русский – из-за своей «сконструированности» язык более западный, и к тому же ушедший в своем развитии на столетие вперед: Брюсов и Бальмонт жили уже в 20 веке. Тем не менее, эти переводы вполне адекватно передают ход мысли Мицкевича и общий ассоциативный ряд.

«А кто столицу русскую воздвиг,
И славянин, в воинственном напоре,
Зачем в пределы чуждые проник,
Где жил чухонец, где царило море?
Не зреет хлеб на той земле сырой,
Здесь ветер, мгла и слякоть постоянно,
И небо шлет лишь холод или зной,
Неверное, как дикий нрав тирана.
Не люди, нет, то царь среди болот
Стал и сказал: «Тут строиться мы будем!»
И заложил империи оплот,
Себе столицу, но не город людям.
Вогнать велел он в недра плывунов
Сто тысяч бревен – целый лес дубовый,
Втоптал тела ста тысяч мужиков,
И стала кровь столицы той основой.
Затем в воза, в подводы, в корабли
Он впряг другие тысячи и сотни,
Чтоб в этот край со всех концов земли
Свозили лес и камень подобротней.
В Париже был – парижских площадей
Подобья сделал. Пожил в Амстердаме
Велел плотины строить. От людей
Он услыхал, что славен Рим дворцами,
Дворцы воздвиг. Венеция пред ним
Сиреной Адриатики предстала
И царь велит строителям своим
Прорыть в столице Севера каналы,
Пустить гондолы и взметнуть мосты,
И вот встают Париж и Лондон новый,
Лишенные, увы! – лишь красоты
И славы той и мудрости торговой.
У зодчих поговорка есть одна;
Рим создан человеческой рукою,
Венеция богами создана;
Но каждый согласился бы со мною,
Что Петербург построил сатана».

Начало «Медного всадника» практически построчный ответ Мицкевичу:

«И думал он:
Отсель грозить мы будем шведу,
Здесь будет город заложен
На зло надменному соседу.
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно,
Ногою твердой стать при море.
Сюда по новым им волнам
Все флаги в гости будут к нам,
И запируем на просторе.

Прошло сто лет, и юный град,
Полнощных стран краса и диво,
Из тьмы лесов, из топи блат
Вознесся пышно, горделиво;

Где прежде финский рыболов,
Печальный пасынок природы,
Один у низких берегов
Бросал в неведомые воды
Свой ветхой невод, ныне там
По оживленным берегам
Громады стройные теснятся
Дворцов и башен; корабли
Толпой со всех концов земли
К богатым пристаням стремятся;
В гранит оделася Нева;
Мосты повисли над водами;
Темно-зелеными садами
Ее покрылись острова…

Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой ее гранит…»

И т.д.

Пушкин возражает Мицкевичу: Петербург возник не по прихоти деспота, а по военной и экономической необходимости. Причём это не возражение «вообще», а Пушкин отвечает на каждую строфу Мицкевича своей строфой. Можно привести парные строки - совпадение будет полным. Мицкевич воет:

«От стужи здесь не ходят, а бегут.
Охоты нет взглянуть, остановиться.
Зажмурены глаза, бледнеют лица.
Дрожат, стучат зубами, руки трут,
И пар валит из бледных губ столбами
И белыми расходится клубами.»

Пушкин отвечает:

- Что, брат, холодно? А мне не холодно: «мороз и солнце, день чудесный»:

«Люблю зимы твоей жестокой
Недвижный воздух и мороз,
Бег санок вдоль Невы широкой,
Девичьи лица ярче роз…»

И далее по всем пунктам. Мицкевич доводят до умоисступления русские парады, Пушкин говорит, что ему парады очень нравятся. Мицкевича бесят прямые улицы и обилие камня, Пушкин этим наслаждается.

pushkin-i-mickevichИзображения Пушкина и Мицкевича стали элементом государственной пропаганды России и Польши, и тиражируются бесконечно. Надо сказать, что при этом Пушкин всегда похож на себя и легко идентифицируется (при всей разнице уровня исполнения и художественного замысла). Изображения Мицкевича часто совершенно не похожи на оригинал и показывают, до какой степени лживости доходит националистическая аберрация у маленьких народов.
mickevichПо мнению поляков, на этой картине изображен Мицкевич

Если не знать контекста, то вступление к «Медному всаднику» это торжественная ода Петербургу как новой столице России и просто городу, для Пушкина родному и любимому.

Но при сопоставлении с Мицкевичем видно, что это также довольно злое издевательство, причём издевательство беспроигрышное. Польский поэт поставил себя в нелепое положение, ругая чужую страну и чужой климат. На это у туземцев всегда есть несокрушимый ответ. Не нравится Сингапур, его духота и дожди? А что может быть прекраснее тёплого дождя и тумана, небоскрёбов, исчезающих в молочном мареве, тропических цветов, наших чудесных девушек? И глупый чужеземец чувствует себя круглым дураком. Ответить ему ничего нельзя. Можно начать шипеть про нелюдей и узкоглазых обезьян, но это не комильфо, а в устах ГОСТЯ так и банальное хамство.

Пушкин отвечает Мицкевичу долго, и эта длительность тоже есть невероятный сарказм. Мастер эпиграммы, Пушкин мог бы уместить ответ Мицкевичу в одно четверостишие, но отвечая ему по пунктам, он подчёркивает главный недостаток Мицкевича-поэта. Это архаичный стихотворец 18 века. Антирусские стихи Мицкевича неимоверно, неприлично длинны, и в контексте культуры стихосложения пушкинского времени уже этим достигают обратного результата.

«Рим создан человеческой рукою,
Венеция богами создана;
Но каждый согласился бы со мною,
Что Петербург построил сатана».

Написано прекрасно. Но когда таких строчек ТЫСЯЧА и всё бьют в одно и то же место, байроновское бон мо превращается в махабхарату деревенского кретина.

Пушкину этого мало. Он прямо уподобляет Мицкевича архаичным графоманам. В поэме petr-na-koneПушкин заново переписывает описание памятника Петру I,

«Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?»

Но это взгляд не автора, а героя поэмы, несчастного безумца. А главное Пушкин делает к своим стихам сноску:

«Смотри описание памятника в Мицкевиче. Оно заимствовано из Рубана — как замечает сам Мицкевич».

Но Мицкевич не ссылается на Рубана, и навряд ли его читал. К тому же описание памятника совсем не похоже на этого автора. Мицкевич упоминает в примечании к «Памятнику Петру» что несколько образов в стихотворении принадлежат «какому-то местному поэту». Скорее всего, Пушкин процитировал ему «Надпись к камню, назначенному для подножия статуи императора Петра Великого», и Мицкевич запомнил содержание. Но Мицкевич не знал, что Василий Рубан это русское литературное посмешище, екатерининский пиит-графоман.

Если убрать польские ужимки и кривляния, идеологический смысл памятника Петру I хрустально ясен. Этот памятник был создан французским скульптором по идее Екатерины II, Дидро и Вольтера. Это мирная статуя, где военные атрибуты, свойственные конным изваяниям, максимально редуцированы, нет там и чёткой национальной привязки. По одеянию видно, что это античный или европейский монарх и только. Единственный атрибут, указывающий на Россию – медвежья шкура, заменяющая седло, и то это скорее не символ России, а символ её первобытности, подлежащей укрощению со стороны европейского закона и порядка. Огромный гранитный постамент памятника символизирует дикую мощь первобытной природы, которая была цивилизована человеческим разумом. Это типичный памятник эпохи просвещения и он с равным основанием мог быть воздвигнут, например, на берегах Потомака. (Екатерина, кстати и приняла в создании США такое же непосредственное участие, как и в создании памятника.)

Описывая в своей поэме наводнение 1824 года, Пушкин делает другую сноску, относящуюся к Мицкевичу:

«Мицкевич прекрасными стихами описал день, предшествовавший петербургскому наводнению, в одном из лучших своих стихотворений — «Олешкевич». Жаль только, что описание его не точно. Снегу не было — Нева не была покрыта льдом. Наше описание вернее, хотя в нем и нет ярких красок польского поэта».

Однако «Олешкевич» самое слабое стихотворение петербургского цикла. Никакого описания наводнения там нет – есть нагромождение поэтических штампов прошлого века:

«Я слышу: словно чудища морские,
Выходят вихри из полярных льдов.
Борей уж волны воздымать готов
И поднял крылья – тучи грозовые,
И хлябь морская путы порвала,
И ледяные гложет удила,
И влажную подъемлет к небу выю.
Одна лишь цепь еще теснит стихию…»

Подобная «похвала» Мицкевичу контаминирует с такой же «похвалой» в «Медном всаднике» графоманиссимусу российской словесности графу Хвостову:

«… Граф Хвостов,
Поэт, любимый небесами,
Уж пел бессмертными стихами
Несчастье невских берегов.»

Но Пушкин не был бы Пушкиным, если бы ограничился подобными филологическими подковырками, малозаметными даже для образованных читателей.

«Памятник Петру» Мицкевича Пушкина взбесил, потому что поставил в неудобное положение перед царём и заставил писать целую поэму-оправдание. А поэты существа очень ленивые, да и вдохновение штука капризная, заставить его появиться сложно. На счастье Александр Сергеевич был крайне самолюбив и в своём самолюбии жесток. Это подарило нам великое произведение.

После вступления, где описывается Петербург и история его возникновения, в «Медном всаднике» идёт основная часть, посвященная описанию наводнения и судьбы бедного глупого горожанина, потерявшего в результате стихийного бедствия свою невесту. Молодой человек не выдерживает потрясения и сходит с ума. Ему кажется, что источник всех зол памятник на Сенатской площади. Он ему грозит кулаком, но медный Петр Первый в ответ начинает его преследовать. Наконец изнемождённый герой умирает.

Молодого человека зовут Евгений, и это ни что иное как альтер эго Мицкевича. Это «ложный Евгений». Настоящий Евгений - Евгений Онегин, альтер эго Пушкина. «Бедный Евгений» - Мицкевич.

В петербургском цикле Мицкевича постоянно присутствуют какие-то загадочные поляки – перемигивающиеся и перепукивающиеся пилигримы и волшебники. До гротеска тема доходит в «Олешкевиче», где поляк-чернокнижник предсказывает, а может быть и вызывает наводнение, которое на самом деле является аллегорией библейского армагеддона. Загадочный «пилигрим» стоит в ночи у царского дворца и видит, как чернокнижник смотрит на царя в освящённом окне и предсказывает революцию.

Пушкину показалась забавной такая мегаломания, особенно в устах ничтожного эмигранта, потерявшего в его глазах лицо, и, по слухам, сбрендившего.

mednyj-vsadnikИллюстрация Бенуа к «Медному всаднику»

Теперь посмотрите, что сделал Пушкин.

Сначала он вроде бы включился в диалог с Мицкевичем и стал отстаивать свою позицию. И, в общем, выиграл – но путём множества мелких ходов, «по очкам».

А потом надел Мицкевичу доску на голову:

- Родион Романович Адам Михайлович, да вы совершенно правы-съ. Жить в Петербурге положительно невозможно. Умышенный город-съ. Только то, что вы про бессмыслицу написали, это ерунда. Нужен город был здесь, здесь и построен. Больше негде было. Государственная целесообразность. Но так это-то и страшно-съ. Так бы люди гибли от наводнений и климата по ошибке, а они гибнут ПРАВИЛЬНО. Дилемма-съ. А вы кто у нас, боги-съ? Нет, бедный пиит. Маленького народа. Который взрослые поделили. Ибо целесообразно. Для прогресса-съ. Дороги строят. А умирает человек почему? Тоже целесообразно – дать место будущим поколениям. Так чем же вы недовольны? Или хотите от памятника убежать? Так невозможно-съ. Достанет и в Париже, и в Стамбуле. Ему всё равно. Он медный-съ.

К такому развороту событий Мицкевич был совершенно не готов, и вряд ли бы Пушкина понял. Это уже другой уровень – уровень литературы Достоевского и Толстого.

Мицкевич решил Пушкина оскорбить и унизить, а Пушкин в ответ его оскорбил и унизил так, что дальше уже ничего возражать было нельзя. Мицкевич обзывал Пушкина москалём, а Пушкин назвал Мицкевича человеком. Когда есть москали, наверно есть надежда что где-то живут и не москали – может же быть такое. Когда речь идёт о человеке, то никакой надежды уже нет. Дальше отступать некуда.

Пушкин в шутку «полемизировал» с национализмом озлобленного мещанина, а потом поднял диалог до степени философского обобщения и мещанин исчез.

Именно в столкновении Пушкина и Мицкевича произошёл выбор судьбы двух славянских культур. Богатой, могучей и великой культуры русской, и слабой, провинциальной и вторичной культуры польской. Которая при несомненных задатках быстро свернула на просёлочную дорогу деревенской «мудрости»: «умри ты сегодня, а я завтра», «всяк кулик своё болото хвалит» и «у соседа корова сдохла». Благородный Шопен оказался нереализованным авансом. Его минор и отсутствие форте оказалось не печалью по прошлому, а предчувствием тусклого будущего.

Оппозиция Пушкин-Мицкевич должна стать важным элементом русского литературного образования. Этой теме нужно посвятить урок и после обстоятельного рассказа учителя школьники должны знать аз-буки:

1. Что такое русофобия, кто её создал и почему. Каковы её приёмы и основные постулаты.

2. В чём отличие шовинизма (сумасшествия) от патриотизма (рационального соблюдения собственных интересов).

3. Что такое варварство и почему быть ксенофобом неприлично.
X

Важным признаком слабой и вторичной культуры является генеральная персонификация. Из периода становления национального литературного языка выбирается одна фигура и раздувается в великого отца-основателя. Как правило, это поэт с более-менее романтической биографией. Иногда его роль в национальной культуре действительно исключительна, иногда речь идёт о конвенции, но всегда подобная фигура не имеет никакого значения за пределами местного ареала. В Румынии это Эминеску, в Венгрии Шандор Петефи, в Польше – Мицкевич.

Эминеску-Петефи-Мицкевич. Существуют десятки, если не сотни памятников этим поэтам во всех видах: стоячие, сидячие, лежачие, абстрактые, конкретные, реалистичные, романтичные, традиционные, модернистские, классические, провокативные. Памятники часто не похожи на прототип, и наоборот, очень похожи на культовую фигуру соседей. Такая же картина наблюдается в других малых государствах.

И наоборот, отсутствие явного лидера есть важное свидетельство естественности литературного процесса. Это один из характерных признаков культур мирового значения. Яркий пример – литература Франции. В таких культурах генеральная персонификация может отодвигаться в доисторические времена (Гомер в античности, Данте в Италии, Шекспир в Англии), то есть носить условный характер. Это свидетельствует о сложности развития местной цивилизации, вступающей в период школьной унификации уже с богатой литературной традицией.

В этом смысле у русских всё очень плохо. Пушкин это типичный Эминеску. Его творчество полно заимствований, за пределами России он не популярен, а внутри страны раздут в «наше всё». Это очень точный маркёр национальной дефектности и вторичности.

Тем не менее, и это фантасмагорический факт, Пушкин, будучи изначально элементом типового набора литературного конструктора для отсталых народов, стал вести себя как человек, имеющий за плечами многосотлетнюю филологическую культуру. И у него «всё получилось». Его стихотворения поразительно сложные, часто коварные, обладающие филологической избыточностью, свойственной зрелым цивилизациям.

Почему это произошло, трудно сказать. Вероятно, Пушкин оказался в нужном месте в нужное время, а к этому добавились исключительные личные способности.

Новый (послепетровский) русский язык отчасти был европейским эсперанто, с самого начала в него были заложены возможности и термины уже состоявшихся великих языков Европы. С точки зрения культурной, да и этнической, Россия была Северной Америкой 18 века – русский образованный слой сформировался как сложный конгломерат пришлых немцев, шведов, французов и т.д., и славянско-тюркской основы.

Самая русская черта в Пушкине, - его литературная одаренность. Самая нерусская - его ум (отмечаемый всеми современниками). То, что он вообще был умён, это уже редкость, но при этом он был умён не как русский.

Умные русские люди склонны к истерическим взбрыкам (Достоевский) или быстро теряют достоинство и самоуважение (Розанов). Русский интеллект это эксцентрика, находчивость, умение встать на чужую точку зрения, неожиданные повороты и импровизации, но также, как это ни парадоксально, крайнее доктринёрство, приводящее к социальной конфликтности. У Пушкина были состояния помрачения рассудка (без-умия, когда разум просто «отключается»), но сам ум его был трезв и соразмерен. Он прожил жизнь шалопая (выражение Бенкендорфа), обычную для русских и типичную для любого поэта. Но мыслил он удивительно ясно. Пушкинский ум был исключителен не своей мощью и интенсивностью (этого не было), а своим строением и настроем. Взвешенностью, мерой, ироничностью, - иногда злой, но не в той степени, когда эмоции начинают преобладать над рациональным анализом.

Всего одним черновым этюдом Александр Сергеевич придавил семь поколений русских политических подростков: от Вяземского до Набокова, и далее – до сего времени. Это в школах учить:

«Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды чистый свет увидел,
И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел.

Когда безмолвная Варшава поднялась,
И Польша буйством опьянела,
И смертная борьба начлась,
При клике «Польска не згинела!» —

Ты руки потирал от наших неудач,
С лукавым смехом слушал вести,
Когда войска бежали вскачь
И гибло знамя нашей чести.

Но вот окончился Варшавы бунт,
Исчезло пламя в дыме.
Поникнул ты главой и горько возрыдал
Как жид об Иерусалиме».

Это диагноз и приговор на двести лет вперед. Последняя строчка это, конечно, не поэтический образ, а его надо понимать буквально. Плясал русский дурак вокруг пожара – и оказался, в конце концов, евреем без рода, без племени, и с нансеновской бумажкой вместо паспорта. Что хотел, то в результате своего идиотизма и получил.

cyganenokСовременный памятник маленькому Пушкину. Украинка, лежащая сзади цыганёнка, видимо няня «Арина Родионовна», которой никогда не было, и у которой национальный гений будто бы учился русскому языку и народной мудрости. (Ох уж эти интеллектуалы – всему их учить надо!)

О мыслях Пушкина я поговорю отдельно, а эту главу хочу закончить разбором «Памятника». Это стихотворение входит в обязательный набор школьного образования, и на его примере наглядно видно, насколько Пушкин сложнее, богаче и тоньше, чем это обычно представляется.

Начинается «Памятник» вполне хрестоматийно:

«Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастет народная тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит —
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык».

Это не что иное, как повторение современным языком стихотворения Державина, которое в свою очередь является вольным переводом Горация, выполненным неожиданно хорошо для примитивной стихотворной культуры русского 18 века, но всё равно безнадежно устаревшим:

«Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,
Металлов тверже он и выше пирамид;
Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,
И времени полет его не сокрушит.

Так! — весь я не умру, но часть меня большая,
От тлена убежав, по смерти станет жить,
И слава возрастет моя, не увядая,
Доколь славянов род вселенна будет чтить.

Слух пройдет обо мне от Белых вод до Черных,
Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал;
Всяк будет помнить то в народах неисчетных,
Как из безвестности я тем известен стал,»

arinaЕщё один вариант «Арины Родионовны», на этот раз в образе западноевропейской герцогини. Шпингалет-вундеркинд как бы выходит из её тела. На самом деле «Арина Родионовна» была ключницей и служанкой (няней) Пушкина в Михайловском, с нею он познакомился во взрослом возрасте. Старая сводня любила выпить и поставляла скучающему барину деревенских девок. Одну из них он обрюхатил и с приплодом отослал в другое имение. В конце концов, неумная популистская пропаганда дошла до степени исключительной и решила, что стихи Пушкина, посвящённые его родной бабушке Марии Алексеевне Ганнибал («Наперсница волшебной старины, друг вымыслов игривых и печальных»), посвящены пьяной уборщице и шутихе. (Кликабельно.)

Но следующее четверостишье Державина Пушкин не переписывает, а заменяет оригинальным текстом.

У Державина:

«Что первый я дерзнул в забавном русском слоге
О добродетелях Фелицы возгласить,
В сердечной простоте беседовать о Боге
И истину царям с улыбкой говорить».

У Пушкина:

«И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал».

Державин хвастается торжественными одами в адрес монархов, переложением проповедей и лёгким вольномыслием. Пушкин гордится помощью политическим заключённым (кстати, совершенно недостаточной в его положении), призывами к гражданской свободе и осуждением социального озлобления («пробуждение добрых чувств» в лексиконе поэта это, конечно, протест против «бунта черни»).

Далее у Державина идёт последнее четверостишие:

«О муза! возгордись заслугой справедливой,
И презрит кто тебя, сама тех презирай;
Непринужденною рукой неторопливой
Чело твое зарей бессмертия венчай».

И вот здесь Пушкин до основания разрушает своё стихотворение. «Александрийский столб» подрывается как башня 911 и медленно оседает в дыму и обломках:

«Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца;
Хвалу и клевету приемли равнодушно,
И не оспоривай глупца».

Оказывается, возвеличивание своей роли в поэтическом творчестве это глупость, похвальба политическими акциями, в общем, тоже. Вместо разрушенного столпа из камня и меди, встаёт столп света: награда творчества в самом творчестве, автор не должен спорить с теми, кто его не понимает, и не должен принимать в расчёт ни крики озлобления, ни дифирамбы.

В этом и награда русских. В чём успех русской литературы, русской литературной цивилизации? Да в том, что она есть, и это неслыханное счастье. Русские от рождения обладают великой филологической культурой, позволяющей им видеть и понимать всё. Таких культур на земле всего три: ещё английская (в метрополии) и французская. Русская, конечно, немного слабее. Но немецкая культура уже явно хуже, ещё хуже испанская и итальянская. Дальше просто смешно сравнивать.

Этим не нужно хвастаться. Но это надо понимать. Это понимание в 20 веке русские утратили. Но язык жив.



ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О ПУШКИНЕ - 1
I

Если позволительно говорить об истории русской мысли, то таковая может быть представлена в виде череды биографий. Совершенно невозможно говорить о развитии русской «национальной идеи», то есть о самостоятельном развитии духа. Впрочем, сомнительно, что это вообще возможно. Разве что история немецкой мысли XVIII-первой половины XX вв. может дать материал для убедительной стилизации подобного рода (примерно в том смысле, в котором геометрия послужила филологическим каркасом для этики Спинозы).
Можно говорить об истории мировой философии, потому что при таком масштабе исчезает даже планетарная привязка. Скорее всего, развитие философии у других разумных существ будет так же совпадать с нашим циклом, как развитие математики.

Но нация есть нечто слишком дробное, собственно это некоторая ошибка, отклонение от общемирового стандарта, индивидуальный «почерк». Отсюда вытекает неизбежность, но также и неизбежная двусмысленность любого национализма. Национализм – генерализация частности. Или, иными словами, сведение истории нации к индивидуальной биографии.

Постоянно воспроизводящийся сюжет русской жизни это столкновение русской личности, - слабой и артистичной, - с тусклой реальностью мировой периферии. В этом забавность, но также и трагичность судьбы русского человека. Во внешнем хаосе событий его жизни есть некоторая логика, и это логика всё более увеличивающихся неудач, которые самим фактом своего постоянного возрастания говорят о тенденции противоположенной - о грандиозном масштабе русской истории, её хрустальной наивности, просветляющей переусложнённую и излишне абстрактную духовную жизнь Западной Европы, и делающей, таким образом, и её более цельной. Неведомая сила создаёт и создаёт новые поколения русских личностей, иногда наделённых исключительными способностями, но эта же сила швыряет их о стену непонимания, азиатской косности и инерции. Чтобы сначала уничтожить, а затем обречь на загробный триумф в вечернем мире Европы.

Наверно именно это придает смысл бессмысленной русской истории: хаос и неудача русского мира оправдывается естественной драмой индивидуальной судьбы: имеющей начало, развитие, кульминацию и развязку. То есть меру.

Гоголь в статье 1835 года сказал, что «Пушкин это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет». Николай Васильевич всю жизнь питал пагубное пристрастие к нежинским риторическим фигурам, часто заводившим его не туда, куда надо, причём далеко. Однако довольно нелепая статья была написана в нужное время и, в общем, корявую фразу можно исправить до классической степени фундаментального обобщения:

«Пушкин это судьба гениальной русской личности в ближайшие двести лет».
II

Обстоятельства жизни Александра Пушкина известны хорошо и стали элементом национального образования. Излагая биографическую канву, обращу внимание на любопытные частности, обычно не замечаемые, и на некоторые события, официальная интерпретация которых неудовлетворительна.

Прадедом Пушкина был эфиоп Абрам Ганнибал, что всегда подчёркивается, и вполне справедливо: во внешности поэта угадываются африканские черты, эти же черты есть в его характере. Однако женой Абрама Ганнибала была шведка Кристина фон Шеберх, и западной крови в Пушкине ровно столько, сколько африканской. 75% - русская кровь, 12,5% - африканская, 12,5% - шведская. К этому можно добавить, что жена Пушкина, Наталья Гончарова, на 25% была немкой.

Любопытно, что и сам Пушкин, и его современники усматривали в доле африканской крови черту скорее западную. Во Франции белые колонисты, родившиеся в колониях, именовались креолами, а система пласажа позволяла усыновлять детей, рожденных от чёрных содержанок. Креолкой была жена Наполеона Жозефина Богарне, креолом считался французский поэт Эварист Парни, которому подражал молодой Пушкин. А современник Пушкина Дюма вообще был квартероном. Поэтому, делая комплименты матери Пушкина, поклонники именовали, её «прекрасной креолкой». Кстати, сам Абрам Ганнибал длительное время жил во Франции и получил там профессию военного инженера. То есть для русского глаза был скорее представителем западной цивилизации, «Обамой».

Мать Пушкина в молодости.

Поэтому в лицее Пушкину дали прозвище «Француз» в том числе из-за африканской крови. Но главное потому, что он французом и был. Дело не в совершенном владении французским языком, на котором он писал свои детские стихи, а в самом характере.

У маленького Саши было поведение французского школьника и типично французское остроумие. Он со смехом рассказывал, что его младший брат Николай, умерший в 6 лет, перед смертью показал ему язык. Когда старшая сестра поссорилась с матерью и заявила: «Повешусь, а прощения просить не буду», - Саша стал вбивать в стену гвоздь, чтобы сестренке было удобно вешаться.

Мать Пушкина в зрелом возрасте.

Как французы вели себя и родители: прохладное отношение к сыну маскировалось внешними проявлениями «самой дружеской симпатии», и дополнялось стремлением побыстрее сбагрить ребенка в интернат.

В общем пуркуа па, но это составляло разительный контраст с образом жизни родителей – богатых и безалаберных помещиков, не умеющих управлять хозяйством, бестолково тратящих деньги, содержащих 15 человек дворни – лентяев и бездельников, и отдавших имения на откуп ворам-управляющим.

Подобное великолепие должно было уравновешиваться старомосковской задушевностью а ля семейство Ростовых, но задушевности не было.

Отец Пушкина был человеком совершенно ничтожным. Невозможно поверить, что это не ироничная стилизация, написанная через сто лет, а портрет с натуры. Тут прекрасно всё – одежда, рукопись в руках, стол писателя с перьями, собака, цилиндр. Это готовый Козьма Прутков.

Дело в том, что Сергей Львович, как и его брат Василий, принадлежали к межеумочному поколению людей, вполне культурных, но живущих в стране, где культура находилась ещё в стадии формирования. Они были вынуждены говорить по-французски просто потому, что в русском ещё не было понятийного аппарата для выражения сложных чувств и мыслей. Русский язык только предстояло доделать. С этой задачей их сын и племянник справился блестяще, в том числе потому, что, благодаря французскому, был в положении русского человека конца 19 века. За Пушкиным была великая французская литература, которую он читал не как иностранец, а как француз. И которая дала ему лексику, строй мыслей, привычки, даже повадки. Именно потому, что он был человеком совершенно культурным, по своей культуре он не был русским. С нашей точки зрения, - то есть с точки зрения людей, прошедших пушкинскую школу.

Пушкин сказал в 1825 году:

«Русский метафизический язык находится у нас еще в диком состоянии. Дай бог ему когда-нибудь образоваться наподобие французского (ясного точного языка прозы — т. е. языка мыслей)».

Французский тогда был языком межнационального общения европейцев, а уровень развития французской литературы, а равно сопутствующей промышленности, лет на 50 обгонял Германию и Англию (не говоря о других странах). Знающий французский язык мог также читать достаточно хорошие переводы немцев и англичан, и следить за общеевропейским литературным процессом по блестящей парижской критике.

Братья Пушкины (Сергей и Василий) отличались галломанией даже на общем российском фоне того времени. И у того, и у другого была большая библиотека французских книг и склонность к французской болтовне. В доме Сергея Львовича ставились домашние спектакли на французском языке, с чего маленький Саша и начал своё приобщение к литературным занятиям.

Дядя Пушкина говорил как француз, одевался как француз, выглядел как француз и вел себя как француз. В отличие от брата, он был неплохим литератором второго плана, имеющим хорошие литературные знакомства. Большая часть его произведений – полупорнографические стихи в духе Пирона. Именно Василий Львович привёз Александра из Москвы поступать в Лицей.

В эту эпоху возникла знаменитая французская поговорка: «поскреби русского – и увидишь татарина». Русских надо было именно скрести, потому что внешне они часто производили впечатление больших французов, чем сами французы. В этом было их отличие от образованных немцев или англичан, которые хорошо зная французский, всё-таки говорили на нём как немцы или англичане. Но если немцы и англичане были носителями общеевропейской культуры, пускай с налётом провинциализма, то за душой у тогдашних русских не было ничего. Ноль.

Вы говорите с человеком, он вам твердит зады современной культуры – удачно и к месту. Постепенно вы замечете, что он повторяется. Говорите про климат – он про глобальное потепление, вы про кинематограф - он про политкорректность, вы про террористов - он про мультикультуризм. Далее идёт экология, холокост, полёты на Марс, покемоны. Ещё дальше – ноль. Всё правильно, всё не вызывает отторжения и изобличает человека культурного, но любые попытки выйти за пределы элементарного тезауруса натыкаются даже не на раздражение, а на растерянность. У человека нет слов.

Бон мо пушкинского светского общества: «Скажите, NN глупа или нет? – Не знаю, я говорил с ней на французском».

У Пушкина были плохие отношения с семьёй. Отец был холоден, мать его не любила, сестра вместе с мужем считала конкурентом в претензиях на наследство. У него были хорошие отношения с братом Львом.

По иронии судьбы, как это обычно и бывает, брат Пушкина, добрый, но абсолютно заурядный человек, обладал поэтической внешностью. Александр выглядел как злая карикатура на голубоглазого и светловолосого херувима, и, вдобавок, мать имела жестокость судить о сыновьях исключительно по их внешности. Лев был любимчиком, а Саше всякое лыко ставили в строку. Нельзя сказать, что мать была к нему просто равнодушна. Она его ненавидела, успехи Александра ее бесили и заставляли ещё больше любить (и жалеть) младшего сына.

23-летний Пушкин написал 17-летнему Льву развёрнутое письмо старшего брата, где учил его жизни. На французском языке, и со стилистическими фигурами:

«Тебе придется иметь дело с людьми, которых ты еще не знаешь. С самого начала думай о них всё самое плохое, что только можно вообразить: ты не слишком сильно ошибешься. Не суди о людях по собственному сердцу, которое, я уверен, благородно и отзывчиво и, сверх того, еще молодо; презирай их самым вежливым образом: это — средство оградить себя от мелких предрассудков и мелких страстей, которые будут причинять тебе неприятности при вступлении твоем в свет.

Будь холоден со всеми; фамильярность всегда вредит; особенно же остерегайся допускать ее в обращении с начальниками, как бы они ни были любезны с тобой. Они скоро бросают нас и рады унизить, когда мы меньше всего этого ожидаем.

Не проявляй услужливости и обуздывай сердечное расположение, если оно будет тобой овладевать; люди этого не понимают и охотно принимают за угодливость, ибо всегда рады судить о других по себе.

Никогда не принимай одолжений. Одолжение чаще всего — предательство.— Избегай покровительства, потому что это порабощает и унижает.

Я хотел бы предостеречь тебя от обольщений дружбы, но у меня не хватает решимости ожесточить тебе душу в пору наиболее сладких иллюзий. То, что я могу сказать тебе о женщинах, было бы совершенно бесполезно. Замечу только, что чем меньше любим мы женщину, тем вернее можем овладеть ею…

Никогда не забывай умышленной обиды,— будь немногословен или вовсе смолчи и никогда не отвечай оскорблением на оскорбление.

Если средства или обстоятельства не позволяют тебе блистать, не старайся скрывать лишений; скорее избери другую крайность: цинизм своей резкостью импонирует суетному мнению света, между тем как мелочные ухищрения тщеславия делают человека смешным и достойным презрения.

Никогда не делай долгов; лучше терпи нужду; поверь, она не так ужасна, как кажется, и во всяком случае она лучше неизбежности вдруг оказаться бесчестным или прослыть таковым.

Правила, которые я тебе предлагаю, приобретены мною ценой горького опыта. Хорошо, если бы ты мог их усвоить, не будучи к тому вынужден. Они могут избавить тебя от дней тоски и бешенства».

В этих словах, вероятно, есть резон. Пожалуй, они даже отражают жизненную позицию Пушкина, которой он неудачно пытался следовать (как сказал Вяземский – «вбил себе в голову»).

Но, в общем, эта французская трескотня не имеет никакого отношения к реальности. Лев не мог принять подобный жизненный урок, потому что был добродушным бонвиваном. А если бы он этот урок принял, то первым делом от этого пострадал бы его старший брат, вовсе не стремящийся увидеть во Льве холодного эгоиста. Лев начал с того, что показал письмо знакомым, чем поставил Александра в неудобное положение. А потом провалил денежные поручения брата, использовав полученные деньги по своему усмотрению и сделав всеобщим достоянием рукописи стихов, которые он должен был отдать в публикацию.

По-французски же всё было правильно.
III

С 1811 по 1817 год Пушкин учился в только что основанном Царскосельском лицее. По своему типу это учебное заведение больше всего напоминало Смольный институт благородных девиц. С учениками нянчились, они находились в полной изоляции от родителей, это было единственное заведение, где мальчиков не пороли. Учебная программа Лицея была оторвана от жизни, упор делался на гуманитарные предметы, включая стихосложение и рисование. Главное, учеников не отпускали к родителям даже на каникулы. В дальнейшем режим был смягчён, а педагоги приобрели необходимый опыт. Но, в общем, пушкинский лицей выпустил «институток». Неудивительно, что они мерли как мухи, и к 1837 году из 30 выпускников умерло 9.

Лично Пушкин был человеком умным, к тому же из-за «креольства» быстро созрел, и к концу учёбы ни в грош не ставил директора Лицея Энгельгардта. Энгельгардт дал следующую письменную характеристику почти 16-летнему Пушкину:

«Высшая и конечная цель Пушкина – блестеть, и именно поэзией; но едва ли найдет она у него прочное основание, потому что он боится всякого серьезного учения, и его ум, не имея ни проницательности, ни глубины, совершенно поверхностный, французский ум. Это еще самое лучшее, что можно сказать о Пушкине. Его сердце холодно и пусто: в нем нет ни любви, ни религии; может быть, оно так пусто, как никогда еще не бывало юношеское сердце. Нежные и юношеские чувствования унижены в нем воображением, оскверненным всеми эротическими произведениями французской литературы, которые он при поступлении в лицей знал почти наизусть, как достойное приобретение первоначального воспитания».

Пушкин дал бы следующую характеристику Энгельгардту:

«Высшая и конечная цель Энгельгардта – устроение материального благополучия своей семьи путём образцовой службы в казенном заведении. Обладая однобоким и неподвижным умом немецкого педанта, он стремится вести задушевные беседы со своими воспитанниками, не принимая в расчёт того, что они взрослеют, а кроме того сильно отличаются между собой по степени развития. Что годится для одного, у другого вызывает усмешку. Нельзя вести высоконравственные беседы, и одновременно шарить по личным вещам, подслушивать разговоры и вскрывать личную переписку. Что позволительно тупоголовому немцу, не должно быть основанием деятельности серьёзного воспитателя».

Но французский ум Пушкина в условиях «институтского» ограничения информации был беспомощным и делал логически правильные умозаключения на основании фрагментов реальности, произвольно вырванных из контекста жизни. Не говоря о том, что умозаключений часто и не было. Были риторические фигуры, взятые «на вырост» из другой культуры.

Прилежная институтка должна играть на клавикордах и вышивать крестиком. А что должен делать прилежный «институт»? Очевидно, пить, играть в карты, ходить по борделям, стрелять из пистолета и фехтовать. Всё это молодой Пушкин делал с большим усердием, избрав в учителя гусар, казармы которых находились поблизости от лицея.

В общем, в подобном поведении была своя логика, только в этой логике зияли пробелы. Для Пушкина гусары были эпическими персонажами, быть гусаром было круто и весело. Вероятно это была правда. Но не вся правда.

Пушкин был совершенное дитя, гусары стали водить его по публичным домам, где проституток он воспринимал как взрослых женщин, которые ему достались за деньги. С тетенькой можно было делать что угодно. Сказать встань на стол – она встанет. Сказать залезь под стол – она залезет. Это было очень забавно. Проститутки отвечали на его вопросы, этими вопросами он доводил их до слёз. Просил рассказать хистори, потом уговаривал бросить бордель, давал на это деньги (спьяну). Протрезвев, всё забывал.

Вот мой Онегин на свободе;
Острижен по последней моде,
Как dandy лондонский одет -
И наконец увидел свет.

Начав взрослую жизнь, Пушкин тут же собрал букет венерических заболеваний – к счастью вовремя вылеченных. Александр усиленно изображал себя любителем выпить, тогда как особого пристрастия к вину у него не было, к тому же опьянев, он становился невыносим.

В карты он нормально играть так и не научился, проигрывая всё, вплоть до рукописей «Евгения Онегина» и сборника стихов об одном экземпляре, на издание которого уже была объявлена подписка. Если его не обирали до нитки, то только потому, что использовали как живца для заманивания более крупных клиентов. Именно картёжники финансировали его поездку на Кавказ в конце 20-х – с целью потрошения местных игроков.

Пушкин волочился за замужними дамами, но это приводило к смешным и нелепым историям. Обладая уродливой внешностью, он справедливо играл от противного: одевался в нелепые костюмы, стригся наголо, ходил в гигантских шароварах и прозрачных панталонах, носил фески и рассказывал небылицы об амурных успехах. Но Байрона из него не получалось. Молодого Пушкина любят изображать в виде формановского Моцарта, но скорее это смесь Бетховена и героя «Заводного апельсина».

Герой «Заводного апельсина» создал банду, которая ходила в белой одежде с бронированными подгузниками, носила котелки и трости, клеила на один глаз накладные ресницы и пила морковный сок молоко. Молоко называли по-русски, вообще сленг членов организации наполовину состоял из русских слов, включая как безобидные «руки» «ноги», так и матерную ругань. Глава банды, обладая деструктивным поведением, тем не менее, был фанатом Бетховена, особенно его девятой симфонии. Когда его «вылечили», он также потерял дар понимания музыки, и Бетховен стал вызывать у него рвоту.
Главное, Пушкин совершенно не разбирался в людях, поэтому легко становился жертвой розыгрышей и обманов. Во время южной ссылки (1820-1824) он нашел себе «друга» - Александра Раевского. Раевский был любовником графини Воронцовой, жены царского наместника и начальника Пушкина. Воронцова с помощью Раевского разыграла поэта, тот стал открыто ухаживать, она жаловалась мужу и тем самым маскировала очень серьёзную связь с Раевским (у них был общий ребёнок). Интрига привела к печальным последствиям: по настоянию разгневанного Воронцова режим опалы изменился: из крупного европейского города Пушкина выслали в деревенскую глушь. На юге России Пушкин мог совершать длительные путешествия, из Михайловского не мог выехать даже в ближайший Псков и, не умри Александр I, просидел бы там крепко лет десять.



В2. ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О ПУШКИНЕ - 2

Художник пытается изобразить убийство Петром Каховским генерала Милорадовича, будто бы прибывшего уговаривать восставших декабристов. (Кликабельно.)
IV (Отступление про декабристов)

События междуцарствия 1825 года изучены крайне плохо. До 1917 года это была государственная легенда, затверженная до стадии суры корана. Из-за потрясающей абсурдности она вообще не подлежит какому-либо анализу. Мол, было так. А почему, как – не ваше дело. После 1917 года получилось ещё хуже: Россия перестала быть самостоятельным государством, а доставшаяся в наследство интерпретация «восстания» послужила элементом Краткого курса ВКП(б) – плюсового (от создания партии до современности) и минусового (от мальчика из пещеры Тешик-Таш до создания партии). ( Свернуть )
Сколько можно судить по внешней фактографии, события разворачивались следующим образом.

19 ноября 1825 года умер Александр I. Императором стал его наследник, цесаревич Константин. Ему присягли члены императорской фамилии, правительство, гвардия, началось печатание официальных бланков с его титулом.

Константин I

Проблема заключалась в том, что Константин одновременно являлся (де факто) польским королём. У него был свой двор в Варшаве и отдельная польская армия. Он был также женат на польской аристократке. Прибытие нового императора в Петербург означало, что туда же прибудет варшавский аппарат и составит костяк новой администрации. С другой стороны, армия Константина (опора его власти) останется в Польше.

Петербургские Романовы – вдова Павла I Мария Федоровна (66 лет) и её младшие дети Николай (29 лет) и Михаил (27 лет), были настроены против Константина (46 лет), но формально не могли ничего поделать. 47-летний Александр I умер слишком внезапно (и, добавим, при невыясненных обстоятельствах).

В этих условиях начался торг и импровизации. Между варшавским и петербургским двором стал курсировать младший Романов - Михаил. В Петербурге, признав императором Константина I, одновременно потребовали его немедленного прибытия в Петербург, хотя требовать от самодержца никто ничего не мог.

У Павла I родилось два сына, потом шесть дочерей, потом ещё два сына. Между первой и второй парой сыновей была разница в 17 лет. На этой картине изображено четыре императора: в центре Павел, слева Александр I и Константин I, рядом с матерью-императрицей Николай I. Рядом с Павлом I младший сын Михаил. Он наиболее близок к отцу не случайно. Это единственный ребенок Павла, родившийся после его восшествия на престол (т.е. «порфирородный»), что не давало прямого наследования, но имело особое династическое значение.

Вероятно, Константин соглашался передать общероссийский трон Николаю с условием практически полной независимости Польши, включая прирезку ряда восточных территорий, аннексированных Россией. При этом сам Константин официально короновался бы королём Польши, но оставался вассалом русского царя.

Интересные переговоры были прерваны 13 декабря, когда на заседании Госсовета Николай внезапно объявил, что он император и уже является императором с даты смерти Александра I. Константина I нет, и не было. На 14 число была назначена "переприсяга" гвардии.

С самого начала Александра и Константина воспитывали как своеобразный тандем. В нарушение правил они были оба провозглашены наследниками («цесаревичами»). На этой картине в аллегорической форме представлен проект решения «восточного вопроса». Саша разрубает гордиев узел, а Костя водружает православный стяг Константинополя.

Тандем сохранялся вплоть до начала царствования Александра, и продолжился далее, так как, после воцарения бездетного старшего брата, Константин остался наследником престола.

14 декабря доверенное лицо Константина I военный генерал-губернатор Петербурга Милорадович решил подавить восстание. Учитывая, что Николай I не предпринимал пока каких-либо репрессивных мер, речь шла тоже о демонстрации силы. Гвардия отказалась присягать Николаю, и ряд её частей вышел на Сенатскую площадь. Предполагалось, что в этой ситуации Николай отыграет назад и торг продолжится.

Ещё одна версия убийства Милорадовича. На этот раз его убивает не джентльмен в штатском, а трудящийся.

Николай I, однако, моментально убил Милорадовича (затем свалив убийство на «декабрьских заговорщиков») и блокировал части, намеревающиеся присоединиться к выступившим. После этого операция устрашения (и тем более вооружённого подавления мятежа) потеряла смысл, но поскольку у константиновцев теперь не было командира и они сами слабо понимали что происходит (был просто отдан приказ по военным ложам), войска продолжали стоять на площади. Не было человека, способного отдать приказ разойтись. К вечеру константиновцы были разогнаны выстрелами пушек. Начались аресты.

Иными словами:

1. Николай I и был декабристом, совершившим государственный переворот 14.12.1825 года.

2. Представителям военного масонства, выступившим на защиту законного императора, задним числом приписали ниспровержение монархии, и даже замыслы убийства всей императорской семьи. Для этого использовалась ничего не значащая либеральная риторика масонских лож, характерная для царствования Александра I (прозванного Пушкиным «якобинцем на троне»), а также материалы следствия, проводившегося с заранее предопределенным результатом.

Ещё одна художественная версия убийства Милорадовича. На этот раз стреляет калика перехожий с котомкой. Как это ни парадоксально, это наиболее правдоподобный вариант (стреляли, правда, в спину). Вокруг Милорадовича была толпа, кто стрелял, никто не видел. На следствии вину на себя взял Каховский, но его показания настолько фантастичны, что не выдерживают никакой критики. Кроме всего прочего в этот день несчастный умудрился убить командира лейб-гвардии Гренадерского полка, пожить в гостинице и подарить случайному человеку окровавленный кинжал на память. По официальной версии Милорадович появился на Сенатской площади спонтанно, по приказу случайно наткнувшегося на него Николая I, а перед смертью зачем-то отдал Николаю свою шпагу, которую ему вручил Константин (то есть сдался), отпустил всех крестьян на волю (лишил семью наследства) и… попросил помиловать Каховского, которого он опознал на площади как сына своего сослуживца (то есть Каховский в него не только не стрелял, а его по просьбе самой жертвы надо отпустить). Каховский после ареста был под личной опекой Николая, а перед смертью четверо других осуждённых не подали ему руки.

Выставление событий 14 декабря в виде попытки полоумной революции а ля Франция 1789 было крайне важно и для Николая, и для Константина. Константин таким образом открещивался от неудачных легитимистов, изображая их сборищем сумасшедших и санкюлотов, использовавших его имя (без его ведома) для своих никому не понятных целей. А Николай представлял безжалостный расстрел гвардии (!) восстановлением законного порядка.

В результате, к началу 1826 года всё вернулось в состояние статус кво, с той только разницей, что императором был не Александр, а Николай, а наследником престола - не Константин, а Михаил.

Александр I скоропостижно скончался в Таганроге от крымской лихорадки. Болезнь началась с того, что государь стал бриться, случайно порезался и упал в обморок. Супруга, действительно тяжело болевшая, скончалась через полгода на пути из Таганрога в Петербург. На гравюре показано, как ангелы поднимают её в рай, а в раю её уже ждет незабвенный супруг. В римской тоге и рядом с Петром I.

Окончанием смуты следует считать объявление приговора декабристам и коронацию в Москве, куда, наконец, прибыл Константин. Это лето 1826 года. Современники отмечали, что Константин «понуро брёл» рядом с Николаем. Уезжая из Москвы, он сказал, что был на собственных похоронах.

Тем не менее, Константин сохранил своё влияние в Польше, и добился, чтобы там не велось настоящее следствие по делу 14 декабря. Несомненно, он же настоял на том, чтобы польско-украинский состав декабристов был скрыт (поляками и украинцами там было ¾). Более того, Константин даже укрепил власть, официально заняв пост наместника Польши.

Вообще, с точки зрения этнической, борьба между Константином и Николаем была борьбой «славян» (то есть поляков и недостаточно русифицированных украинцев) и «немцев» (прибалтийских немцев и шведов). Для формирующейся русской нации победа николаевцев была более предпочтительной. Что и показали дальнейшие события.
V

Летом 1824 года Пушкина выслали в родовое имение Михайловское, где он встретил от отца стандартный французский прием. Первым делом Сергей Львович договорился с тайной полицией, что будет стучать на бесконечно любимого сына. Вторым делом, начал плакать, что общение с бесконечно любимым сыном как бы бросает тень на незапятнанную репутацию отца, доселе ничем не скомпрометированную. И, наконец, третьим делом, спровоцировал с сыном публичный скандал, после чего заявил соседям-помещикам, что сын его избил и грозится убить. После этого французский папА, выполнив свой гражданский долг, уехал в Москву, и с сыном не встречался. Разумеется, до тех пор, пока Пушкин не удостоился монаршьего расположения. После этого прошедший французскую науку Сергей Львович стал громко хвалить стихи великого поэта и хвастаться своим отцовством. А потом и клянчить деньги – но это уже черта скорее русская.

Жить в Михайловском было довольно тоскливо, Александр Сергеевич стал рассылать просьбы о прощении и о дозволении выехать за границу, для чего придумал смертельно больную ногу. Императорскому величеству было благоугодно всемилостивейшее разрешить выехать для операции ноги в Псков.

Понятно, что весть о смерти Александра и воцарении Константина была принята Пушкиным с восторгом. Он писал в письме за десять дней до 14 декабря:

«Как верный подданный, должен я, конечно, печалиться о смерти государя; но, как поэт, радуюсь восшествию на престол Константина I. В нем очень много романтизма; бурная его молодость, походы с Суворовым, вражда с немцем Барклаем напоминают Генриха V. — К тому ж он умен, а с умными людьми все как-то лучше; словом, я надеюсь от него много хорошего. Как бы хорошо было, если бы нынешней зимой я был (в Петербурге)».

Конечно, Пушкин пересаливает, зная, что его переписка вскрывается, но явно надеется на амнистию.

Сведения о восстании декабристов вызвали у Пушкина ужас, но не потому, что он был причастен к «заговору», а из опасений, что под горячую руку начнут мести всех.

Выждав месяц-полтора и убедившись, что никто по его душу не пришёл, Пушкин пишет письмо Жуковскому:

«Вероятно правительство удостоверилось, что я заговору не принадлежу и с возмутителями 14 декабря связей политических не имел, – но оно в журналах объявило опалу и тем, которые, имея какие-нибудь сведения о заговоре, не объявили о том полиции. Но кто же кроме правительства и полиции не знал о нем? О заговоре кричали по всем переулкам, и это одна из причин моей безвинности… Кажется, можно сказать царю: ваше величество, если Пушкин не замешан, то нельзя ли наконец позволить ему вернуться?»

В этом же письме Пушкин гарантирует собственную лояльность и готов заключить с правительством условия, на основании которых его бы могли выпустить в Петербург. На что Жуковский советует выждать несколько месяцев и пока не напоминать о себе без нужды.

Действительно, как только всё утряслось (декабристов повесили и сослали, и началась подготовка к коронационным торжествам), Пушкина внезапно доставили в Москву. Николай имел длительную беседу с поэтом, остался ею доволен, и заявил, что «беседовал с умнейшим человеком России». Николай стал личным цензором Пушкина (колоссальная привилегия в абсолютистском государстве), и приставил к нему шефа жандармов Бенкендорфа, ранг которого заранее исключал ор и мелочные придирки. Александр Сергеевич и Александр Христофорович по мере необходимости вежливо беседовали и решали возникшие вопросы. В основном речь шла о просьбах и претензиях Пушкина. Когда он сватался к Гончаровой, будущая тёща крайне недоверчиво отнеслась к ухаживаниям «опасного вольнодумца». Пушкин попросил Бенкендорфа написать для Гончаровых своеобразное рекомендательное письмо, и тут же его получил:

«Я имел счастье представить Императору письмо, которое вам угодно было мне написать 16 числа сего месяца. Его Императорское Величество, с благосклонным удовлетворением приняв известие о вашей предстоящей женитьбе, удостоил заметить по сему случаю, что Он надеется, что вы, конечно, хорошо допросили себя раньше, чем сделать этот шаг, и нашли в себе качества сердца и характера, какие необходимы для того, чтобы составить счастье женщины, - и в особенности такой милой, интересной женщины, как m-lle Гончарова.

Что касается вашего личного положения по отношению к правительству, - я могу вам только повторить то, что уже говорил вам столько раз; я нахожу его совершенно соответствующим вашим интересам; в нем не может быть ничего ложного или сомнительного, если, разумеется, вы сами не пожелаете сделать его таковым. Его Величество Император, в совершенном отеческом попечении о вас, милостивый государь, удостоил поручить мне, генералу Бенкендорфу, - не как шефу жандармов, а как человеку, к которому Ему угодно относиться с доверием, - наблюдать за вами и руководительствовать своими советами; никогда никакая полиция не получала распоряжения следить за вами. Советы, которые я вам от времени до времени давал, как друг, могли вам быть только полезны, - я надеюсь, что вы всегда и впредь будете в этом убеждаться.- В чем же то недоверие, которое будто бы можно в этом отношении найти в вашем положении? Я уполномочиваю вас, милостивый государь, показать это письмо всем тем, кому, по вашему мнению, должно его показать».

Чем руководствовался Николай, прощая опального поэта? Конечно, это был широкий жест, рассчитанный на увеличение своей популярности: «Старая власть поэта сослала, новая вызволила из ссылки и приблизила». Особенно выгодно это выглядело на фоне недавних репрессий, и здесь мы находим более глубокую причину действий Николая (этот человек никогда не руководствовался чувствами, да к тому же был чужд литературы).

Юный Николай чем-то похож на Пушкина (кстати, Лицей первоначально задумывался как учебное заведение для Николая). На многие вещи они смотрели одинаково. Николай был, несомненно, человеком французской культуры, хотя и с налётом тевтонской дубоватости. В подростковом возрасте он составил шутливое завещание (разумеется, на французском языке), где среди прочих были следующие пункты: «Совсем не обладая средствами, имея лишь 2 рубля и 80 копеек серебром, я завещаю их черти кому»; «пусть из моей кожи сделают барабан для Измайловского полка»; «завещаю себя заморозить, а потом похоронить в могиле с нашатырем». Завещание заканчивалось так: «А теперь я вынужден, откланяться и уйти в другой мир, вы можете передать письма, однако, прошу не обременять меня посылками, поскольку мой экипаж будет слишком маленьким». Примечательно, что Николя ошибся и вместо «копеек» написал «су» (мелкая французская монета того времени).

У Николая не было ничего личного к декабристам, потому что он прекрасно понимал, что никаких декабристов не было. Была сеть кружков по интересам, большей частью оформленная в виде масонских лож, переведенных указом Александра I в полулегальное положение. На этом фоне существовало несколько конспираций – например филоэллинов, инспирированных русской тайной полицией. Или «славян», находящихся под эгидой Константина I. Все эти люди вошли в конфронтацию с Николаем не по своей воле, а в силу династических обстоятельств. Как писал укрывшийся в Англии Николай Тургенев:

«Я всегда почитал общество более шуточным нежели сериозным занятием… Могут спросить меня: но зачем все эти тайные общества, если ты видел, что это вздор? Что могу я отвечать на это? Иные для развлечения играют в карты, иные пляшут, иные играют в жмурки, иные собираются в разговорах проводить время. Я принадлежу к числу сих последних. Что теперь из этих разговоров делают преступление – мог ли я это предвидеть?»

Реально «декабристами» были поляки – религиозные фанатики, готовые по первому свистку выкалывать глаза и резать всех, на кого укажет «верховная хунта». На Украине накал зверства был слабее на два порядка. Местные «славяне» могли вяло поддержать польских инсургентов и организовать несколько локальных выступлений. Ещё на два порядка было слабее в Петербурге. Эти могли сделать то, что сделали – встали строем и попросили прочесть их петицию в Госсовете. А в Москве сидели грибоедовские персонажи – Репетилов давал шутовские характеристики совершенно реальным людям.

Но именно поляков, прикрываемых Константином, в 1825-1826 году трогать было нельзя. А тогда зачем всё? Вот Николай и указал следственной комиссии: «Не искать виновных, но каждому дать возможность оправдаться». Режим сосланных декабристов был очень мягким, в дальнейшем условия наказания несколько раз смягчались. Родственников декабристов старались не ограничивать в правах.

В этой обстановке Николай рассчитывал, что Пушкин будет главным ходатаем по делу декабристов, что даст возможность властям проявлять разумную гуманность и постепенно восстанавливать отношения с либеральной оппозицией.

Пушкин этой роли совершенно не понял и поставил себя в двусмысленное положение. Он как щенок набросился на Николая и измазал его своими слюнями.

Прибытие Пушкина в Москву произвело фурор, поэт оказался на вершине своей популярности. Со времен «Руслана и Людмилы» (1820) Пушкин был самым популярным поэтом России, ссылка добавила ему венец опального правдолюбца, и вот после страшного междуцарствия поэт появился в Москве. Это было нечто невероятное:

«Впечатление, произведенное на публику появлением Пушкина в московском театре, после возвращения из ссылки, может сравниться только с волнением толпы в зале Дворянского собрания, когда вошел в нее А. П. Ермолов, только что оставивший кавказскую армию. Мгновенно разнеслась по зале весть, что Пушкин в театре; имя его повторялось в каком-то общем гуле; все лица, все бинокли обращены были на одного человека, стоявшего между рядами и окруженного густою толпою».

Начались попойки, неизбежные карты и «рассеянный образ жизни». Но в отличие от прошлого царствования Пушкин стал публично поднимать тосты за государя императора, а потом и писать проправительственные вирши:

Нет, я не льстец, когда царю
Хвалу свободную слагаю:
Я смело чувства выражаю,
Языком сердца говорю.

Его я просто полюбил:
Он бодро, честно правит нами;
Россию вдруг он оживил
Войной, надеждами, трудами.

О нет, хоть юность в нем кипит,
Но не жесток в нем дух державный:
Тому, кого карает явно,
Он втайне милости творит.

Текла в изгнаньe жизнь моя,
Влачил я с милыми разлуку,
Но он мне царственную руку
Простер — и с вами снова я.

Во мне почтил он вдохновенье,
Освободил он мысль мою,
И я ль, в сердечном умиленье,
Ему хвалы не воспою?

Николай, будучи цензором Пушкина, запретил эти стихи к публикации, сочтя их признаком дурного тона.

Ничтожный Языков совершенно правильно написал:

«Стихи Пушкина «К друзьям» – просто дрянь. Этакими стихами никого не выхвалишь, никому не польстишь, и доказательством тонкого вкуса в ныне царствующем государе есть то, что он не позволил их напечатать».

С этого времени начинается всё увеличивающаяся деградация пушкинской популярности. Странно сказать, но Пушкин навсегда остался человеком александровского времени, в николаевской России он медленно, но верно превращался в анахронизм.
VI

Согласно декабристскому мифу, начало которому положил Герцен:

«Люди, с которыми в двадцатых годах расправился Николай, были, в точном значении слова, умственным цветом нации: их вдохновение и труд обещали русской культуре богатые плоды впереди. В начале двадцатых годов, до рокового 14 декабря 1825 года, на собраниях научных и литературных обществ, в редакциях альманахов и журналов, в аудиториях Московского университета деятельно, бодро и молодо звучали голоса будущих декабристов - поэтов, критиков, историков, физиков, преобразователей флота, мореплавателей и путешественников. После разгрома восстания умственная температура образованного русского общества заметно понизилась: Николай и его жандармерия изъяли из культурной жизни столиц передовой отряд литераторов и ученых».

Тем не менее, никаких «передовых учёных» среди декабристов не было, и начало николаевской эпохи ознаменовалось как раз резким повышением интеллектуальной температуры. 1825 год это завершение русского 18 века и последний рецидив эпохи дворцовых переворотов. Декабристы били друг другу пощёчины на очных ставках, Бестужев-Рюмин сидя в каменном мешке в кандалах дошёл до тюремных панегириков человеколюбию Николая I. Всё это гиштории времен очаковских и покоренья Крыма после декабристов ушли в прошлое.

В нравственной жизни русского общества, и так очень динамичной, произошло два колоссальных скачка. Первый это царствование Екатерины Великой, после которой государственные перевороты были ещё возможны, но стала невозможна их «детская непосредственность». Убийцы Павла I своё дело сделали, но прекрасно понимали, что это преступление. Виват никто не кричал, бокалы об пол не бил. Второй скачок это царствование Александра I, после которого нелегитимность была приравнена к нелегальности. Фактически 1825 год был coup d'État, но оформленным И С ТОЙ, И С ДРУГОЙ СТОРОНЫ в виде легальной передачи власти. Иначе было уже невозможно.

Николай I в начале своего царствования

Точно так же «люди Александра» принципиально отличалось от «людей Николая», хотя между ними могла быть разница всего в десятилетие. При Александре «мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь», при Николае люди были при деле.

Младший родственник Дельвига вспоминал свои впечатления от встречи с 30-летними лицеистами:

«Раз вздумалось Пушкину, Дельвигу, Яковлеву и нескольким другим их сверстникам по летам показать младшему поколению, т. е. мне 17-летнему и брату моему Александру 20-летнему, как они вели себя в наши годы, и до какой степени молодежь сделалась вялою сравнительно с прежней. Была уже темная августовская ночь. Мы все зашли в трактир на Крестовском острове; с нами была и жена Дельвига. На террасе трактира сидел какой-то господин совершенно одиноким. Вдруг Дельвигу вздумалось, что это сидит шпион и что его надо прогнать. Когда на это требование не поддались ни брат, ни я, Дельвиг сам пошел заглядывать на тихо сидевшего господина то с правой, то с левой стороны, возвращался к нам с остротами насчет того же господина и снова отправлялся к нему. Брат и я всячески упрашивали Дельвига перестать этот маневр. Что, ежели этот господин даст пощечину? Но наши благоразумные уговоры ни к чему не повели. Дельвиг довел сидевшего на террасе господина своим приставаньем до того, что последний ушел. Если бы Дельвиг послушался нас, то, конечно, Пушкин или кто-либо другой из бывших с нами их сверстников по возрасту заменили бы его. Тем страннее покажется эта сцена, что она происходила в присутствии жены Дельвига, которую надо было беречь, тем более, что она кормила своею грудью трехмесячную дочь. Прогнав неизвестного господина с террасы трактира, мы пошли гурьбою по дорожкам Крестовского острова, и некоторые из гурьбы приставали разными способами к проходящим мужчинам, а когда брат Александр и я старались их остановить, Пушкин и Дельвиг нам рассказывали о прогулках, которые они по выпуске из лицея совершали по петербургским улицам, и об их разных при этом проказах, и глумились над нами, юношами, не только ни к кому не придирающимися, но даже останавливающими других, которые десятью и более годами нас старее. Я решительно удостоверяю, что они не были пьяны, а просто захотелось им встряхнуть старинкою и показать ее нам, молодому поколению, как бы в укор нашему более серьезному и обдуманному поведению. Я упомянул об этой прогулке собственно для того, чтобы дать понять о перемене, обнаружившейся в молодых людях в истекшие десять лет».

Лицеисты дразнят немца-булочника. Рисунок однокашника Пушкина.

О разнице между двумя царствованиями можно судить по судьбе Сперанского. Гениальный манипулятор Александр сначала наделил его большими полномочиями, достигшими максимума в период франко-русского альянса. Сперанский сыграл огромную роль в развитии российского государственного аппарата, но в 1812 году, незадолго до начала вторжения Наполеона, был снят со всех постов и отправлен в ссылку. Через несколько лет он стал губернатором удалённой губернии, потом генерал-губернатором Сибири, а закончил свою карьеру в комиссии по военным поселениям, где трудился рука об руку с глуповатым Аракчеевым.

В этих перемещениях была своя неевклидова логика. Например, Александр прекрасно понимал, что каждая реформа Сперанского в отдельности очень полезна для государства, но корпус реформ в целом неумолимо втягивает Россию в эру конституционного правления, к чему население совершенно не готово. Это понимал и Наполеон, усердно хваливший Сперанского перед Александром. Наполеон считал себя гениальным дипломатом, но не заметил, что его русский друг говорит по-французски гораздо лучше. Звездный час Сперанского накануне 1812 года был иллюминацией для наивного корсиканца.

Но при Александре Сперанский крутился как белка в калейдоскопе и временами терял нить политического сюжета. Другое дело Николай. Сперанский был назначен им кодифицировать законы Российской империи и работать над совершенствованием российского юридического образования. Это было именно то, что надо. Здесь КПД Сперанского достиг 100%. Он работал долго, хорошо, ровно, достиг исключительных результатов и отличий. Никто его из одной лузы в другую не гонял.



3. ЧТО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ О ПУШКИНЕ - 3

1831 год. Атака польской кавалерии. Свой «Революционный этюд» Шопен написал сразу после окончания польского восстания, как утешение и надежду на то, что рано или поздно русские будут разгромлены. Это музыкальное произведение стало одним из наиболее исполняемых в Советской России. В 20-х годах в СССР тщательно собрали и издали большим тиражом все русофобские стихи Мицкевича, а советский посол во Франции заявил, что его послание «Друзьям-москалям» адресовано через головы нескольких поколений большевикам и наконец нашло своего адресата – «друзья» уничтожили проклятую российскую империю.
VII (Отступление про польское восстание)

Проблемой Николая была дурно понятая «честность» в политике. Следование своему слову и недвусмысленные декларации действительно способствуют увеличению престижа, но эта тактика в двух случаях ошибочна. Первый случай, когда речь идёт о недоговороспособных людях (для того времени это поляки или греки) и второй случай, когда ставки тактического уровня достигают масштабов стратегии. Крыса всё время кого-то покусывает. Королевская кобра кусает очень редко. Но кусает. Кого надо и когда надо. Европейский политик будет двадцать лет делать то, что обещал. На двадцать первый год он пообещает вступить в войну на одной стороне, а вступит на другой. Подобный «гроссполитик», был ясен Александру I уже в семилетнем возрасте, а Николаю I раскрылся только на смертном одре.

После коронации лета 1826 года между Николаем и Константином наступило хрупкое перемирие. Фактически период 1826-1831 это шестилетнее двоецарствие. Формально императором был Николай, но Константин годился ему в отцы и был опытнее раз в десять. К тому же новый император был узурпатором и все это понимали. Младший брат Михаил поддержал Николая, но у него сохранились хорошие отношения и с Константином. Гарантом равновесия являлась императрица-мать, она умерла в 1828 году.

Для упрочения своего положения Николай развязал две войны – персидскую 1826-1828 и турецкую 1828-1829. К ярости Константина он эти войны выиграл. Надо сказать, что экс-император всё это время не только каркал под руку, но и совершил акт государственной измены, не исполнив приказ Николая о посылке польской армии в европейскую Турцию.

В мае 1829 года Николай I короновался в Варшаве и де-юре стал польским королём. Следует учесть, что в Польше была конституция и парламент – русская власть вполне признавала эти институты (которые и были созданы во многом по её инициативе). Точно так же «варварская» Россия в 1814 приветствовала ограничения монархии во Франции и отрицательно отнеслась к узурпации прав парламента Карлом X.

Николай всячески демонстрировал в Варшаве, что он не только российский император, но и польский король. Коронация прошла в католическом соборе и корону Николай принял из рук главы местной католической церкви. Наследник престола мальчик Александр (будущий Александр II) прекрасно говорил по-польски и был одет в форму польского офицера. Николай произнёс речь в парламенте и изобразил удар в спину со стороны польской армии отважной помощью – оказывается, во время войны на Балканах поляки охраняли форпост империи.

И т.д. и т.п. Но эту «широкую политику» перешибали два факта. Константин понимал, что речь идет о перехвате управления, и всячески дезавуировал поведение Николая перед местной элитой. А во-вторых, поляки это не немцы. С обманщиками и прощелыгами бессмысленно устанавливать рациональные отношения.

Николай отказался передать Польше Литву и Украину, сказав, что внутренняя граница незыблема и не подлежит пересмотру. Это была грубая ошибка, тут же использованная Константином.

В сторону замечу, что наиболее эффективной политикой по отношению к Польше была политика Александра I. Александр был гениальным дипломатом. Он не просто врал, а врал сложно, многослойно, с упреждением, и всегда крайне рационально. Если крупнейшими дипломатами первой четверти 19 века традиционно считаются Талейран и Меттерних, то это проявление не менее традиционной русофобии. Главным дипломатом был Александр I, достигший грандиозных успехов малой кровью и въехавший в Париж на горбу европейцев. И при этом ещё изобразивший себя на Венском конгрессе наивным альтруистом, которого обманывают все, кому не лень.

Александр вырос в условиях династического противостояния между отцом и бабкой, когда его могли убить в любую минуту. Затем он умудрился поучаствовать в убийстве отца, сохранить при этом хорошие отношения с матерью и избавиться от заговорщиков так, чтобы это не спровоцировало его собственное убийство. Дальше – больше. Этот человек видел всё, учитывал всё и всю жизнь совершал ходы по диагонали через всё поле. Несложная душа поляков была ему ясна как 2х2.

Говоря о буффонаде декабризма, обязательно упоминают Якушкина, который ещё в 1817 году вызывался убить Александра I. При этом забывают уточнить, А ЗА ЧТО. Оказывается за то, что Александр намеревался присоединить западные губернии России к Польше и перенести царский двор из Петербурга в Варшаву. А ДЛЯ ЧЕГО Якушкин афишировал это НАМЕРЕНИЕ? Очевидно для того, чтобы Александр Павлович, беседуя с любезным братом Константином, валил все промедления с доставкой обоза подарков в Варшаву на мифических русских варваров, непонимающих культуры. Сердце Александра Павловича в Польше, он бы рад и всё будет, будет скоро, но не сейчас. Сейчас надо немного потерпеть. А то после 1812 у русских варваров эйфория. Так и передайте.

Будь жив Александр Благословенный, не было бы ни выступления декабристов, ни польского восстания 1830-1831 года. До восстания 1864 года он бы не дожил, но проживи после 1825 ещё лет 20, не было бы и его. Пожертвовали же современные поляки своей независимостью за чашечку кофе. Да ещё разрушили собственную экономику, дали убить правительство и подписались на серию будущих военных конфликтов. За чашечку кофе.

Вскоре после отъезда Николая из Польши началось восстание. Восставшие действовали в два смычка. Местные декабристы (главной движущей силой которых стал полк польской армии, лично набранный Константином) вышли из казарм, вооружили чернь и стали грабить и убивать русских. Всех: женщин, стариков, детей. При этом Константин притворно «бежал» и начал пакостить русской армии с тыла. Отдавал заведомо нелепые приказы, передавал данные о дислокации русской армии, морочил голову фантастическими депешами в Петербург. При этом он беспрепятственно встречался с руководством польских повстанцев и даже открыто пел на фортеплясах гимн «Еще польска не сгинела» под аккомпанемент своей польской супруги.

Апофеозом мазеповщины стало генеральное сражение в феврале 1831 года. Русские войска разбили поляков на голову, путь на Варшаву был свободен, но Константин отдал приказ фельдмаршалу Дибичу прекратить военные действия. В результате этого преступного приказа война продолжалась еще 7 месяцев. Поскольку Дибич был главой русской армии, он не обязан был подчиняться Константину, так что и с его стороны речь, скорее всего, шла не о недомыслии, а о предательстве.

На что надеялись восставшие? Геополитическая ситуация выглядела следующим образом. В этот период Россия доминировала в Европе и стремилась поддерживать статус кво через систему международных договоров и тайных организаций высшей аристократии.

Летом 1830 года во Франции произошёл государственный переворот без ведома России. Это нарушило систему международных отношений, и Россия решила совместно с королём Пруссии вести во Францию войска и восстановить законный порядок. Но переворот произошёл относительно легитимно, власть была передана другому члену королевского дома, и король Пруссии счёл ситуацию недостаточной для начала военных действий. Тогда от королевства Нидерландов откололась («внезапно») Бельгия, которую тут же поддержал новый король Франции. Казус белли появился. Русские стали сосредотачивать войска, чтобы вместе с Пруссией ударить по Брюсселю и Парижу. В походе должна была принять участие и польская армия. Вот в этих условиях и началась польская «революция» - по сговору Парижа и Лондона с Варшавой, то есть с Константином.

Главная задача восстания была в нейтрализации русской экспедиции в Европу. Она была блестяще выполнена. Всё остальное Лондон и Париж волновало мало, в дальнейшем «угнетение» поляков Россией (но отнюдь не Германией, например) стало козырной картой западной демагогии и послужило поводом создания международной террористической организации наподобие Аль-Каеды, с до сих пор не понятным составом и целями («Интернационал»).

Лично Константин надеялся выступить примирителем и занять польский престол при уже совсем номинальным сюзеренитете Петербурга (Николая лишили польской короны указом от 13 января 1831 года). То есть поляки устанавливают контроль над польской автономией, затем начинают вторжение в западные области России и тут Константин, выступающий как бы на стороне Николая, предлагает компромисс.

План не совсем утопичный, так как у поляков была разветвлённая конспирация в России и, что особенно опасно, в русской армии. Проблема заключалась в Николае. По своему характеру он был типичным пруссаком (а его жена – просто была дочерью прусского короля). Не обладая дипломатическими талантами Александра, он обладал способностями военными. Действовал точно, в пределах необходимой обороны, умно и безжалостно.

Убедившись, что в случае Польши речь идёт не о недомыслии или халатности, а о прямой государственной измене, Николай принял свои меры.

29 мая он отравил Дибича, 15 июня Константина, а 27 августа русская армия вошла в Варшаву. Вдову Константина, княгиню Лович убили 17 ноября, в годовщину начала польского восстания. Смерть Дибича и Константина культурно залегендировали холерой, эпидемия которой действительно имела место. Но они умерли слишком быстро для холеры (менее суток после начала заболевания) при подозрительном бездействии медиков и без многочисленных смертей вокруг, что является необходимым признаком «морового поветрия». Смерть Лович вообще никак не стали объяснять. Написали, что умерла от «усталости» (в возрасте 36 лет).

На этом позитивный потенциал царствования Николая I был исчерпан. Прагматичный милитарист Николай был создан для экстремальных ситуаций. Пока существовала ситуация двоевластия, он действовал удивительно удачно. Собственно его царствование началось с апофеоза – государственный переворот был проведен образцово, малой кровью и, что особенно важно, формально легитимно. Точно был рассчитан уровень последующих репрессий. Большие наказания вызвали бы ненависть аристократии, меньшие – стимулировали череду внутрироссийских заговоров. То же касалось ювелирно проведённых восточных компаний и адекватной реакции на польскую измену.

Но в мирной, естественной ситуации “демократического” (то есть само собой) течения дел Николай постоянно совершал тактические ошибки, которые накапливались и, в конце концов, привели к стратегическому кризису Крымской войны.

Николай в последние годы царствования сильно изменился. Лично он был человеком неприятным и выглядел хуже, чем был на самом деле (таращил глаза, пыжился и кривлялся – чего было абсолютно ненужно при росте в 190 и в положении абсолютного монарха). Николай был первым царём постпетровской России, говорившим по-русски чисто и правильно, но также последним царём, нерусским по характеру и культуре. Он царствовал 30 лет и всё это время плавно менялся: от «француза» к «пруссаку». Поэтому в конце концов попал в положение Вильгельма II в 1914 году. В «нерусскости» Николая проблем не было – это стандартная ситуация европейского абсолютизма (Англия, Швеция, Польша), к тому же характер и язык русских в его царствование ещё достраивался. Проблема была в «прусскости».

Но это уже другая эпоха. Я довольно подробно остановился на начале царствования Николая I, потому что по династическим, а потом по идеологическим соображениям здесь произошла фундаментальная аберрация. Это мешает понять культурный контекст, в котором жил Пушкин. С удовольствием избежал бы столь пространного отступления, если бы историческая наука выполнила свою работу.

Адам Мицкевич

VIII

Существует трогательная легенда о «дружбе» между Пушкиным и Адамом Мицкевичем, распространяемая в основном поляками. Поскольку это поляки, дружба, по их мнению, заключалась в неизменном признании Пушкиным культурного и интеллектуального превосходства Мицкевича. Однако Пушкин был крайне самолюбив и ревнив к литературным соперникам. С Мицкевичем он познакомился в начале царствования Николая и относился к нему с подчёркнутым уважением – как к представителю народа почти европейского. Это соответствовало тогдашнему соотношению интеллектуальных сил поляков и русских. Россия по многим показателям уже опережала Польшу, например западные авторы переводились в России быстрее и лучше, но в целом поляки доминировали. Выходцы из Польши составляли значительную часть российских литераторов и журналистов, ещё больше было интеллигентов с какой-то частью польской крови. Можно сказать, что зарождающаяся российская журналистика и массовая литература в значительной степени была сформирована поляками (Булгарин и Сенковский). Городская жизнь в Польше (за вычетом Петербурга) была более развита и имела готовые формы, которые России только предстояло выработать. Польское дворянство средней руки было также культурнее соответствующей части дворянства русского.

Наконец территориально Польша была настолько близка Западу, что являлась его географической частью, так что множество поляков подолгу жило в Германии, Франции и Англии. В России путешествие в Европу было ещё редкостью.

Словно в насмешку Мицкевич и Пушкин были очень похожи. Оба одного возраста, оба отчаянно подражали модному тогда Байрону, оба попали в умеренную опалу за юношеское вольномыслие. И, что уже смешно, оба носили бакенбарды. Наконец и у того и у другого была примесь чужой расы. У Пушкина - африканской, что конечно экзотика, а у Мицкевича, как у многих поляков (и тем более русских), - монголоидной. При этом оба были патриотами своих стран.

Даггеротип, дающий более-менее адекватное представление о том как Мицкевич выглядел на самом деле.

На этом сходство заканчивается. В конечном счете, оно лишь подчёркивает принципиальную разницу двух поэтов, двух народов и двух культур.

Польское восстание развело Пушкина и Мицкевича по разные стороны баррикад. Пушкин написал несколько стихотворений, славящих разгром польских повстанцев, правда, с оговоркой, что неразумные поляки лишь осуществляли стратегический замысел европейских славянофобов. Личных нападок на Мицкевича и вообще на поляков у Пушкина не было. Мицкевич же намекнул (в вышеупомянутом послании «Москалям») что Пушкин собака, за деньги лающая на очень хорошего человека, желающего добра и в том числе и самой собаке.

В чём, правда, заключается доброта этого человека конкретно, из стихотворения неясно. Поэт утверждает, что плещет в хари русским смесью кислоты и яда, но не для того, чтобы отравить, а для того чтобы коктейль из серной кислоты и цианистого калия разъел их оковы. Здесь подхваченный националистическим безумием Мицкевич начинает свой скорбный путь, чувство меры ему изменяет окончательно, он уподобляет себя змее, закованной в кандалы (!) и дальше скользит по ступенькам всё ниже и ниже. Ненависть превращается в буффонаду.

Мицкевич упрекает русских за разрушение древнего Рима, считает, что Петербург идиотский бессмысленный город, построенный дьяволом за счёт ограбления Польши, уподобляет русских кавалергардов мужикам, закованным в самовары, простых солдат – глистам, а румяных русских девушек на морозе - варёным ракам. Даже строительство современных дорог в отсталой и бедной Польше Мицкевичу кажется проявлением русского варварства:

«Дороги по голым полям пролегли.
Но кто протоптал их? Возов вереницы?
Купцы ль, караваны ли этой земли?
Царь – пальцем по карте – провел их в
столице.
И в Польше, куда бы тот перст ни попал,
Встречался ли замок, иль дом, или хата
Их лом разбивал, их сносила лопата,
И царь по развалинам путь пролагал.»

Мицкевичу показалось недостаточно облить грязью русских, как человек практичный он решил «дело делать», то есть скомпрометировать Пушкина перед правительством, и начал стучать (если по-польски - «пукать»).

Значительную часть польской шляхты составляли потомки татар, что хорошо видно на примере Дзержинского.

В стихотворении «Памятник Петру Великому» он излагает некий диалог с Пушкиным, где Александр Сергеевич у памятника на Сенатской площади порицает самовластье Петра и пророчит гибель монархии:

«Царь Петр коня не укротил уздой.
Во весь опор летит скакун литой,
Топча людей, куда-то буйно рвется,
Сметает все, не зная, где предел.
Одним прыжком на край скалы взлетел,
Вот-вот он рухнет вниз и разобьется.
Но век прошел – стоит он, как стоял.
Так водопад из недр гранитных скал
Исторгнется и, скованный морозом,
Висит над бездной, обратившись в лед.
Но если солнце вольности блеснет
И с запада весна придет к России
Что станет с водопадом тирании?»

Впоследствии Вяземский сказал, что присутствовал при этой беседе, более того, слова о Петре принадлежали ему, но акцент был другой.

Полагаю однако, что слова действительно принадлежали Пушкину, и были именно таковы. Как радушный чичероне он объяснял памятник Мицкевичу и из вежливости дал своему рассказу оттенок максимально благоприятный для гостя. Это была частная беседа порядочных людей.

Порядочность и шовинизм, однако, две вещи несовместные.

Кислоту с ядом, о которой я упоминал выше, Мицкевич в своём послании «друзьям-москалям» расплескивал из некоего кубка. Этот кубок не поэтическая фигура, речь идёт о вполне конкретном предмете. Когда поэт уезжал из Петербурга в 1828 году, русские друзья устроили своему коллеге шумные проводы и преподнесли серебряный кубок с дарственной надписью и своими именами.

Можно конечно считать, что до восстания отношение к русским у Мицкевича было другое. Если это было бы так, эпизод не стоил бы упоминания. Беда в том, что Адам Михайлович приехал в Россию уже с камнем за пазухой. В это время он написал поэму «Конрад Валленрод» и посвятил её… Николаю I.

Простодушные (в данном случае это комплимент) русские совершенно не поняли, что произошло.

В поэме повествуется о мифическом главе Тевтонского ордена, который на самом деле был скрытым поляком (точнее, «литвином») и предал орден, отдав преступные приказы, приведшие к гибели армии. То есть в поэме поэтизируется предательство. Такие сюжеты в русской высокой литературе были невозможны (представьте, что бедный патриот Сусанин - глава польского отряда), а во-вторых тему поэмы русские поняли как совместную славянскую борьбу с тевтонами. Тогда как уже тогда это была отчётливая политическая программа для поляков на русской службе, в конце концов, приведшая к феномену Дзержинского и Менжинского, а всего через два года – к резне русских в Польше. Чем Мицкевич сразу после восстания открыто похвалялся, и, конечно, не кривя душой.

Примечательно, что даже в подобном контексте окружение Пушкина восприняло полонофобские стихи Александра Сергеевича резко отрицательно. Вяземский возмущался:

«Курам на смех быть вне себя от изумления, видя, что льву удалось, наконец, наложить лапу на мышь. В поляках было геройство отбиваться от нас так долго, но мы ДОЛЖНЫ были окончательно перемочь их: следовательно, нравственная победа все на их стороне… Пушкин в стихах «Клеветникам России» кажет европейцам шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут на «вопросы», на которые отвечать было бы очень легко, даже самому Пушкину. За что возрождающейся Европе любить нас? Вносим ли мы хоть грош в казну общего просвещения? Мы тормоз в движениях народов к постепенному усовершенствованию нравственному и политическому. Мы вне возрождающейся Европы, а между тем тяготеем на ней. «Народные витии», если удалось бы им как-нибудь проведать о стихах Пушкина и о возвышенности таланта его, могли бы отвечать ему коротко и ясно: мы ненавидим или, лучше сказать, презираем вас, потому что в России поэту, как вы, не стыдно писать и печатать стихи подобные вашим. Мне так уж надоели эти географические фанфаронады наши: «От Перми до Тавриды» и проч. Что же тут хорошего, чем радоваться и чем хвастаться, что мы лежим в растяжку, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст, что физическая Россия - Федора, а нравственная - дура… Пушкинское «Вы грозны на словах, попробуйте на деле» это похоже на Яшку, который горланит на мирской сходке: да что вы, да сунься-ка, да где вам, да мы-то! Неужли Пушкин не убедился, что нам с Европою воевать была бы смерть. Зачем же говорить нелепости и еще против совести и более всего без пользы?.. В "Бородинской годовщине" опять те же мысли, или то же безмыслие. Никогда «народные витии» не говорили и не думали, что 4 миллиона поляков могут пересилить, а видели, что эта борьба обнаружила немощи «больного, измученного колосса». Вот и все: в этом весь вопрос. Все прочее физическое событие. Охота вам быть на коленях пред кулаком… Смешно, когда Пушкин хвастается, что «мы не сожжем Варшавы их». И вестимо, потому что после нам пришлось же бы застроить ее. Вы так уже сбились в своем патриотическом восторге, что не знаете на чем решиться: то у вас Варшава - неприятельский город, то наш посад».

Следует учесть, что матерью Вяземского была ирландка, урождённая О'Рейли (то есть католичка), а сам он служил в Варшаве у Константина, хорошо знал польский язык, да собственно и свёл Пушкина и Мицкевича. Но в ещё большей степени следует принять к сведению, что во время второго польского восстания (1863-1864), будучи пожилым человеком, умудрённый опытом Вяземский понял, что Пушкин по отношению к полякам был прав.

Пушкин «быстро считал». Жуковский однажды воскликнул: «Чёрт, как ты это делаешь! Ты так подбираешь слова в споре, что тебе невозможно возражать».

Картина детского художника Яна Матейко, иллюстрирующая детскую же книжку Генриха Сенкевича. Сюжет такой: азиатские полчища Хмельницкого и татарского хана наступают на Польшу, которая «це Европа». Дорогу на Львов им закрывает видение в виде местного святого. Если встать на взрослую точку зрения, то окажется, что Сенкевич родом из польских татар, а восстание Хмельницкого было борьбой татаро-славян друг с другом. То есть гражданской войной.

Что же Пушкин увидел в Мицкевиче и во всей польской культуре такого, что русским современникам тогда было не понятно? Он увидел ВАРВАРСТВО, варварство самодовольное, нерефлектированное. Следовательно, безнадёжное.

Какова должна быть реакция на варварство? Очень просто. Её не должно быть вообще.

Даже при поверхностном изучении европейской культуры 18 века очевидно, что её краеугольным камнем является Вольтер. Но почему так произошло и в чем секрет «вольтерьянства»? На первый взгляд ничего не понятно. Мы видим образ ехидного старика, критика тогдашней церкви, автора многочисленных литературных произведений и остроумных афоризмов. Но это всё ерунда и «особенности характера».

Если разобраться, Вольтер дал западной культуре метод оценки личностей и явлений. Этот метод сводится к краткой формуле «2/3 и 1/3». Формула китайских коммунистов «Мао на 2/3 прав, на 1/3 не прав» это Вольтер. Некитайское «Мао на 1/3 прав на 2/3 неправ» - тоже Вольтер. Между этими позициями нет никакой разницы – это один и тот же взгляд на вещи. Всё остальное архаика, имеющая право существовать в цивилизованном обществе только в виде рецидивов, частных случаев и заведомой лжи (военная пропаганда).

Проблема не в том, что Мицкевич не любил Россию и русских, и даже не в том, что он Россию и русских ненавидел, а в том, что ему не пришло в голову эту ненависть СКРЫТЬ, подать как внешне объективную оценку.

Он упрекает несчастных русских даже за климат их родины, хотя они в этом так же не виноваты, как австралийцы, индусы или эскимосы. В свою очередь климат родной виленщины (сырой и холодный для европейца) в его глазах выглядит землей обетованной. Ну и всё, дальше можно не говорить. Это ребёнок.

Для русских поведение поляков было понятно и вызывало сочувствие. Отсюда благородный поступок Павла I, освободившего Костюшко и его товарищей, рыцарское отношение к полякам, служившим в наполеоновской армии, или сочувствие к повстанцам 1831 года, характерное для значительной части российского общества. Для поляков поведение русских было непонятно. И тогда, и сейчас. Хорошие поступки русских по отношению к поляком они объясняют исключительно глупостью или коварством, репрессии – бессмысленной жестокостью.

Пушкин увидел в Мицкевиче не человека европейской культуры, а злобного грека или армянина, одержимого идеей националистической резни. Что сделало диалог невозможным. Хотя Александр Сергеевич был мастер полемических характеристик, в ответ на польское шипение и пукание «русская собака» написала удивительно мягкое послание:

Он между нами жил
Средь племени ему чужого; злобы
В душе своей к нам не питал, и мы
Его любили. Мирный, благосклонный,
Он посещал беседы наши. С ним
Делились мы и чистыми мечтами
И песнями (он вдохновен был свыше
И свысока взирал на жизнь). Нередко
Он говорил о временах грядущих,
Когда народы, распри позабыв,
В великую семью соединятся.
Мы жадно слушали поэта. Он
Ушел на запад — и благословеньем
Его мы проводили. Но теперь
Наш мирный гость нам стал врагом — и ядом
Стихи свои, в угоду черни буйной,
Он напояет. Издали до нас
Доходит голос злобного поэта,
Знакомый голос!.. боже! освяти
В нем сердце правдою твоей и миром,
И возврати ему...

Но и эти стихи Пушкин не стал публиковать. Они оборваны на полуслове. Это слово конечно «рассудок».

Но Пушкин был, конечно, не таким человеком, чтобы спускать азиату его наглость. Невежд и дураков наказывают. Но, не становясь с ними вровень и лая на четвереньках, а по-европейски. Об этом в следующей главе.

А пока оcтановлюсь на дальнейшей судьбе Мицкевича. В эмиграции он действительно повредился в рассудке и стал членом секты товянистов.

Андрей Товянский разработал концепцию польского мессионизма, согласно которому Польша это Христос. Она распята разделами и взяла на себя грехи мира. Спасение человечества заключается в возрождении Польши, которое будет политическим вторым пришествием.

Понятно, что христианства в подобной доктрине очень мало. Христианский национализм возможен и ход его мысли для всех, кроме поляков, очевиден: «Польша погрязла в грехе и наказана Господом». Это нормально. Но «Польша-Христос» это политическое мормонство. Таким людям надо начинать с азов - ходить в христианскую миссию и слушать проповеди для неофитов, они не понимают в христианстве ничего.

Очень быстро Товянский дошёл до отрицания христианского богослужения в храмах и предложил творить молитвы на поле Ватерлоо. По его мнению, Наполеон был предтечей нового Христа, который почти возродил Польшу, а последним пророком является сам Товянский. Поэтому книги Товянского написаны самим Богом.

Главным адептом учения стал Мицкевич, лично отбирая польских эмигрантов в «небесную сотню» «святой легион», состоящий из 44 избранных. Отбор проходил путём гипнотических сеансов («в глаза смотреть»). Когда Товянскому и Мицкевичу стали задавать недоумённые вопросы (известно, что западные христиане очень любят порассуждать на религиозные темы), это вызвало характерную для мусульман реакцию: «выколю глаза», «вырву язык», «станешь короче на голову».

Не удивительно, что сверхтерпимые французские католики вывели Товянского из храма за ухо, и официально объявили товянизм ересью. Деятельность Товянского первоначально оплачивалась французскими спецслужбами, но, как сказал Людовик XVIII в ответ на предложение Нея доставить Наполеона в железной клетке: «Я вас об этом не просил».

Надо сказать что внешне Товянский производил впечатление тупого, косноязычного и не очень грамотного человека, каковым несомненно и являлся. Что Мицкевича и часть польского общества к нему тянуло? Вероятно восточное варварство, не находящее себе удовлетворения в католическом синкретизме. Влияние церкви в Польше определяется не столько нравственными постулатами католицизма, сколько умственной несамостоятельностью поляков и их склонностью к фанатизму.
(Кликабельно.)

Увы, кроме всего прочего, Мицкевичу было свойственно юродство. Он специально вербовал в «святой легион» сумасшедших, считая, что их устами глаголит Бог, проповедовал вредность науки, да и сам всё больше и больше превращался в юродивого. Если его польское окружение этого не замечало, то потому что в политическом плане поэт, по их мнению, говорил дельные вещи: месть москалям и разрушение России были его идеей фикс.

Мицкевич в окрестностях Стамбула. Сзади слева Садык-паша, он же мазепа Михаил Чайковский. Начал как униат, потом перешел в мусульманство и стал турецким генералом. Под его началом было несколько полков старообрядцев. Особенно Чайковский прославился зверствами в православной Греции. Как и полагается мазепе, далее Чайковский перешёл из мусульманства в православие, поселился в России и умер позорной смертью (застрелился глубоким стариком из-за побоев молодой жены-гречанки).

Когда началась Крымская война, Мицкевич поехал в Стамбул организовывать экспедиционный корпус из поляков и польских евреев (еврейкой была жена Мицкевича), но вскоре умер. По официальной версии от холеры, которая, как и в 1831 году, действительно имела место, но возможно его отравили соперничающие польские группировки. Нельзя исключить и версию самоубийства – несколько месяцев назад у него умерла жена. То, что это сделали русские – крайне маловероятно уже по ничтожности цели.

Дзержинский/Менжинский

Польское «сейте безумное, подлое, вечное» со временем дало свои всходы. Советскую тайную полицию, орудие социального и этнического геноцида, на протяжении первых 16 лет возглавляли польские дворяне и интеллигенты Дзержинский и Менжинский. Русских они убивали так. После гражданской войны Дзержинский поехал на поезде уничтожать железнодорожных чиновников. Всех. Поезд останавливался на каждой станции, несчастных выстраивали на перроне. Пан Дзержинский начинал допрос:

- Фамилия?
- Иванов, начальник станции, чиновник 6 класса, награждён крестом...
- Каждый из нас кавалер своего креста. К стенке. (Жертву тут же уводят за угол - расстреливать.) Следующий.
- Помощник начальника станции Улиткин. Вступил в коммунистическую партию.
- Коммунист не значит товарищ. К стенке... Ты?
- Филиппов, кассир. Родственник Крупской, жены Ленина.
- К стенке.

Движется конвейер смерти, не останавливается. Времени у Дзержинского мало. Сколько таких станций по России. А русское дурачьё придумывает одно и то же. Уж сколько этих "членов партии" и "родственников" было. Однако вот конвейер дошёл И ДО РОДСТВЕННИКА.

- Фамилия?
- Савицкий, помощник телеграфиста.
- Хм, Савицкий... - голос Дзержинского меняется. - А Мицкевича Вы читали?
- Читал.
- А что Вам кажется самым лучшим?
- "Пан Тадеуш".
- Отпустить.

Уничтожив образованных русских, созданная польскими «валленродами» душегубка затем уничтожила и поляков, живших в СССР. А потом и польский офицерский корпус в Катыни. Ведь ЧК прежде всего организовывалось для физического уничтожения офицеров. Сначала уничтожили офицеров белых, потом офицеров, перешедших на службу к красным. А когда местные офицеры кончились, стали уничтожать офицеров польских. Молох требует жертв.

Но страшно не это. Страшно, что поляки этого не поняли и в гибели своего правительства в ими же устроенной Катыни не увидели перста Божьего.

Господи, освяти в них сердце правдою Твоей и миром, и возврати...

Нравится