Победа чёрного над розовым (в преддверии даты)

Многое говорилось об идеологическом разнообразии, имевшем место в русском сопротивлении большевизму на раннем этапе русско-советской войны. Действительно, в стане Белого Движения нашёл прибежище весь спектр сил исторической России, от монархистов до меньшевиков. Другой вопрос состоит в том, как повлиял факт пребывания в рядах национального движения далеко не про-национальных элементов, причём находившихся отнюдь не на острие противобольшевистского фронта, в окопах, а в тылу и уютных креслах новообразованных правительств. В самом деле нельзя же ставить знак равенства между бойцами корниловских ударных отрядов и министрами-социалистами сибирского правительства.

Несомненно, внутри Белого Освободительного Движения, как в плавильном котле слились все национально настроенные силы. Отсутствие чёткой идеологии и партийных программ лишь подтверждают сходство между всеми национал-революционными движениями Европы, на начальном этапе своего существования руководствовавшимися скорее не идеологическими установками, а непосредственным жизненным переживанием, не могущим смириться с беспрецедентным втаптыванием в грязь всего высокого и подлинно сущего. Упомянутое жизненное переживание этого начального этапа в полной мере отразились в Белом Движении, однако его военное поражение не позволило этим духовным предпосылкам развиться до идеологической платформы. Наша революция справа оборвалась на всходе. С другой стороны, это даже хорошо; в первую очередь тем, что Белое Движение осталось в русских сердцах как духовная контрреволюция (точнее всё-таки, как было уже сказано, революция, консервативная), не вылившись при помощи программ, манифестов и резолюций в очередное политиканство.

Русская прото-фашистская реакция 1917-1923 гг. - не только борьба с большевистским нашествием, но и мучительная тяжба с «промежуточными» идеологиями. Первая проходила на фронте, вторая пролегала в тылу. «Розовые» партии, в условиях титанических усилий русских национальных армий, прилагали всё, чтобы максимально засеять тыл семенами левацкого разложения. И ещё трудно сказать, какой враг таил в себе большую опасность: внешний, большевистский или внутренний, эсеровско-меньшевистский?

Дата 18 ноября 1918 года вошла в историю Русской национал-освободительной борьбы как поворотный пункт в противостоянии между белым и розовым. Что же произошло в этот день и какие уроки должны извлечь из него мы, русские национал-революционеры нынешнего дня?

Наиболее ёмкая формулировка, в которую можно вложить значение 18 ноября, гласит: в этот день русское офицерство поставило крест на растекавшейся из Омска на всю Сибирь левацкой заразе, арестовав в полном составе т.н. «Директорию». В ночь с 17 на 18 число группа патриотов во главе с казачьим полковником Волковом, войсковым старшиной Катанаевым и командиром партизанского отряда Красильниковым произвела захват трёх членов Директории, - Авксентьева, Аргунова, Зензинова, - и министра внутренних дел Роговского, все из которых принадлежали к партии эсеров. Этот шаг подвёл черту под социалистическим периодом в истории антикоммунистической Сибири и послужил прологом к установлению диктатуры Верховного Правителя (сиречь Вождя, Фюрера). Социалистам не помогли не истерические призывы к «борьбе с контрреволюцией», ни чехословацкие «друзья», ни народ, твёрдо занявший антисоциалистическую позицию и не делавший особого различия между большевиками и уфимско-омской Директорией.

Предысторию путча и череду событий, предшествовавших ампутации Директории, описывает в своей книге «Белая Сибирь» генерал Константин Сахаров. В противодействии преступной политике социалистических «директоров» сошлись воедино все сознательные слои русского общества, от сторонников диктатуры, преобладающих среди офицерства, до национально мотивированных энэсов (народных социалистов). «Последней каплей» терпения явилось выдержанное в чисто коммунистическом духе воззвание эсера Чернова. Предоставим слово непосредственно Сахарову:

«В Омске образовался политический центр, в который вошли все общественные и политические деятели от народных социалистов и правее. Этот политический Центр также пришел также к выводу что директория не способна сдвинуть воз и довести его до места, что необходимо ее заменить единоличной властью.

Действительно, бедная директория была подобна классической курице, высидевшей утят и бегавшей беспомощно по берегу, когда ее птенцы плавали, ныряли и плескались на водном просторе. Роды кабинета министров происходили очень мучительно. Наконец, стал помогать, засучив рукава, и генерал Нокс, - подействовала его угроза, что работа по снабжению не будет начата, пока не установится власть.

Долго камнем преткновения был самозваный министр полиции Роговский со своим сине-белым отрядом. Председатель директории Авксентьев выкручивался во всю; говорил, что он обязан был пойти на это назначение в Уфе, иначе бы соглашение не состоялось, чехи ушли бы с фронта.

- «Да они и так уходят! А потом все равно они с сентября уже не воюют и всю местность от Волги до Уральских гор отдали большевикам», отвечали ему.

Тогда Авксентьев попросту умолял согласиться на Роговского, обещая недели через две его «прогнать» и заменить другим, приемлемым лицом. Долго спорили из за этого пункта. Наконец пришли к соглашение, Роговского не назначать; на этих условиях кабинет сформировался, и А. В. Колчак вошел в него, как военный и морской министр.

На радостях директория устроила пышный банкет, достали даже вина. Говорилось много речей на всех языках, раздавались призывы к дружной, энергичной работе, трещали фразы о демократиях всего мира; директора и общественность на карачках ползали перед высокими иностранцами.

Социалисты революционеры к этому времени основали свои штаб квартиры в Уфе и Екатеринбурге. В первом городе они пробовали мутить среди нашей русской армии, устраивая митинги и формируя русско-чешские батальоны «защиты учредительного собрания», а в Екатеринбурге они близко объединились с родственным им по составу чешским национальным комитетом и действовали здесь во всю, разлагая чехословацкие полки.

Все эс-эры сгруппировались теперь около Виктора Чернова, их вождя и одного из самых вредных деятелей, который шел всю революцию в перегонки с Керенским; обладая безграничным личным честолюбием, Чернов не останавливался ни перед чем, чтобы перещеголять своего конкурента и товарища по партии.

И вот в середине октября, как раз ко времени этого банкета, был выпущен в Уфе «манифест» партии социалистов-революционеров ко всему населению России, подписанный В.Черновым и его ближайшими сотрудниками; в этой листовке повторялось в сотый раз, что «завоевания революции в опасности», что «новое правительство и армия стали на путь контрреволюции»; а потому все население призывалось к оружию и к повсеместной партизанской войне против правительства и его армии.

Неслыханная и небывалая подлость! Ведь это самое правительство-директория была избрана и составлена самими эс-эрами; они подписали на Уфимском совещании обязательство всячески ее поддерживать. Кроме того председателем директории был их же человек, член их партии Авксентьев, и два члена директории, Аргунов и Зензинов, были тоже партийные эс-эры. Выходило, что или и они трое повинны в этом предательском воззвании, как члены партий, или предательство направлено и против них. Эта прокламация-манифест широко распространилась и попала в армию. Волнение поднялось страшное. Требовали суда над преступниками» [1].

События самого 18 ноября и последующих за ним дней, красочно описывает тот же Константин Сахаров, поэтому не стесняясь обилия цитируемого материала, вновь приведём объёмный отрывок его книги:

«В это время в Омске разыгрывались центральный события, имевшие важное значение на весь дальнейший ход борьбы. Адмирал Колчак, как военный министр, объехал фронт, посетил войсковых начальников и убедился, что организация армии и ее снабжение поставлены в условия совершенно неудовлетворительные; не было ни общего плана, ни согласованной работы, не было надежды при существующем порядке наладить интендантство. Кроме этого А. В. Колчак получил уже лично теперь заверения от войсковых начальников, что дальше так идти не должно, что армия может сама сделать переворот, а это было бы гибельным для фронта; что в директорию совершенно никто не верит, ждут замены ее единой властью и хотели бы видеть ее в лице адмирала.

Вслед за тем выехал на фронт Верховный Главнокомандующий, член директории генерал Болдырев; и они разминулись, - генерал Болдырев ехал в Уфу, а адмирал Колчак возвращался из Екатеринбурга в Омск.

А в новой столице в то же время шли совещания кабинета министров, на которых решалось, как следует произвести смену директории; о том, что ее надо сменить, вопрос был уже решен, так как выяснилась не только совершенная бесполезность и бессильность этой власти, но и ее чрезмерный склон на сторону социалистов-революционеров, т. е. той партии, которая ей же объявила войну и призвала к ней население. Ясно было, что при оставлении у власти директории произойдет взрыв; вспыхнут восстания, которые не только погубят начатое успешно Сибирским правительством дело, но ввергнут страну в состояние анархии и еще худшего большевицкого разгула, чем было до лета 1919 года.

Совет министров пришел к решению передать всю полноту власти адмиралу Колчаку, как Верховному Правителю и Верховному Главнокомандующему. Это было вечером 17 ноября, а в ночь на 18 ноября полковники Сибирского казачьего войска Волков и Катанаев со своими казаками окружили квартиры председателя и членов директории и арестовали их. Так что, когда совет министров пришел к адмиралу Колчаку объявить о своем решении и просить взять на себя тяжкое время высшей власти, - директории фактически не существовало; она вся была арестована, а генерал Болдырев находился в Уфе…

18 Ноября 1918 года адмирал Колчак был поставлен перед совершившимся фактом. Он подчинился ему и принял на себя всю полноту Верховной власти.

Последовал чисто-комический конец директории. Арестованные Авксентьев, Зензинов, Аргунов и Роговский провели тревожную, полную беспокойства ночь. Когда их на утро посетили прокурор и следователь, чтобы начать дело против офицеров, арестовавших их, то бывшие директоры предстали бледные и дрожащие, прося спасти их жизнь. Им было заявлено, что им нечего бояться, что, офицерам, произведшим арест грозит военно-полевой, суд. На вопрос прокурора, что хотели бы директоры, - они заявили:

- «Отправьте нас поскорее в безопасное место». А пока не отправят, просили держать их под арестом и под стражей, так как «иначе их может убить толпа». Вот как верили эти правители в народ, во главе которого имели наглость встать.

Всем им выдали деньги в иностранной валюте для поездки заграницу и на жизнь там и отправили. Генерал Болдырев проехал прямо во Владивосток, а оттуда в Японию; остальные не рискнули ехать через Сибирь, а пробрались каким-то кружным путем через Китай. Все они дали честное слово жить за границей тихо и в политическую жизнь России не вмешиваться. Но это слово оказалось «клочком бумаги».

Почти с первого дня появления за границей все они начали свою деятельность, мутя еще больше ту международную тину, что с первых дней революции создалась около имени Россия.

Полковники Волков и Катанаев были преданы военно-полевому суду, который вынес им оправдательный приговор, приняв во внимание то, что настоящими государственными преступниками были директоры, - так как выяснилась их связь с большевицкими организациями, - и что офицеры действовали исключительно в интересах страны и народа. Около здания суда весь день стояла густая толпа, приветствовавшая оправданных офицеров радостными криками и устроившая им овацию.

Верховный Правитель в первый же день вступления на свой пост издал указ к войскам и населению, разъяснивший обстоятельства и самый порядок вручения ему власти. Были посланы извещения о том же всем союзным представителям. Затем последовал короткий и точный приказ, запрещавший какую-либо пропаганду среди войск и населения, призывавший всех к работе, самой горячей и дружной, для возрождения Родины; с первого же дня почувствовалась другая рука, честная и прямая, тогда казалось и твердая, которая поведет армию именно на спасение Русского народа и его прав, а не для пресловутых и ложных завоеваний революции.

Затем была опубликована декларация, основ которой покойный А. В. Колчак держался до самого конца; сущность была в том, что он берет на себя всю полноту власти, чтобы сбросить большевицкую тиранию, восстановить право народа и его свободу, дать порядок и возможность каждому заниматься его трудом. После этого им было обещано передать в Москве всю власть вновь избранному народом Национальному учредительному собранию….

Едва ли найдется кто-либо сомневающийся в том, что руководило с самого начала и руководить действиями социалистических партий и их работников. Им важна не Россия и не Русский народ, они рвались и рвутся только к власти, одни, - более чисто убежденные, фанатики, чтобы проводить в жизнь свои книжные теории, другие смотрят более практически, и им важна власть, чтобы быть на верху, иметь лучшее место на жизненном пиру. Борьбу между собою социалисты большевики и эс-эры подняли исключительно из этих побуждающих мотивов, до России и народа им по-прежнему дела было меньше всего. И вот, когда они увидали, что в этой борьбе власть попадает к самому народу, к наиболее активной, подготовленной и искренней его части, они кончили на время свои семейные счеты, и эс-эры пошли помогать большевикам.

Русская армия была не только на стороне новой власти, она долга ждала ее, желала и, так сказать, сама она вызвала эту власть к жизни. Страна всюду и сразу подчинилась ей.

Генерал Хорват, бывший во главе всего края Дальнего Востока, послал от себя телеграмму в день переворота, что он признает законность его: всецело подчиняется Верховному Правителю. Генерал Иванов-Ринов, как командующей Сибирской армией и атаман Сибирского казачьего войска, телеграфировал всем высшим войсковым начальникам и атаманам, что в дни напряжения народной воли и силы к освобождению Родины от предателей-большевиков необходима немедленная и полная поддержка Верховного Правителя в тяжелом деле, принятом им на себя.

Целый ряд общественных организаций, городских учреждений, многие сельские сходы присылали в Омск телеграммы с выражением своей радости в перемене и уверенности в успехе дела, все, предлагали Верховному Правителю свою готовность поддержать его в русском национальном деле; вскоре последовали многочисленные адреса и депутации от крестьян, рабочих, железнодорожников с выражением тех же чувств к новой власти.

Молча примирились с переворотом и союзные миссии, а через них и правительства Антанты. Признания своего они в эти дни не высказали, да не высказали его и до конца, в течении целого года. Факт с этим «признанием» - необъяснимая, на первый взгляд, и во всяком случае странная сторона отношения наших бывших союзников к Русскому делу, а следовательно и к Русскому народу» [2].

Как уже было отмечено, войска, как авангард русского освободительного движения, положительно, если не восторженно, восприняли разгром Директории и избрание адмирала Колчака Верховным Правителем. Исключением не стали ижевские и воткинские полки, поголовно состоящие из рабочих, но осознававших себя частью одного железного фронта. «Признание адмирала А. Колчака не вызвало никаких колебаний в Ижевской и Воткинской дивизиях, бывших, если можно так выразиться, наиболее «левосторонними» частями Восточного фронта и состоящими исключительно из рабочих этих заводов. Эти дивизии не только признали адмирала А.В. Колчака Верховным Главнокомандующим и Правителем, но стали затем лучшими Колчаковскими воинскими частями» [3]. Попытка Чернова образовать новую Директорию из пяти эсеров и поднять восстание против новой власти привело к аресту его теми солдатами, которых он пытал разагитировать. Русские воины-фронтовики, повидавшие к тому моменту все прелести «свободы, равенства и братства» гораздо меньше поддавались социалистической пропаганде, чем «славянские братья»-чехословаки, близко сотрудничавшие с левым подпольем против русского национального режима. Солдатская точка зрения на возможность возвращения Директории выразилась в следующих строках: «Усталые от боев и потерь, возвращаясь в Екатеринбург, мы увидали предательские воззвания, призывавшие к свержению законной власти Верховного Правителя - того, с именем которого связаны надежды фронта на близкую обеду над врагами России, чешского народа и наших великих союзников». «Возмущенные этим и желая спасти наших братьев, оставшихся на фронте, от предательства тыла, мы, видя отсутствие мер по отношению к предателям, решились на шаг, нарушавший воинскую дисциплину. Каждая минута казалась нам промедлением - и потому, не спросив разрешения своих высших начальников, мы арестовали мятежников, во главе с Черновым и другими членами Учредительного Собрания, отняли у них припасенное оружие, документы и преступные воззвания, составлявшиеся ими» [4].

Справедливости ради отметим, что не все социалистические партии выступили на стороне Директории. Так омская группа народных социалистов большинством голосов приняла резолюцию «о необходимости занять по отношению к установившемуся новому государственному порядку положительную позицию» [5]. Потерпев неудачу, деятели Директории вынуждены были под конвоем удалиться с подконтрольной русским войскам зоны.

На позорном изгнании Директории анти-национальная работа социалистической общественности не закончилась. Злой шуткой обернулась попытка розового реванша ровно через год, 17 ноября 1919 года, во Владивостоке. В спайке с чехословаками, в частности заручившись поддержкой чешско-еврейского авантюриста и панслависта Гайды (Герцля), левые радикалы решились на силовой захват власти в Приморье. В отличие от практически бескровного переворота «кровавых реакционеров», затея приморских социалистов повлекла за собой немалые человеческие жертвы.

Георгий Гинс пишет по этому поводу:

«Хотя Гайда был уже давно разжалован, он продолжал жить в особом поезде, с целой свитой, пользуясь теми удобствами, которые достались ему от прежнего положения «командарма».

Человек буйной энергии, он не сидел сложа руки. Он постоянно виделся с Гирсой, с Якушевым, комбинировал и прожектировал, добиваясь возвращения к власти.

Наконец план восстания был составлен. Падение Омска дало толчок к выступлению, чешский меморандум явился сигналом. Днем выступления избран был день годовщины диктатуры адмирала. События разыгрались в ночь на 18 ноября.

О выступлении Гайды штаб генерала Розанова был осведомлен своевременно. В 2 часа дня 17 ноября Розанов официально уведомил союзное командование, что, считая создавшееся положение совершенно нетерпимым, он приступил к ликвидации мятежа.

Руководство восстанием исходило из поезда Гайды. Там находилось и заготовленное на всякий случай правительство в составе Якушева, Краковецкого и Моравского.

Выпущенные гайдовцами прокламации с воззванием были написаны в левоэсеровском стиле с большевистским оттенком. Прокламации призывали к свержению правительства адмирала Колчака и образованию нового. В воззвании определенно указывалось на необходимость примирения с большевиками; заявлялось, что движение поддерживается чехо-словаками. Подписаны прокламации были центральным бюро военных организаций Сибири.

Уже в 10 часов утра 17 ноября вся пристань Добровольного флота была занята мятежниками. Ими также были заняты подходы к вокзалу. Отдельные патрули повстанцев проникли в город, но воздерживались от всяких выступлений вооруженного характера. Солдаты и офицеры задерживались мятежниками. Все повстанцы лихорадочно ждали подкрепления из пригородов. На поезде Гайды был поднят бело-зеленый флаг с красной полоской по диагонали.

Бывший председатель Областной Думы не постеснялся запачкать красным исторический бело-зеленый флаг.

Большевистский оттенок движения сразу дал себя чувствовать. Был констатирован факт выпуска прокламаций с лозунгом: «Передача всей власти советам». С офицеров срывали погоны.

В пригороде (Первая Речка) образовался Совет рабочих и солдатских депутатов.

К восстанию сразу же примкнула портовая чернь и самые темные элементы города. Это было так очевидно, что союзное командование решило не препятствовать Розанову ликвидировать восстание вооруженной силой.

В 2 1/2 часа ночи, поставив орудия против вокзала, на углу Алеутской и Морской улиц, войскам генерала Розанова удалось выбить мятежников из здания вокзала орудийными выстрелами. В 6 часов 25 минут правительственными войсками были заняты нижний и средний этажи здания. Здесь удалась арестовать часть штаба Гайды во главе с начальником этого штаба полковником Гусареком. Несмотря на захват здания, мятежники, засевшие в верхних помещениях вокзала и на крыше, продолжали пулеметную и винтовочную стрельбу. Русские офицеры, находившиеся в гайдинском штабе, частью успели скрыться, а частью во время занятия здания были убиты. Убиты полковник Воронов, подполковник Солодовников, доктор Григорьев.

К утру мятеж был ликвидирован. Гайду задержали. Вместо главного командования сибирской армией, как ему обещало новое правительство, его ждал печальный удел неудавшейся авантюры.

Карьера молодого офицера закончилась. За его спиной осталось несколько сот трупов, жертв бессмысленного покушения с негодными средствами.

Совет министров, получив донесения Розанова, постановил приветствовать его за удачное подавление мятежа и предоставить Гайде выезд за границу.

Положение Розанова еще больше упрочилось.

Якушев, Краковецкий и Моравский скрылись у американцев. Американское командование относилось к выступлению более чем снисходительно. Японское же содействовало подавлению мятежа. Прожектор японского крейсера освещал вокзал, обнажая силы и позиции мятежников» [6].

Побоище во Владивостоке год спустя показало, что силы инверсии не оставили надежды на повторный приход к власти, чтобы, разрушив достижения националистической реакции, вручить свободную Сибирь в руки своих собратьев по египетской духовности - большевиков. 5 января 1920 года они возьмут реванш над нами. Но эта чёрная страница, благодаря своему позорному характеру заслуживающая полного вымарывания из свода нашей истории, заслуживает отдельного рассмотрения.

Итак, чем же важен для нас осенний сибирский день 18 ноября 1918 года? Какие плоды принесла решительность наших предков?

Национальное сопротивление продемонстрировало желание драться за обновлённую историческую Россию, узнав врага не только в завшивленном китайском красноармейце, но и в эсеровской кабинетной крысе. Таков путь огненной Руси: через череду дерзких предприятий и переворотов, через безнадёжные атаки и легионерские заговоры к абсолютному духу, сосредоточением которого в те дни являлась фигура Вождя. Колчак, пополнив галерею русских героев, тем не менее не сумел стать русским Пиночетом, слишком уж гуманно обошёлся он со свергнутыми политиканами, депортировав их не на тот свет, а сего лишь в Китай. Однако коллективным русским Пиночётом стали те наши офицеры, которые решились на ответственный шаг с целью спасения Отечества и, пускай ненадолго, но отсрочили его аутодафе на костре всемирной крамолы. 18 ноября 1918 - праздник нашего Путча, нашего «похода на Рим». Праздник погрома розового лагеря, который существует и сегодня, с той разницей, что тогда он носил демократическо-большевистскую окраску (эсеровщина), в настоящее время сменившуюся на национал-большевистскую (смешанный русско-советский патриотизм). Такое недопустимо предавать забвению…

Источники:
1. К.В. Сахаров «Белая Сибирь», Mюнхен. 1923 г.
2. К.В. Сахаров Указ. соч.
3. Н.Н. Головин «Российская контрреволюция в 1917-1918 гг.». В 12-ти книгах. Приложение к “Иллюстрированной России” на 1937 г.
4. Н.Н. Головин Указ. соч.
5. В. Зензинов (сост.) «Государственный переворот адмирала Колчака в Омске 18 ноября 1918 года». 1919 г.
6. Г.К. Гинс «Сибирь, союзники и Колчак. Поворотный момент русской истории. 1918-1920 гг. (Впечатления и мысли члена Омского правительства)». 1921.

Источник: ugunskrusts83.livejournal.com