Рассказывает христианка. Воспоминания русских катакомбниц

Рассказывает христианка

Нас в семье четверо детей было. Отец с нами жил до последнего. Молились в семье очень усердно, мама с детства приучала нас молиться и утром, и вечером, акафисты читала. Но в официальную церковь мы не ходили, только по домам молились. Мама объяснила нам, что наша Церковь Истинно-Православная, так мы и думали. Так и пошло.

Кресты я носила с самого детства, и в школе к нам всегда с насмешкой относились. Но не били, да мы больно то бить не давали, они нас “сектантами” называли и “богомольцами”. А мы с подругой выйдем, налупим их - вот и весь наш ответ. Я не была ни пионеркой, ни комсомолкой. Потом на работе говорят, давай в партию. А я говорю: «Меня даже в пионеры не брали. Я ведь ненадежный человек в партии». Я четыре класса только кончила, тогда силком не заставляли. Потом пришлось, правда, взрослой уже в вечернюю школу ходить. Чуть повзрослела, надо, думаю, десять классов кончить.

Мать учила нас поститься, держать пост ведь тяжело, кушать так хочется, тяжело выдерживать. Но когда все постятся, то легче, это одному тяжело. А потом привыкли и ничего, спокойно постились. Нас мать хорошо воспитывала, мы слушались ее, ведь и ругать надо с любовью. С такой радостью шли встречать Рождество или Пасху, хорошо было - и общая радость молитвы, и общение с близкими по духу. Надежда искрилась в душе, когда молились и думали, если и не в раю, так хоть на последней ступеньке к нему. Ведь не охота в ад попадать в той жизни, и за все грехи придется ответить…

Молиться часто бегали к тете Насте . И когда собирались, то все закрывали, чтоб никто не подглядывал, а чтобы света не видно было, ставни закрывали. Во время службы хорошо пели, но старались, чтобы не очень громко. Завесы были в алтарной части, и отец Филарет, когда причащал нас, выходил там, где были иконы. К тете Насте на праздники, на Рождество или на Пасху, народу много собиралось, молиться приходило до восьмидесяти человек. Негде было даже встать, тогда двери открывали, на чердак залезали. И молодежи было полно. Но странно, духоты никогда не было. Где благодать, то какая духота?!

Был ли страх? Мы были дети, когда их всех посадили в пятьдесят восьмом, мы все к тете Насте бегали молиться. У нее сосед был, - дядя Иван хромой, - он нас палкой оттуда гонит, мы ведь все по огороду заходим молиться, кричал: «Вы чего ходите, заражаетесь этой религиозной заразой» - и палкой нас. А мы ему: «Хромой, догони-ка нас!» Когда были гонения в пятидесятие и шестидесятые годы, страха у нас не было, мы же дети были, над нами только насмехались “Богомолки”. И мы с этим смирились. И до сих пор меня спрашивают: «Почему ты в церковь не ходишь?» А я говорю: «Не хочу я, девчонки».

Отца Филарета я видела еще маленькой, и запомнила его только как батюшку, он нас причащал и исповедовал, но ему, видно, было не до нас. Когда отец Филарет у нас был, люди к нам приходили, ночами стояли и молились, нам тогда спать не давали, а спать так хотелось. А уж в дяде Василии мы души не чаяли, а он в нас. с дядей Василием мы все молитвы выучили, все акафисты. С ним просто было, он такой душевный был, простой. И когда на молитве нам спать хотелось, дядя Василий брал фуфайчонку, шептал: «Девчонки, ложитесь». Укладывал нас, накрывал чем-то, чтоб не замерзли, и около нас на коленях стоял и молился, потом уж поднимал. У нас тогда отца не было, он нам вместо отца был - так он нас любил. И детей моих любил, хоть они и не молятся, он всегда говорил: «Ну что ж сделаешь, что ж сделаешь, деточки, деточки».

Исповедоваться и на литургию ходили к тете Елене Кульковой. Кроватку выносили, дверь в сенях открывали - до пятидесяти человек и больше было на службе. Когда к ней собирались идти, заранее спрашивали: «Милиция не ходит?» Молились, но если в двенадцать ночи стук какой, замолкали сразу. И кто-нибудь выходил и спрашивал. Наверное, за отца Филарета или за дядю Василия боялись. Они всегда на страже были, и разговор их между собой был тихим, остерегались они. Они всегда боялись - дядя Василий и Филарет. Они всегда были на страже. Всегда у них разговор какой-то: «Вот как бы это… как бы это…» Краем уха я слышала. Всегда они остерегались. Они чувствовали, наверное, что их должны скоро взять. И их все-таки посадили в пятьдесят восьмом году. Нам тогда было десять-двенадцать лет. Кто нас заберет?

Потом уже Василий Иванович приезжал к тете Марусе, всех детей миром мазал, кроме Андрюшки. Он пионером был, ему он говорил: «Когда ты отречешься от пионеров, тогда придешь». Это Василий Иванович такое условие поставил.

Рассказывает Феня

На выборы мы не ходили, но нас так пугали. А в 1950-х и 1960-х - силой заставляли идти. Тетю Олю так мучили, что она в обморок падала. А сейчас сами не ходят голосовать. Я даже во сне видела, как улетаю, чтобы только на выборы не ходить. Прятались мы, а нас так искали. Это сейчас мы головы поднимаем, а раньше - все вниз опускали. Нас ведь все время “баптистами” называли. А какие мы “баптисты”? Мы всегда были истинно-православные христиане.

В колхозе требовали вступать в партию, ведь если ты не коммунист, то передовиком не станешь. Как же Василий мой терпел, как же его притесняли, никогда премии не давали. Зато теперь мы живем спокойно, а тех, кто заставлял нас и пугал, их уже нет. Все померли.

Сахар нам не давали, и муки тоже - это при Хрущеве было. Так мы сами хлеб делали из зерна, привыкли, эти хлеба и сейчас едим. Народ нас ненавидел, глядел с ненавистью и презрением. А сейчас священники спрашивают: «Где вы учились? В какой церкви?» - «Дома». Удивляются.

Рассказывает Нина

В праздник Казанской Божьей Матери молились мы у тети Насти - народу много было. Там молодежь впереди, а мы все сзади стояли, потому что не понимали славянский язык. Когда молитва кончилась, Василий Русаков подошел ко мне и спрашивает: «Нина, не понимаешь?» Я говорю: «Нет». А тетя Агаша, покойница, говорит ему: «Они по-русски не понимают». Я заплакала. Он говорит: «Давай положим поклоны». Потом он меня благословил и сказал: «Приложись».

А из Аксубаево до нашего села почти тридцать километров, мы шли пешком лесом. И вот я дошла до середины леса, а у меня что-то внутри разговаривает по-русски. Я удивилась, что они говорят по-русски, пришла к маме и говорю: «Мама, я стала понимать». Потом я стала понимать и письма отца Михаила, раньше, когда они приходили, то все плакали, а я - нет, потому что ничего не понимала. И я стала молиться, чтобы понимать и плакать со всеми - мне было стыдно от людей. И сразу мне открылось - я стала понимать, только не знаю, как это сделалось. Я сама удивляюсь. Вот какое сильное благословение Русакова было.

Крестный всегда говорил: «Мне без молитвы нельзя ни минуты». Он одно слово скажет - и все было хорошо. Это благословение, и вся дорога нам давалась легко. Каждому человеку от Бога был дан дар разный - кому учителем быть, кому блаженным, кому пророком. Нас он заставлял тринадцать раз читать “Живый в помощь”, двенадцать раз “Верую” и сорок раз “Богородицу”. Это правило такое было. И двадцать четыре часа в сутки Псалтырь читали по очереди. А мужчинам велел читать Евангелие. Сейчас мы слабые стали, нет у нас духовной пищи, причастия.
Однажды мы свеклу собирали, он три кучи собрал и говорит мне: «Вот материалист, вот атеист, вот коммунист. Атеист это то, кто отрицает Господа, материалист это тот, кто только о земном думает, а коммунист это все вместе. Все одинаковые и все одинаково погибнут». Он говорил: «Не гордитесь своим знанием, не гордитесь своей национальностью или профессией». Он ничем не гордился и нам не велел. А молился так - положит платочек белый на грудь, и слезы льют ручьем - весь платок залит». Потом его арестовали и в лагерь отправили вместе с владыкой Михаилом. И владыка поручил нас Василию Ивановичу .

Когда мы ездили с Василием Ивановичем, много разных случаев было. Как-то с Казанского вокзала ехали, к официантке пристали бандиты, один заступился, а мы сразу ушли, не доев. Бандиты по поезду пошли, до нашего купе дошли, налетели на него и давай бить. Василий Иванович залез на вторую полку, я в угол забилась, отвернувшись, а тут - милиция. Все стали показывать, нас пока не трогали, мы и молчали. А тот, избитый, он с нами в Нурлате слез, мы его перевязали… А то садились мы как-то в Павлов Посаде, надо было на ночной поезд сесть. Сели мы, народу в вагоне мало было, тут вошел один бандит и стал требовать у нас деньги. Одна женщина заступилась на нас, он и ушел, а мы всю дорогу боялись… Нам много приходилось ездить в Рязань, однажды с нами студенты ехали. Легли спать, вещи под голову положили, и воры у одного деньги стащили, у другого стакан, а Нюра обувь не положила под голову - украли. В дороге все бывало…

* * *

В лагере им молиться не давали, кормили очень плохо - в миске две картошечки и сырая капуста. У владыки Михаила тогда инвалидность была, он работать не мог. А в семьдесят втором году он писал нам: «Оставлю землю, оставлю народ - пришло время. У меня правая рука болит, левая млеет». Когда Русаков отказался от владыки, его в тот же день перевели на более легкий режим. Потом в семьдесят третьем году Русаков вернулся и сказал нам: «Простите меня, что я отказался от владыки Михаила». Мы промолчали, а потом, когда мы написали владыке, он ругал нас, почему мы не простили его. А ведь еще раньше владыке принесли как-то расчески, и владыка, давая расчески, благословлял ими всех. А Русакову достал желтую расческу, вот ведь как - когда еще все вместе были… До чего он любил Русакова! Владыка в лагере молился: «Господи, открой кому-нибудь!» А потом Василий Иванович написал нам, что вышел к нему владыка и сказал: «Тебе Господь открыл». Русаков отошел, и Господь открыл Василию Калинину.

В семьдесят пятом году мы в Москву ездили, носили письмо-завещание на освобождение владыки Михаила. Мы из писем его составили краткий жизненный путь его, когда и в каком лагере он сидел. Письма его шли без цензуры, он отправлял их с теми, кто на воле работал и мог послать. Потом переписка оборвалась, и пришла справка о смерти, написано было, что причина смерти - двухсторонняя гипертония. Мы-то не поверили сначала, думали, что он в Казани, в психиатрической больнице. Стали искать: и в Москву, и в Казань, и в Мордовию ездили.

С Василием Ивановичем мы ездили в Ереван к Бабаяну, он вместе с отцом Михаилом в лагере был. Мы приехали узнать у него о Михаиле Ершове, Бабаян пригласил нас и рассказал, что их койки рядом стояли. Ел отец Михаил плохо, если кто угощал его конфетками, он себе не оставит, чуть крошечку положит, а все остальное раздаст. Молился он в углу на своей кровати, уже изнемогал. Однажды упал в коридоре без сил, к нему подбежали, а Бабаян по своему обычаю поцеловал ему руку. У отца Михаила слеза из глаз покатилась и он сказал: «Только сообщи, куда надо». Потом Бабаян сказал: «Нет на земле такого человека. А ваш народ - не народ. Что делали со всеми своими, истязали беспощадно»…

Рассказывает Зоя

Когда батюшка Филарет Русаков миром меня помазал, то сказал: «Если она упадет при пении “Херувимской”, то я буду лечить ее». И когда запели “Иже херувимы”, то я как будто на небе была. После я так легко себя чувствовала, что Филарет сказал: «Я ее от себя никуда не отпущу». Вот тогда и стала я с ним везде ходить! И часто ходили молиться из Старого Мокшино в Аксубаево, поздней ночью ходили. Приходили в Аксубаево, разбредались по домам поодиночке, по поселку ходили только по одному - нельзя было всем вместе.

Однажды была служба у бабушки Елены , и в это время пришла милиция. Сказали: «Прекращайте службу, тушите свечи». А Мария Прокопьевна , Ленечка и я впереди стояли. Я читала Псалтырь, я все молитвы хорошо читала. А Ленечка мне: «Продолжай, читай». Я испугалась, полезла свечи тушить, у меня рукав и загорелся, руку жжет. Сильно обожгла я руку. Милиция нам: «Все, прекращайте». А мы продолжаем молиться. Тогда нас забрали и отвезли в Аксубаево. А начальник милиции Ондиков меня за голову взял, да как об стенку ударит: «Ты все равно знаешь, где Русаков, ты же постоянно с ним». Филарет-то Русаков как раз уехал, а они думали, что он с нами был, поэтому и пришли. Я кричу: «Не знаю». Начал он меня головой об стенку бить и приговаривать: «Все равно скажешь, где Русаков». А я тогда ведь несовершеннолетняя была, они не имели права забирать меня. Потом отпустили нас, и я в Старое Мокшино пришла.

Нас все время караулили, без конца следили за нами, мы, как на иголках, жили. Отец Филарет, бедный, нигде спокойно не мог находиться. Все у нас было в тайне, ведь на каждом шагу преследовали. Когда меня об стенку били, я ведь прекрасно знала, где батюшка Филарет, но все равно не сказала. Он спрятан был у нас, чтоб никто не видел и не знал этого. Он никому не показывался, даже соседи не видели. По улице никогда не ходил, проходил всегда через зады, огородом - его мало кто видел. Он такой заметный был, хоть и одет простенько - высокий, волосы длинные, борода такая окладистая. Сразу видать, что за человек…

Мы все были за батюшку горой. Куда бы мы ни приезжали, Филарет впереди с чемоданчиком, а мы за ним. Небольшой такой чемоданчик, всегда при нем был, он в нем подрясник и все церковное держал. Батюшка ходил очень быстро, и мы старались с ним не сближаться, чтоб не давать подозрения, что он с нами идет. Он первый входил в дом и осматривал, нет ли посторонних. А если кто чужой был, он сразу же уходит, чтоб не было подозрений. Тяжело ему было так жить - все время в бегах. Бывало, что в поездках милиция останавливала батюшку, но потом отпускала его . А нас не останавливали.

Ходили мы по селам, на Святые ключи в Билярск и возле Мокшино. Батюшку Филарета везде приглашали, то детей крестить, то дом освятить, кто дом построил. Мы все время ездили с ним. Крестить Филарет крестил, а венчать ни одну пару не венчал. И в монашество не постригал, просто служил как священник. Какая причина, не знаю. Окна в избах при этом не закрывали, а когда Литургию служил, окна всегда закрывались. Литургию отец Филарет служил обычно в Аксубаево, у тети Насти Красновой - там была его домашняя церковь. Он из дорогого материала завесу сделал, чтоб угол закрывался, а когда заканчивал службу, все снимал, и только иконы оставались.

Еще он литургию в Кисах совершал у Ленечки, она у нас пекла просфоры и катала свечи. Все туда ходили молиться. К батюшке ночью приходило больше тех, кто дома не имел, а таких много было. Отец Филарет предупреждал, куда приходить надо было. На службу ночью уходили, и женщины осенью из деревни в деревню шли без огня, наощупь. Асфальта не было - грязи вот так намесишь. Приходили все в страшной грязи, порой даже не ночевали, сразу уходили после службы. И надо было успеть и баню намыть им, и белье постирать - они же все больные и немощные были. Тяжело нам, конечно, было…

Отец Филарет дважды проводил Крещение в Старом Мокшино, в пятьдесят седьмом и в пятьдесят восьмом годах. Служба начиналась с вечера, в двенадцать ночи ходили купаться. Сначала окунались мужчины, а старики тут же возле проруби черпали воду и обливались, они боялись, чтобы их окунали. Женщины сами боялись окунаться, поэтому по краям проруби стояли двое мужчин. Женщины тут же раздевались, и их по очереди за руки брали и окунали трижды со словами: «Во имя Отца, аминь. И Сына, аминь. И Святого Духа, аминь». И на лед их, а они, не обтираясь, сразу же одевались на льду - и бегом в дом. После этого все тело горело, как после бани, и никто не заболевал. Служба продолжалась, и батюшка всех приобщал, кто хотел, а потом все бумажки, где перечень грехов был, не читая, сжигал в печке.

Как-то мы с Филаретом откуда-то издалека в Лаишево плыли, то ли ездили на Святой ключ за Самарой, в общем, плыли с той стороны. Батюшке надо было детей крестить, там много было еще не крещенных. Вдруг волнение началось, и пароход боком так стал, вот-вот перевернется. Столько крика и шума было! А мы на палубе стояли кучкой, человек десять-двенадцать, все в черном, платочки повязанные - как на фотографии, ведь кроме черного платья мы ничего не носили. К нам подошли и обратились к батюшке: «Мы вас просим, Христа ради, пойте, молитесь за нас всех. Иначе мы все погибнем». Филарет обратился к нам: «Споем молитвы». И начали мы все петь и молиться. А другие увидели, что батюшка среди нас, стали подходить к нему, просить благословения. Он благословлял. И вдруг успокоилось все - и пароход выровнялся…

Однажды молились мы у тети Кати в селе Никольском. И вдруг приехала милиция. Нам сообщили, батюшку сразу через сени в другой выход отправили. И он до того быстро все сделал, раз - и скрылся! Очень шустрый был, переодеваться было некогда, если машина сигналит. Ушел он с послушниками, а мы, женщины, остались, как будто мы одни, без него, молимся. Милиция приехала, посмотрела - Русакова нет - и уехала. Нас не тронули. Потом уж у тети Кати детишек забрали, у нее с сердцем было плохо, чуть не умерла. Четверых детишек забрали, лишили материнства - и только за то, что молиться их заставляла.

Помню, шли мы на Святой ключ, шли не по дороге, чтоб не заметили нас. Остановились в Тюрнясево у своих верующих. Потом отправили меня, я всю дорогу была, как посыльная и охранительница. Меня старались одевать по-мирскому, чтоб не заметно было: платье какое-то давали, чтоб я, как обыкновенная, гляделась, платок надевали, кончики назад, как деревенские. Я пробежалась по деревне, увидела, что пройти до Святого ключа можно свободно, назад прибежала: «Все спокойно, нигде никого нет». Отец Филарет первым пошел, сказал: «Вы подойдете позже». Потом и мы пошли. И с ключа он первым ушел и даже не зашел в ту квартиру, где мы остановились. Службу провел и исчез…

Когда в Чистополь надо было ехать или в дальние поездки, он с собой самых приближенных брал, человека три-четыре, сам билеты покупал и за все платил. А когда кого-то посылал, то денег на билет давал. Там ведь везде верующие, они милостыню давали. Батюшка денег никому не давал, ни у кого из нас не было ни копейки на вещи. Он просто вещи привозил и передавал: кому платок, кому платье, кому валенки. Вся забота была на его плечах, он сам видел, что и кому надо. Но он же мужчина, он же не знал, что нам, женщинам, еще надо. Тогда он Марии Алексеевне , как старшей, или Серафиме Денисовне , она его правой рукой была, давал деньги, чтобы они купили, что нам надо. Когда мы на службу приходили в село, верующие всегда нас кормили, еду варили на всех. В каком бы селе ни была служба, сколько бы человек ни прибыло, всех накормят, никого не отпускали голодным. Верующие нам еду и с собой давали: хлеб, яички, конфеты.

Каждый у нас что-то делал: кто пояса плел, кто четки, кто иконы наряжал. Он ведь и благословил нас иконы наряжать алюминиевой фольгой, до этого мы не наряжали. Нас пятеро было, и наряжали мы открыто, нам всей деревней иконы несли, и пока мы наряжали, он нас никуда не брал с собой. Денег за работу мы себе не брали, все отдавали батюшке на нужды Церкви. Надо ведь было содержать всех. У батюшки Филарета всегда планы были: сегодня - сюда, завтра - туда. Службу провел и исчез, мы нигде долго не задерживались, дела свои делали и сразу уходили.

Когда мы собирались, страх был лишь в одном - чтоб только на глаза никому не попасться. А в село, куда приходишь - там же предатель на предателе, уже идешь туда и боишься. Но когда Филарет нас благословлял, с нами ничего не случалось. Нас не ловили и не трогали, ничего не было с нами. Он благословлял: «Не ослушайся, крестница, иди. Я благословил тебя, никто тебя не тронет». И шла одна с Божьей помощью. А если батюшка Святые дары или еще что забыл у тети Насти Красновой в Аксубаево, то говорил: «Иди, принеси». И шла днем через лес, плакала от страха, но шла! А ведь от Мокшино до Аксубаево пятнадцать километров было, да назад вернуться надо. И все равно шла и приносила, чего надо. Ночью-то он меня не посылал, знал, что я не выйду, страсть как боялась…

Спали мы по три часа в сутки, остальное время в молитве были. А когда Великий пост держали, то два раза в неделю только ели, в посте и молитве были все время. И не уставали ведь, но все косточки пальцев в шишках были (ведь когда земной поклон клали, то кисти рук в кулак собирали). Все сутки у нас были распределены, кому и когда читать. Кому днем, кому ночью, кому в обед - чтоб Псалтырь не отдыхал, чтоб днем и ночью читался и читался. Как-то мы распределили акафисты, кому и когда читать, и выпало мне в два часа ночи. А я страсть как ночью боялась, а читать-то надо. Все спали, и я встала, и читала в свой час.

Однажды ночью в Старом Мокшино должна была быть служба. Меня дедушка Александр Иванович послал за чем-то, я вышла на улицу, а на меня собаки напали. Хотела читать псалом “Живый в помощи” и со страху начать не могла. На всю улицу кричала от страха: «Живые! Живые!» Наш верующий Миша Ягудин подскочил ко мне: «Ладно, не мертвые, живые». А в селе был один предатель, его боялись, как не знаю кого. Миша сказал: «Надо предупредить батюшку. Как бы не пришли к нам». Я спросила: «Как придут?» А он: «Что ты думаешь? Завтра и придут». Мы пришли, предупредили, чтобы начеку были. Но не пришли, Бог помиловал.

Когда Мишу посадили за отказ служить в армии, меня вызвал к себе в кабинет начальник милиции и сказал: «Если поженитесь с ним, я его завтра же освобожу из тюрьмы». Я ответила: «Нет. Это что ж, продаваться? Он ради Господа взял на себя крест такой, а я соглашусь пожениться?» А тот: «Я хочу, чтоб вы только не молились. Я бы его завтра освободил». А мне тогда, что же, отказываться, если я на этом пути стою: «Нет, нет. Не надо мне, чтоб его освобождали. Пусть свое отсидит». Но его, правда, раньше срока освободили.

Когда батюшка Филарет у нас был, люди потоком шли. Шли и шли, со всех городов и деревень ехали, когда служба. На службу в домах всегда много народа собиралось. Если изба пятистенок, то обе избы забиты: ни войти, ни пройти, ни перекреститься. Батюшка нам заранее говорил, где молиться будем, бывало и за неделю уже знали. Мы ведь не только в Аксубаево молились, приглашали и в Кисы, и в Киреметь, и в Нижнюю Баланду. Все было распределено, где и какая служба. Если в Билярск шли, знали уже, в какой деревне и у кого из верующих ночевать будем. И там уже знали и следили, чтоб даже соседи не увидели, что батюшка Филарет пришел. Потому что предатель на предателе был. А если сосед заходил, то батюшку предупреждали, и он за штору вставал, чтоб не видно было. Берегли батюшку…

Когда на ключи ходили, среди паствы всегда были те, кто не только молился, но и постоянно наблюдал, чтобы на службе не было посторонних. На ключах он всегда епитрахиль одевал. А если кто-то чужой появлялся, из милиции кто, сразу же подходили к батюшке и на ухо ему шептали. Он благословлял нас: «Оставайтесь с Богом», - и сразу же скрывался. Певчие же, женщины и девушки, оставались еще, пели, читали, молились. Старались, чтоб он около мужчин был, чтобы оградить его. Особо смотрели за ним послушники его, братья Аликины, Георгий и Валентин, ограждали его от подозрительных. Когда служба заканчивалась, отец Филарет сразу же уходил с ними, как под конвоем, если он выходил из избы, то и они тоже. Потом уже шли за ним, по одному или по два человека, всегда разделялись мы, заранее обговорив, где встретимся.

А Василий ходил свободно, не прятался. Милиции был нужен только Русаков, он, дескать, молодежь портит. Им же, властям, самое главное, чтоб молодые не молились. Батюшку одного только и искали, больше никого не трогали. Мужики поют, стены в избе дрожат, но если батюшки нет, никого не трогали, им никто не нужен был. Помню, в каком-то доме отец Филарет читал проповедь: «В кино не стесняетесь ходить, без платков ходите. Бога не боитесь, а крест одеть боитесь». Его тогда прямо со службы забрали, правда, потом отпустили.

О тюрьме мы не думали, старались избежать ее, прятались, скрывались. Раньше не то, что милиционер, несчастный председатель мог хуже засадить. Это и спасало нас, что прятались. Нам-то не страшно было, нас не трогали, но за батюшку нам было страшно. Сердце у всех болело - вдруг его заберут. И что мы без него? Он нас исповедовал, чуть ли не каждый день причащал. Какие у нас грехи? Когда мы день и ночь на молитве, только лишь мыслями и согрешишь. Батюшка Филарет нам говорил: «Я - пастырь, вы - мои овцы». Так он говорил. И нам ни встречаться, ни любить кого нельзя было, мы только молитву знали.

Как-то ездили мы с отцом Филаретом к Святому ключу за Самару. Когда служба началась, кому дано было видеть, увидели - небо как бы раскрылось, и свечи там горели. Тогда столько было слез и крику! Кто-то видит, кто-то не видит. А тут милиция приехала и пожарники. Как он успел скрыться, в лес уйти?! Даже чемоданчик не успел взять, он был открыт, и люди туда деньги клали, подаяние. А мы уже одни были, плакали и молились. И нас из пожарных шлангов обливали, а в Святое озеро пустили мазут, чтоб не купались мы там больше.

А в пятьдесят восьмом многих арестовали, среди них и отца Филарета, а потом всех осудили. Когда батюшку Филарета посадили, он благословил меня жить у наших верующих. А потом их сын женился, а мне идти некуда, дома-то у меня не было. Написала я крестному в Мордовию , сообщила, что мне негде жить. Он мне прислал в ответ: «Милая крестница, не тот цветок дорог, за которым смотрят, ухаживают и поливают, а тот цветок дорог, который мнут и топчут, а он поднимается, растет и цветет». Так он дал мне знать, чтобы терпела.

Поехала я навестить родителей не родных. Отчим предложил мне: «Давай сходим в кино, а то ты не знаешь, как дверь в клуб открывается». Я ему: «Не пойду, грех». А он твердо: «Пойдешь». Не стала я ослушиваться, пошла. Должен быть фильм “За двумя зайцами”. А перед ним - документальный фильм про нас показали, как милиция трепала меня за платье и спрашивала: «Это чье на тебе платье? Чей платок на тебе?» А я стою и отвечаю: «Ради Христа дали, я молюсь за это». А милиционер кричал: «До каких пор ты будешь жить ради Христа, чтоб тебе подавали. Самой уже работать пора». Как стали все хохотать: «Это Зоя». Отчим вскочил, пришел домой и сказал: «Зачем я пошел? Всех их, верующих, показали. И Зойку нашу». Так получилось, что опозорила я их на селе.

* * *

Когда дядя Василий в 1959 году был осужден вторично и отправлен в Дубравлаг, мы приехали к нему на свидание. Отец Филарет там же был, стоял высоко и кричал: «Милая крестница! С кем приехали?» - «С Анной Даниловной ». Он мне: «Отойди! Не подходи близко к забору! А то могут выстрелить!» А на вышке кричат: «Отойди от забора! Стрелять буду!» А я не пойму. Оглянулась - вроде никого с пистолетом нет рядом. И не вижу, что он с вышки кричит и целится. Меня тетя Аня послала: «Беги, обеги, посмотри все». Я побегла, а их, заключенных, как раз на работу ведут, и дядя Николай Портнов среди них.

Увидела я, как их ведут - сбоку по собаке, впереди собаки и сзади. А я бегу, глупая, и кричу: «Дядя Коля, дядя Коля». Конвой оборачивается - и ко мне. Я - бегом. Думаю: «Сейчас свидания лишат, меня тетенька Аня убьет». А он меня догоняет: «Постой, постой!» Я остановилась, думаю: «Беги не беги, будь что будет». А он говорит: «Завтра приходи. Я поведу всех на работу на такое-то место и отзову их. Вы и поговорите, сколько угодно будет. Все. Но больше не появляйся». Я тетеньке Ане все рассказала, но она меня не пустила: «Мы не знаем, что у них на уме. Вдруг ты придешь, а они обманут. И свидания лишимся».

Мы неделю ждали очереди на свидание. На второй день Василия Ивановича привели. Ведут - ружье ему в спину. А как раз - Пасха. Он к нам в комнату вошел, запел “Христос воскрес”. Все, кто там был и на свидание приехал, к нам в комнату вошли и слушали. Голос у Василия был очень хороший. Все пропел, постронние вышли, а он спросил: «Ты что ж, трусиха, не пришла? Тебя ведь люди прождали целый день?» Тетенька Аня говорит: «Я ее не пустила. Думала, лишат свидания». Он говорит: «Нет, это самый лучший конвой был. Надо было придти». Вот так я в последний раз видела батюшку Филарета в тюрьме.

Рассказывает Вера

Дедушка и бабушка по линии матери были очень верующие. Рассказывали, что дедушка оставлял жену дома стряпать, а сыновей и снох посылал в церковь. Их всех в конце двадцатых выслали. Мама рано вышла замуж, родила восьмерых детей, четверо умерло. Семья наша в колхоз не вступала, единоличниками были. Тогда строили дорогу, на ней мама и извелась, умерла в тридцать два года после родов. Остался отец с четырьмя детьми. К тому времени нас раскулачили, все отобрали: лошадь, жеребца выездного, корову.

Жили мы на квартире, мальчишек в семье не было, я была старшей, так что отец меня всегда с собой брал везде. Семья была большая, уже с мая месяца в лес ходили, дрова заготавливали. Но там нам ничего не давали, только хлеб привозили. Хлеб-то давали, если справку принесешь о том, что работаешь в лесу. А осенью мы ходили картошку копать. Во время войны отец ушел на фронт добровольцем, но он изобретателем был хорошим, на фронт его не отправили, а оставили в Москве. Там отец женился, сестру к себе забрал, меня тоже приглашал, но я уже к тому времени замуж вышла. С мужем я познакомилась, когда мне было семнадцать лет. Он из армии пришел, мы познакомились, поженились. Я продавцом работала, муж - в сельсовете, семь детей нажили. Я тогда не понимала ничего и не веровала.

Как-то я заболела и увидела сон, что Наталья Петровна иконку мне дает. Долго я ходила мимо двора тети Наташи, не решалась зайти, а потом все-таки зашла и сказала: «Тетя Наташа, я сон видела, и голос мне сказал - к вам идти. И Господь показал икону». Она мне сказала тогда: «Когда мы штукатурили школу, то нашли в парте икону. Но я не могу ее тебе дать. Надо поговорить с Серафимой парализованной». Потом она поговорила с Серафимой и переставила у себя все иконы, но мне ничего пока не дала. Опять я сон увидела, пришла к ней, рассказала, а она спросила: «А какую икону ты во сне видела?» Я сказала: «Женщину с ребенком, первую в твоем ряду». Она мне: «Так это Богоматерь». Сначала она икону не дала, а потом дала мне другую, икону “Нечаянная радость”, сказала, что это икона нашей деревни, и позднее еще две иконы дала.

А с пятьдесят четвертого года я стала общаться с нашими истинно-православными христианами, старшей тогда была Серафима Аликина . а после смерти тетки дочь ее отдала мне еще иконы, а потом и отец Филарет принес. Для нас родные по вере стали как родные сестры. Ребятишки, встречая гостей, от радости прыгали, бывало, прибегут в дом, и кто кого увидел, сразу кричал: «Там четыре человека идут. Там пятеро идут». И рады-рады, радость неисчерпаемая. И когда у нас останавливались верующие, нам в радость это было. У нас месяцами по три-четыре человека жили. Я не работала, огорода у нас не было - а все равно хватало, обходились как-то. Муж, бывало, сядет на пол, ребята вокруг него - и поют. Младший купается в тазу, руками шлепает, слова еле выговаривает - “Ангел Спаса славословит”.

Когда дети маленькие были, то молились с нами, с крестами ходили, даже на полуночницу я их поднимала, приучала класть по три поклона. Старшим часы купили, и каждый свой час знал, когда читать Евангелие и Псалтырь. Где бы ни был ребенок, в свой час прибегал и сразу же брался за Евангелие. Маленькие были приучены становиться на колени, водили по строчкам и говорили: «Господи, помилуй». А один из сыновей, взяв желтую бумагу из-под макарон, сделал себе ризу, читал Евангелие - в священника играл. Пока не женились они, все молились, а сейчас приходят только по праздникам, но за стол всегда с молитвой садятся.

Помню, на Крещенье вырубили прорубь на речке, она за огородом протекала. Изба наша была полна народа, убрали койки и диван, на потолке с переднего угла сняли две доски - ничего в избе не осталось. Дышать было нечем, столько народа было, даже мирские пришли поглазеть - в дверях стояли. Первым пошел к реке отец Филарет, за ним - все остальные. Соседка кричала: «Их всех “богомолов” надо под лед пустить. И всех детей их». В школе детей обижали, дразнили “богомолы”. Но к людям, что обижали нас, ненависти не было, может, обида только была. Вроде так и надо… Желания подчиняться им никогда не было. И мы ничего не боялись, вся семья наша молилась и пела. Всегда на службу я шла с радостью, на покаяние - со страхом. И никогда не жалела ни о чем. Слава Господу, что Божья Матерь привела меня к истинному пути. Слава Ей!

В пятьдесят пятом году выборы были, и верующих силой заставляли идти на выборы. Одну бабушку даже стащили прямо с печки, руки вывернули, но притащили . Многие из наших верующих скрывались от них, прятались. Мы хоронились у тети Наташи, а две старушки, мать Марья и тетка Федора, в подполе спрятались. А секретарь сельсовета просто не внес в списки свою семью, так на выборы они и не пошли. Начальство из района приехало, а муж мой сказал им: «Я заболел, встать не могу». Так они ни с чем и ушли.

А с отцом Филаретом всегда было так: ему можно было не говорить, он все мысли мои читал, как только подумаешь о чем, а он уже мысли твои знает и ответ дает. Однажды пришли мы в одно село на молитву, а у икон на стене лампада горела, ее из Москвы привезли. А я подумала: «Вот бы мне лампадку дали, ведь нет лампадки». И спросила Филарета: «Батюшка, можно лампадку купить?» Он мне: «Пожалуйста». Но взял не из связки, а подвешенную лампадку, и отдал без денег. А потом, когда мужа хотели выслать, то Филарет иконку ему дал, сказал: «Поставь в угол. Тебя не отправят». Так и было…

А в пятьдесят седьмом году в Духов день пришли к нам со Святого ключа, молились мы там. Наш односельчанин пригласил отца Филарета окрестить детей. Филарет сказал ему: «Иди, нагрей воду. Будем младенцев крестить. Да и бабушек-старушек приобщать». А я стояла и думала: «Какие же мы грешные. Даже ребенка своего крестить куда-то понесу, ведь дома нельзя». А Филарет сказал тут же: «Давай детей здесь окрестим, и бабушек приобщим». Однажды после богослужения перебирались мы через реку, а я ревела. Муж спросил: «Почему?» - «Попроси у батюшки людей для подкрепления души». Муж пошел к батюшке, но спросить не успел даже, а тот с плота сказал ему: «Не беспокойся. Вас Господь не оставит. И голодные не будете». И уехал.

К пятьдесят восьмому году мы уже вышли из колхоза. Свекор Герасим, до революции он дьяконом был, говорил: «Будут закрыты церкви, потом откроют их, но в те церкви ходить нельзя». А в августе начался суд над владыкой Михаилом. Муж мой ходил на суд свидетелем и, когда зашел в зал, то крикнул: «Христос посреди нас!» Все встали, а отец Михаил сказал: «И есть, и будет!» Муж сам видел, как взошел владыка Михаил в зал и засиял. И становился то маленьким, то большим - прямо на глазах, и как потом в лице менялся, то сделался огненным, то стал совсем другим.

Он на суде сказал: «Если дадите мне двадцать пять лет, пошлю бурю и пошлю зной. Вся земля у меня в руках, что захочу, то и сделаю. Хоть поверну, хоть дуну - все-все сожгу». А они ему: «Если тебя выпустим, ты из нас веревки будешь вить». Во время суда в здании провалился туалет, и владыку и других арестованных вынуждены были выводить на улицу. А птички летали над владыкой, просто тьма их была. И все видели это и плакали. Потом уже письма отца Михаила из лагеря читали с болью, и, где можно, с радостью. И поплачешь со скорбью, что терпел такое.

После суда нас с мужем с работы сняли, то он получать деньги отказался. И от скотины отказался, как раскулачили. И одиннадцать лет нам не давали огород сажать. Я, правда, еще полгода поработала, а потом стала шить и валенки валять, я хорошо их валяла - и на базаре все продавала. Валяла валенки в подполе, чтобы за патент не платить, а потом на меня налог наложили. Как-то пришли ночью, а у меня как раз валенки на печке сушились, так все отобрали, да еще оштрафовали - патента не было.

В пятьдесят восьмом году провожали в армию сына, а тут машина с двумя флагами подъехала. Так муж мой залез на машину и один флаг сорвал. Когда же мы совсем порвали с властями, то от света сами отказались, свечки ставили в этой избе и молились. А мне как-то односельчанин мирской сказал: «Вы-то молитвой успокаиваетесь. А нам надо водку пить»…

Источник: slovestnik.ru.gg