О. Р. Демидова. Эмиграция как проблема философии культуры | Московские прихожане храма Новомучеников и Исповедников Российских читают, принимают к сведению…

О. Р. Демидова. Эмиграция как проблема философии культуры

История эмиграции неотделима от истории цивилизации хронологически и сущностно: типология изгнанничества как явления культуры складывалась на протяжении тысячелетий в режиме возрастания от единичных случаев к массовым процессам, завершившись в два-дцатом столетии формированием типа национального изгнания, прототипом которого справедливо считается изгнание евреев из Палестины в первом тысячелетии до нашей эры1.

Соответственно, эмигрантоведение можно отнести к одной из самых древних областей гуманитарного знания, за время своего существования накопившей весьма репрезентативный корпус трудов, сформировавшей собственный понятийный аппарат и определенную методологию и методику исследования. Однако к феномену эмиграции обращались преимущественно историки, историки культуры, искусства, филологи, описывающие и осмысливающие явление в рамках методологических подходов своих наук, тогда как предметом философского исследования эмиграция становилась значительно реже, причем авторы философских работ ограничивались преимущественно, хотя и не исключительно, деятельностью отдельных философов-эмигрантов и/или существовавших в эмиграции философских школ. Другая область сугубо философского интереса к эмиграции – переосмысление ею культурной мифологии прошлого, сложившейся в стране исхода1.

Между тем самый феномен эмиграции настоятельно требует философского осмысления, а накопленный историко-культурный материал вполне позволяет предпринять попытку анализа явления в процедурах философско-культурного и философско-антропологического анализа.

Центральным объектом исследовательского внимания в этом случае вполне естественно становится так называемый эмигрантский человек (homo emigranticus) – новый антропологический тип, специфика и парадигмальные границы (характеристики) которого заданы условиями эмигрантского бытия. Последние образуют достаточно широкий спектр в зависимости от исторического периода, типа культуры стран исхода и пребывания в их взаимозависимости, причин и способа эмиграции, обусловленных ими аксиологических и телеологических установок, эксплицирующихся на бытийном уровне и корректирующих жизненные установки и поведение эмигрантского человека, что позволяет говорить не только и не столько о типе homo emigranticus, сколько о его типологии, обусловленной всеми вышеперечисленными факторами.

Формировавшиеся на протяжении древней и новой истории типы эмигрантов образуют достаточно широкую парадигму, каждому из элементов которой присущи как общие для всех типов характеристики, так и черты, отличающие его от всех остальных.

Весьма показательно, хотя и далеко не исключительно в этом отношении, сопоставление французской эмиграции в России конца восемнадцатого века и русской эмиграции во Франции первой половины века двадцатого. Французские аристократы, оказавшиеся после Великой французской революции в России, остались французскими аристократами не только на уровне самосознания, но и на уровне жизненной практики (не-смотря на то, что представителям древних французских родов нередко случалось продавать фамильные драгоценности, которые удалось вывезти с собой за границу). Этому в значительной мере способствовали история взаимоотношений французской и русской культур и политика принимающей страны. Русской аристократии, оказавшейся после 1917 г. во Франции, напротив, пришлось осваивать совершенно новые социокультурные роли в силу изменившихся исто-рических и геополитических обстоятельств, конфессиональных различий и не в последнюю очередь веками складывавшегося отношения французов к русским.

Представители французских интеллектуальных профессий и те, кто выдавал себя за таковых, без труда находили приложение своим силам в екатерининской России благодаря востре-бованности французского языка. Русским эмигрантам 1920–30-х гг. на интерес французов к своему родному языку рассчитывать не при-ходилось.

«Не было уже для русских эмигрантов великодушных монархов и монархинь, вроде Екатерины Второй, осыпавшей милостями, задаривавшей зем-лями, всякими угодьями знатных французских эмигрантов. /…/ И не было еще спроса на русских учителей, даже интереса не было к русскому языку – он возник много поздней. /…/ Очень скоро ясно стало, что, несмотря на единение Франции с Россией, несмотря на "союзы" государственного зна-чения, несмотря на то, что во французских университетах уже десятки лет учились тысячи русских юношей и девушек, и несмотря на то, что верхи французского общества успели уже оценить изысканность русской знати и содержатели фешенебельных отелей и ресторанов – щедрость русских гостей, рядовые французы к русским эмигрантам, или, как их называли, "беженцам", относились первое время настороженно, и в любопытстве их к этой новой разновидности человеческой породы чувствовалась и опасливость, и сдержанность. /…/ Франция не знала России. В те двадцатые годы сведения французов о России не шли дальше пресловутой "развесистой клюквы": водки, кнута, ну и, конечно, Распутина» [2, с. 237, 238, 240; кур-сив мой – О.Д.]1.


1 Еще одно принципиально значимое отличие французской эмиграции от русской, свое-го рода культурный парадокс, мемуаристка усматривает в том, что французы за три го-да изгнания «очень многому научились у иностранцев», тогда как «русским эмигрантам, тем, что потеряли все, и наследственное, родовое, и благоприобретенное,нечему было учиться на чужбине» [2, с. 239]. Текст создан в первой половине 1950-х гг. и представляет собой результат размышлений об истории дореволюционной русской культуры и опыте русской эмиграции первой волны; примечательно, что об этом же культурном парадоксе за несколько десятилетий до Даманской писал С.Л. Франк в «Крушениях кумиров» (1923), рассуждая о мифах дореволюционного общественного сознания, приведших к катастрофе, ср.: «Когда теперь мы, русские, материально и духовно обнищавшие, все потерявшие в жизни, ищем поучения и осмысления у вождей европейской мысли, мы, заранее склонные к смирению, всегда чуждые национального самомнения и менее всего способные на него в эту несчастную для нас эпоху, с изумлением узнаем, что собственно учиться нам не у кого и нечему и что даже наученные более горьким опытом наших несчастий, испив до дна чашу страданий, мы, пожалуй, сами можем научить кое-чему полезному человечество» [8, с. 136].
1 Подробнее см. [3, с. 70–71].

В результате сложились два совершенно различных типовых инварианта эмигрантской идентичности при единой принадлежности французских и русских изгнанников обоих столетий к эмигрантскому племени.
По сути дела, идентичность эмигрантского человека представляет собой палимпсест прирастающих идентичностей, стремящийся к собственному завершению, но никогда его не достигающий: это не жест-кая конструкция, а динамическая структура, формирующаяся и функционирующая в режиме взаимоналожения и противостояния прошлого и обусловленного им настоящего1. Прошлое предстает в двух планах: отдаленном и ближнем; в первом случае речь идет о совокупном доэмигрантском бытийном и культурном опыте индивида, во втором – об обстоятельствах, имеющих отношение к «моменту эмиграции» как таковому. В связи с этим необходимо внести уточнения терминологического порядка, разграничив понятия «эмиграция», «беженство», «изгнание», «высылка», «невозвращен(че)ство»,

во-первых, и обозначив различия между различными формами эмигра-ции (массовой, групповой, индивидуальной),

во-вторых, коль скоро все эти различия имеют самое непосредственное отношение к специ-фике эмигрантской идентичности.

В случае эмиграции, понимаемой как осознанное и добровольное переселение из одной страны в другую, обусловленное положением вещей в стране исхода, которое представляется неприемлемым (эмиграция per se), или необходимостью спасения собственной жизни (беженство), индивид выступает как активный субъект предпринимаемого действия. В случае изгнания и / или высылки – как объект насильственно навязанного решения извне, вынужденный следовать чужой воле вопреки собственному желанию. В свою очередь, невоз-вращенец, решившийся остаться за пределами родины, может быть определен как объект, пытающийся вновь обрести утраченную субъективность. Очевидно, что специфика исполняемой роли неизбежно скажется на выборе стратегий дальнейшего поведения, варианте жизнеустройства в новых условиях и на векторе формировании идентич-ности эмигрантского человека. Столь же очевидно, что последняя окажется в прямой зависимости от формы эмиграции. Так, переживание отрыва от родной страны, поведенческая стратегия в стране пребывания и последующее осозна-ние себя (самоидентификация) тех, кто стал частью массовой эмигра-ции, существенно отличается от этих же характеристик у эмигрировавших в составе небольшой группы, объединенной родственными, дружескими, профессиональными, конфессиональными связями либо общностью культурного и идейного порядка, или у эмигрантов / беженцев / высланных / невозвращенцев – одиночек. Преж-де всего, по-разному осмысливается степень ответственности за принятое решение и его бытийные последствия, что, в свою очередь, находит отражение в принятой на себя и для себя «на будущее» роли в эмигрантский период. Осознание своей принадлежности к эмигрантской «массе» дает возможность в этой массе затеряться, автома-тически снижая уровень личной ответственности за собственную жизнь и позволяя переложить ее на чужие плечи. В результате формируется определенный тип: эмигрантский человек-масса, идентичность которого на индивидуальном уровне весьма расплывчата, жестко ситуативно обусловлена и имеет выраженную тенденцию к подчинению так называемому «стадному чувству».

В любой эмиграции массового характера этот тип является пре-обладающим, что вполне объяснимо в условиях внезапной утраты эк-зистенциальных оснований, способствующих ощущению потерянности и потребности обрести нечто, с чем возможно идентифицировать себя, к чему можно осознанно принадлежать и у чего можно искать защиты. Роман Гуль утверждал, что «всякому писателю необходимо, чтобы за ним стояла страна» [5, с. 290; курсив Гуля – О.Д.]. В слегка расширенном виде это утверждение вполне приложи-мо не только к писателям: всякому человеку необходимо ощущать себя частью некоего целого, в пространстве и на фоне которого только и возможно определить собственное «я», каким бы малым оно ни бы-ло, поскольку стремление к общности с себе подобными составляет одну из базовых антропологических характеристик.

Следующий значимый для формирования эмигрантской идентичности фактор – отношение к культуре и языку страны исхода. Осознание их как безусловной ценности, которую необходимо сберечь в любых обстоятельствах, основанное на самоидентификации исключительно с родной культурой, способствует переживанию эмиграции как высокой миссии и восприятию себя как избранника / посланника / хранителя, существенно затрудняя процесс ассимиляции в стране проживания вплоть до полного исключения такой возможности, в некоторых случаях становящегося причиной добровольной репатриации. Стремление ассимилироваться любой ценой и как можно скорее, в основе которого лежит осознанное отторжение от культуры исхода, напротив, имеет результатом ошибочное в своей основе восприятие эмиграции как возможности начать новую жизнь на «новой родине», имеющей перед первой существенные преимущества экономического, идеологического, культурного порядка.

Третий вариант – признание равной ценности культуры страны исхода и страны проживания – допускает самоидентификацию с обеими, что, в свою очередь, позволяет выработать вполне успешную жизненную стратегию с рациональным учетом положительных и отрицательных сторон той и другой культуры.

Четвертый вариант – отношение к любой национальной культуре как равноправной составляющей единой мировой культуры, обусловливающий возможность жить в любой стране как экзистенциальную установку, – выводит индивида из числа эмигрантов, делая его гражданином мира. Убедительным примером первого варианта справедливо считаются французская и русская пореволюционные эмиграции, польская эмиграция девятнадцатого века; приме-ром второго – русская эмиграция второй и в третьей волн; третьего – еврейское рассеяние и китайская эмиграция; по мере стирания границ и нарастающей глобализации на первый план все более выходит четвертый вариант. Разумеется, не следует понимать вышеприведенный ряд абсолютно: во всех указанных и многих подобных случаях есть место исключениям, значительная часть которых, впрочем, лишь подтверждает правило.

У каждого из перечисленных вариантов есть свои положительные1 и отрицательные2 стороны, однако который бы из них ни выбрал для себя отдельно взятый индивид, жизнь его в результате сделанного выбора станет разворачиваться в пространстве двух и / или более культур, причем первой из них по культурно-антропологической значимости, определившей базовые характеристики идентичности, будет оставаться культура страны исхода. Это становится основанием (осо-знанным или неосознанным, признаваемым или отрицаемым) для вы-страивания различного рода мифов1, имеющих целью утверждение и / или развенчание тех или иных ценностей, сведение старых счетов, со-здание – в позитивном или негативном режиме – идеальной картины прошлого, в пределе – самоосознание, самооправдание и самоутвер-ждение2.
Самые прозорливые из эмигрантов во все времена не раз предупреждали о таящейся в этой мифологической ловушке опасности и необходимости философского осмысления мифов для их преодоления [1; 9], однако для эмигрантского большинства миф неизменно служит универсальным инструментом выживания в новых экзистенциальных и культурных условиях3.
Сплетаясь в единую ткань, все многообразие индивидуальных и групповых мифов образует единый эмигрантский миф, так называемый миф эмиграции, который со временем перерождается в миф об эмиграции, обусловливающий ее восприятие последующими поколениями и представителями иных культур и, по существу, задающий режим восприятия истории как мифа4.


1 Так, результатом стремления уберечь родную культуру от полного исчезновения стало сохранение французской аристократической и русской дореволюционной культур, полностью уничтоженных в пореволюционных Франции и России; ориентация на культуру страны проживания значительно обогатила ее за счет усилий иммигрантов (самый показательный пример в данном случае – современная культура США); признание равноценности обеих культур и языков привело к появлению целого ряда двуязычных пи-сателей, получивших мировую известность; э/иммигранты, осознающие себя как граждане мира, способствуют обогащению мировой культуры, выступая посредниками между национальными культурами.
2 Осознание приоритетности родной культуры приводит к недооценке культуры страны проживания, в пределе – к своего рода ксенофобии в ее эмигрантском изводе; ориента-ция исключительно на культуру страны проживания может иметь результатом исчезно-вение родной культуры в тех случаях, когда народ длительное время вынужден жить в ситуации рассеяния; ориентация на две культуры нередко оборачивается отсутствием укорененности в какой-либо из них; позиция «гражданина мира» может при количе-ственном росте придерживающихся ее индивидов привести к размывания границ меж-ду национальными культурами и утратой их национальной специфики.
1 Автор придерживается предложенного В.К. Кантором определения мифа как «воображаемого представления о реальности, которое воспринимается как реальность» [6, с. 31]; ср. цитируемое Кантором утверждение А.Ф. Лосева из «Диалектики мифа», к ко-торому, очевидно, восходит данное определение о том, что для «мифического субъек-та» миф «есть подлинная жизнь, со всеми надеждами и страхами, ожиданиями и отчаянием, со всей ее реальной повседневностью и чисто личной заинтересованно-стью» [6, с. 29].
2 Подробнее о типологии, структуре и специфике функционирования мифа в эмиграции см. [4, с. 327–336].
3 По справедливому замечанию В. Кантора, относящемуся к дореволюционному перио-ду российской истории, но вполне приложимому к эмиграции и приобретающему в но-вых бытийных условиях «исторического сдвига» принципиально новый смысл, проблема «заключается в том, что мифы, преодоленные на философском уровне, в са-мых разных обличьях господствуют даже среди образованных людей» [6, с. 28].
4 Ср. утверждение Бердяева в «Смысле истории»: «История не есть объективная эмпи-рическая реальность, история есть миф. Миф же не есть вымысел, а реальность, но ре-альность иного порядка, чем реальность так называемой объективной эмпирической данности. /…/ Каждая великая историческая эпоха, даже и в новой истории человече-ства, столь неблагоприятной для мифологии, насыщена мифами» [1, с. 18].

Резюмируя, можно утверждать, что типичный homo emigranticus – это индивид, который:
1) вырван из родной культурной почвы и насильственно погружен («пересажен») в чужую;
2) осциллирует на грани виртуального и реального / прошлого и настоящего / своего и чужого (культурного пространства, языка, быта и обусловленных ими аксиологических парадигм, определяющих жизненные стратегии и способ выстраивания идентичности);
3) мифологизирует как утраченное прошлое, так и не освоенное до конца настоящее, стремясь изжить первое и присвоить второе с перспективой на будущее.

Иными словами, эмигрантский человек – это тот, кто на уровне жизненной практики, опираясь на прагматику момента, стремится разрешить вечную апорию экзистенциального порядка: в новых бы-тийных условиях «снять» собственную сущность, используя изме-нившееся культурное пространство как инструмент преодоления се-себя-прежнего.

 


Список литературы
1. Бердяев Н. А. Смысл истории. – М.: Мысль, 1990.
2. Даманская А. Ф. На экране моей памяти // Даманская А. Ф. На экране моей памяти; Таубе-Аничкова С. И. Вечера поэтов в годы бедствий (Из моих ли-тературных, редакторских и иных воспоминаний) / публ., подготов. текстов, вступ. ст., коммент. О.Р. Демидовой. – СПб.: Мiр, 2006. – С. 107–357.
3. Демидова О. Р. Эмиграция: жизнь на границе двух миров // Космополис. Весна. – 2004. – № 1 (17). – С. 70–73.
4. Демидова О. Р. Изгнанье как посланье: эстезис и этос русской эмиграции. – СПб.: Русская культура, 2015.
5. Гуль Р. Б. Я унес Россию: Апология эмиграции: в 3 т. Т. 1. Россия в Гер-мании. – М.: Б.С.Г.-Пресс, 2001.
6. Кантор В. К. Семен Франк и крушение кумиров: переосмысление мифов русской интеллигенции в эмиграции первой волны // Культура русской диаспо-ры: эмиграция и мифы. Сб. ст. – Таллинн: Изд-во Таллиннского ун-та, 2012. – С. 28–49.

7. Матич О. Диаспора как остранение (русская литература в эмиграции) // Russian Studies: Ежеквартальник русской филологии и культуры. – СПб., 1996. – Т. 2. – № 2. – С. 158–179.
8. Франк С. Л. Сочинения. – М.: Правда, 1990.
9. Хазанов Б. Счастье быть ничьим // Неприкосновенный запас. – М., 1999. – № 3 (5). // [Электронный ресурс]. – URL: http://magazines.russ.R/nz/1999/3/hazan.html

 

 

 

 

 

Нравится