Обращение архиепископа Антония (Храповицкого) КО ВСЕМ ПАСТЫРЯМ РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ. | Московские прихожане храма Новомучеников и Исповедников Российских читают, принимают к сведению…

Обращение архиепископа Антония (Храповицкого) КО ВСЕМ ПАСТЫРЯМ РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ.

Сделав все, что только было в человеческих силах для того, чтобы спасти Россию от грядущих на нее бедствий, Владыка Антоний в конце 1910 года, во время сравнительного успокоения, счел необходимым обратиться к пастырям всей Русской Церкви с грозным предупреждением о грядущей катастрофе. Это его обращение, выходившее из круга его непосредственных обязанностей, как епархиального архиерея, было истинным обнаружением той пророческой ревности, которой была исполнена вся его деятельность.

Перед наступлением 1911 года он опубликовал свою статью под заглавием:

«Чего ожидать пастырям церковным в наступающем году» с эпиграфом – Tempora pessima sunt vigilemus” – (Времена печальнейшие – будем бодрствовать).

«Наступило отрезвление, проснулось национальное сознание! Революции конец! Мы говорили, что Россия сумеет выйти с честью из своего затруднения, и вот – наше предсказание подтверждается!» Возгласы эти раздавались на самых разнообразных трибунах, не исключая, к сожалению, и кафедры церковной.

Почему: к сожалению? Да потому, что отрезвление не наступило, национальное сознание, настоящее народное, вовсе не проснулось, а разница между настроением общества и части народа, сравнительно с настроением революционного года, - несущественная и малоутешительная».

Состояние русской жизни владыка Антоний характеризует так:

«Двадцать пять лет тому назад обыватели не знали, что такое оружие: по деревням даже помещики не запирали на ночь домов; глухою ночью, без всяких предосторожностей, ехали крестьяне, священники и помещики за двадцать верст на станцию, церкви стояли почти без всякой охраны с полными сундуками денег, несмотря на консисторское требование сдавать их в казну; деревня жила патриархальной жизнью: появление незаконнорожденного ребенка возбуждало всеобщее негодование; не было у нас, в Малороссии, случаев уклонения прихожанина от исповеди; священники не слышали от них грубого слова, а родители привыкли к полному послушанию детей. А теперь? Теперь, вместо стада Божия, пастырь часто находит себя среди шайки наглецов, пьяниц, кощунников, разбойников.

Но главное обнаружение того глубокого нравственного падения, в которое повергла нас революция и связанный с нею западный дух, заключается в том, что русские люди лишились своего главного духовного украшения, отличавшего их от западных народов – правдивости. Она поражала еще в 17 веке прибывших к нам наших ближайших соседей поляков, уже изолгавшихся в то время, так как Западу романскому всякая правдивость давно-давно стала чужда, сперва через Ватикан и иезуитов, а потом через парламентский строй.

Теперь правдивость перестает быть и нашим достоянием. Это всего ужаснее для служителей Евангелия. Можно бороться с заблуждение6м, можно бороться с застарелыми пороками личными и общественными: но насколько трудною, почти бесплодною становится борьба, когда люди не только истины не знают, но и знать не хотят, - когда с пороком бороться бывают не только сами бессильны, но и пороком его не признают! А такое именно настроение овладело современным обществом и, увы, начинает овладевать народом.

«Истина сделает вас свободными», говорит Господь (Иоан. 8, 32). Диавол не устоял в истине, продолжает Спаситель: когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он ложь и отец лжи. А как Я истину говорю, то не верите Мне» (44-45). «Всякий кто от истины слушает гласа Моего» (Иоан. 18, 37). – Пороки, преступление, маловерие, предубеждение, - все это бывало у нас на Руси и до революции, но все-таки все люди ценили истину, если уразумевали ее, а теперь ее не ценят ни во что. Вот это горько, это больно! Прежде о всякой новой мысли, о всяком слышанном слове человек спрашивал себя – верно ли это, или нет? А теперь мало кто об этом испрашивает, а смотрит лишь на то: выгодно ли ему говорить, так, или иначе? Может ли он что-либо выиграть, или, напротив, налететь на неприятность, если будет повторять, или слушать, или читать то, или это? Люди стали продажны, стали в душе рабами и притом не только пред своими начальниками, но пред всеми, как Грибодовский Молчалин и, гоняясь за свободой личности, потеряли и свободу и даже самую свою личность, заменив все многообразные интересы и разнообразные духовные, и нравственные потребности только одним интересом успеха или выгоды.

На западе давно уже вся жизнь сведена к этому несложному побуждению, но тамошние нравоучители вместо того, чтобы ужасаться такому глубокому падению, в которое повержено человечество, мнящее себя передовым (по дороге в преисподнюю), тамошние, говорю, философы вполне оправдали такое состояние нравов и признали его нормальным, создав этику утилитаризма, а затем и марксизма, где понятие выгоды и пользы еще более суживается и сводится всецело к карману. Скажите, чем эта философия лучше жизненной профессии карманников?

Революция и парламентаризм с его борьбой и ложью переносят и к нам этот пакостный дух, так что теперь вполне приличными членами общества, школьного товарищества, товарищества служебного, считаются такие типы, от которых десять лет тому назад с отвращением отвернулись бы все ближние, как от предателей, обманщиков, отступников, бесчестных льстецов, продающих то свое тело, то свою душу. Если бы встали из гробов, не скажу, отцы и деды наши, но даже старшие братья, умершие десять лет тому назад, то они не узнали бы теперь своих друзей и родственников в их постыдной нравственной расшатанности и почти полной без религиозности, а, узнавши, содрогнулись бы от ужаса и негодования, и поспешили бы скорее к своим кладбищам и гробам. Не верьте же, отцы и братие, газетным толкам об образумлении, об успокоении, о возрождении общества: ничего этого нет…»

«Чем же разнится наше общественное настроение сравнительно с тем, при котором вступил на престол покойный Государь после ужасного цареубийства 1 марта. И тогда и теперь люди стали дорожить законностью, порядком, заговорили о национализме, об общественном благоустройстве».

«Разница, отметим мы, существенная и огромная. Нам не достает того, чем спаслась Россия после самозванцев, после француза, после цареубийства: не достает покаяния. Громко и открыто оно возносилось к небесам в дни тех лихолетий. Даже 30 лет тому назад и печать, и профессура, и трибуны покрылись самобичеванием. Россия спаслась, как спасся благоразумный разбойник, как спасался Израиль после своих отступничеств, как спаслась Ненивия после проповеди пророка Ионы. Теперь покаяния нет. Наше кажущееся успокоение есть успокоение алкоголика после безобразного, продолжительного запоя. Вот он уже не пьет неделю, две, три; но, если он не кается, не налагает на себя подвигов, разве не будете вы уверены, что он запьет снова после отдыха, запьет горькую, запьет мертвую, запьет на несколько недель? Порок, отступничество от веры, предательство родины, преступления в виде грабежей и убийств сами собой не излечиваются: они излечиваются или собственным покаянием, страданием добровольным, либо невольным, в виде общественных бедствий, вразумляющих народ, или, наконец, появлением среди народа одушевленного, огненного проповедника покаяния и возрождения.

Вот к этой-то проповеди и призываю я вас братие, в наше лихолетие. Одного проповедника вся Россия теперь слушать не может: она слишком велика и многолюдна. Но, если все наше пятидесятитысячное священство поднимет голос покаянного плача, если будет постоянно предъявлять совести общества и народа, чем он был и чем стал, какие растерял он сокровища своего сердца и своего быта, как он развратился, как изолгался, как ослабел и как очерствел, то этим, только этим средством, будет возможно спасти нашу паству, нашу Русь от конечного нравственного разложения и погибели, или отвратить грозную Божественную кару, как последнее средство для вразумления народа. Пастырь Церкви! взывай громко, не удерживайся; возвысь голос твой, подобно трубе, и укажи народу Моему на беззакония его и дому Иаковлеву на грехи его!» (Ис. 58, 1).

Голос горечи, внушенный сострадательной любовью и священной ревностью, дойдет постепенно и до очерствелого сердца и либо обратит народ к истине, либо разделит спасающихся от погибающих, но и в таком случае сохранит лучших от погибели, сохранит путь благочестия в нашем народе, не предаст Церкви Христовой на растление, но в большом ли, в малом ли числе создаст среди потопа страстей и отступничества безопасный ковчег для спасаемых.

Не обольщайте себя надеждою на земную победу. Пусть прочие 33 борющиеся партии кричат: победа будет за нами. Ведь 32 из них ошибутся. А мы скажем так, если и суждено злу умножаться и христианству умаляться, согласно Христову и Павлову пророчеству, то и тогда мы ему не изменим, лишь бы сохранить самое христианство, лишь бы послужить его несомненному сохранению на земле во славе ли Церкви или в ее уничижении. Оно одинаково истинно, свято и дорого нам и при множестве его последователей, и при множестве отступников. В этом наша неодолимая сила, что наша преданность делу не стоит в зависимости от внешнего успеха, ибо наш успех на небе, в вечности, как научает нас Апостол Павел: «при всяком дерзновении и ныне, как и всегда, возвеличится Христос в теле моем, жизнию ли то или смертию. Ибо для меня жизнь Христос, а смерть приобретение»

Итак, никакому успокоению обновлению и вразумлению общества мы не верим, а работать будем для братьев и для Христа, в котором «если внешний человек тлеет, то внутренний со дня на день обновляется» (Кор. 2, 4, 16).

Этот призыв Блаженнейшего Митрополита Антония к покаянию Россией услышан не был и под покровом внешнего благополучия, Россия продолжала идти к своей катастрофе.

Источник: Епископ Никон (Рклицкий) «Жизнеописание Блаженнейшаго Антония, Митрополита Киевского и Галицкаго» том 2, Нью-Йорк 1957, стр. 228-231

Нравится