Апология воскресшей Идеи

«У идей нет гуманного сердца. Идеи неумолимы и жестоки, ибо они суть не что иное, как ясно или смутно сознанные законы природы и истории»

Константин Леонтьев

ВВЕДЕНИЕ

С большой степенью уверенности можно заявить, что «русская идея» на данный момент является одним из самых засорённых, профанированных и оболганных понятий. Действия сил, самозахвативших в конце 80-ых - начале 90-ых «русскую идею» и создавших под её именем советскую анти-идею, поддаются объяснению только с точки зрения одного из разделов зоологии - паразитологии. Тот комплекс неимоверно чуждых подлинной русской традиции формул, на основе которого было выстроено здание «русского национализма», прекрасно гармонирует с духом подрывных идеологий, но никак не с русскостью. Риторика «русских националистов» и «патриотов», вертится в основном вокруг того, на что человек Традиции не может взирать без презрения, переходящего в ощущение тошноты: «социальное государство», «социальные гарантии», «повышение жизненного уровня русского народа» и т.д., не говоря о характерной для этой публики «антиимпериалистической» риторике и колоритном смешении формально «русского» и советского.

Благодаря своим левым нотам «профессиональные русские» могут быть отнесены как раз к тем модернистским течениям, которые они так любят клеймить на всякий лад и в приверженности которым они без устали обвиняют «прогнивший» Запад и, главным образом, Америку. В частности, под упомянутой чуть выше «антиимпериалистической» риторикой в 99 случаях из 100 надо подразумевать риторику антиамериканскую; нетрудно заметить, что эта ненависть к последнему государству, ещё кое-как сохранившему в эпоху всеобщей дегенерации благородные имперские черты, схожа с той же ненавистью, которую испытывали к старой России члены всевозможных революционных сект.

При смешении же русского и советского эти проводники красного паразитизма достигли чудес эквилибристики, однако и тут они вынуждены остановиться перед непреодолимой стеной: под их идеологемы худо-бедно подводится лишь формально «русское», не персонифицируемое в нашей истории, ибо самые славные и яркие её страницы, в которых русский активно-трагический дух достиг наибольшей высоты, совместить с советчиной всё-таки невозможно, и здесь мы видим обратное стремление советских патриотов вычеркнуть эти «неудобные» страницы русской героики и даже представить их в антирусском ключе. В этом можно убедиться на примере очернения героев Первой и Второй Гражданских войн - в первом случае наблюдается периодическое старание посмертно «примирить» оных с их противниками, т.е. признать исторический разгром Белого Движения и достичь растворения «белого» в «красном», во втором случае ни о каком примирении речь не идёт, и противники русской традиции не жалеют сил на то, чтобы изобразить русских же героев предателями русского народа. Фактически, герои того явления, которое мы, потомки, с гордостью называем Русским Освободительным Движением 1917-1945 гг., стали «неприкосновенными» для нынешнего лево-националистического дискурса, невостребованным наследием для дегенеративного большинства и своеобразным знаменем пока что находящейся в глубоком подполье русской Консервативной Революции. Именно в них мы находим близкие подлинной русскости идеалы активно-трагического типа: фанатическая непримиримость ко злу и всем его ответвлениям, какими бы «национальными» они не выглядели, иерархия, предельная дисциплина и незамедлительна кара за малейшее неповиновение, презрение к массе и массовым идеологиям, религиозность хилиастского толка (со всей очевидностью религиозность подобного типа проступает в приказе барона Унгерна №12). Перечисленные характеристики подрывают не только сами основы расцветшего в «правой» среде «этнонационализма», но и существующий в РФ уклад жизни, нет ничего более «антинародного» чем описанный нами идеальный тип русского. Перед нами порода людей, презирающая «народ» (в низшем «массовом» его понимании; для нас же или народ - антимасса, или масса - антинарод) и не стремящаяся найти у него поддержки; эти люди и есть народ сами для себя; будучи действительно правоспособным населением бывшей Российской Империи, они находятся в конфронтации с тем, что является «народом» для сегодняшних «патриотов» и «националистов».

В этой работе я не претендую на совершенную объективность, но вместе с тем смело могу заверить читателя, что выражаю мнение не только себя, но и многих русских, которые стремятся к аутентичному в этом мире нагловатых профанов. На решение приступить к этой работе повлияло желание автора внести свой собственный крохотный вклад в ставшее для него смыслом жизни дело антибольшевизма и насколько то можно очистить русское имя от наносной советской грязи в условиях приближающегося падения советской оккупации. Автор меньше всего желает полемизировать с кем-либо, он склонен скорее последовательно излагать свои убеждения, нежели вступать в «дискуссию». Расхожее утверждение о том, что в «спорах рождается истина» работает на достижение компромисса любой ценой, т.е. способствует развитию преступной «теплохладности», в то время как в близкой автору христианской архаике истина достигалась только неуклонным следованием по узкому пути Христа и отвержением любых аргументов врага, какими бы «разумными» они не казались. По этой причине я сознательно избегал ссылок на имена оппонентов и их труды, предпочитая вести атаку не на отдельных личностей, но на общее заблуждение. В виде относительно малых по объёму тезисов автор намерен обозначить ориентиры, от следования или пренебрежения которыми зависит принадлежность к русскому православному сверх-организму или к противоположной ему «сатанинской коммуне». В отличие от старающихся быть мягкими, компромиссными и осторожными в высказываниях противников традиционного мировоззрения, автор постарается высказываться максимально непримиримо, что ни в коем случае не равнозначно истеричности и экзальтированности. Задача отчасти заключается в том, чтобы сторонники эгалитарных концепций увидели бездну, лежащую между их воззрениями на такие понятия как народ, нация, общество, государство, труд и т.д., а также на русскую историософию, и воззрениями на те же самые вещи, предлагаемые русской традицией как ипостасью трансцендентной Традиции. Данная статья представляет попытку приоткрыть завес над «запретной» русскостью, которая несмотря на всю свою неприемлемость для советской охлократии, остаётся единственно истинной русскостью, со всей силой проявившей себя в Освободительной войне 1917-1945 (крайняя дата этой войны поставлена условно, сопротивление продолжалось дольше, и с огромной долей справедливости можно сказать, что оно идёт и поныне), но и перед ней всегда существовавшей в вечности.

НАРОД И ТРАДИЦИЯ

За точку отсчёта перманентной войны на территории Российской Империи стоит принять 1914 год. Война с Тройственным Союзом была для России войной за территории, влияние, престиж, но только не за независимость, хотя и называлась Великой Отечественной. Лишь спустя три года после вступления России в мировой конфликт, когда традиционное общество рухнуло, а на руинах русской государственности возникло совсем иное образование, война приняла характер подлинно Отечественной. Неверно представлять борьбу «белого» и «красного» братоубийством, ибо Белый Воин не состоял со своим красным антагонистом даже в дальнем родстве. Поэтому часто употребляемые нами «две гражданские войны» в идеале подлежат замене на русско-советскую войну. Такое утверждение подразумевает наличие сформировавшейся позиции по отношению к понятию «народа». Итак, чем же является народ с точки зрения русской Консервативной Революции? Чётко сформулированного ответа на этот вопрос в первоисточниках к сегодняшнему моменту не существует, однако при обладании русским самосознанием вполне реально дать на него ясный ответ.

Русская традиция вот уже почти век существует в подпольных, повстанческих, партизанских условиях. Это касается и русской политико-философской и религиозной мысли, оказавшихся или изгнанными за пределы России или загнанными в подполье, и русских антибольшевистских воинских формирований, которые, начиная с 1917 года, носят исключительно полуповстанческо-полупартизанский характер. Положение, в котором оказалось правоспособное население Российской Империи, сохранившее честь и верность при беспрецедентном штурме этих понятий эгалитарными массами, присуще народу, ведущему борьбу не просто за независимость, но за своё существование как этнической единицы.

Во многом благодаря этой взаимной ненависти, не знающей пока конца, в определении «народа» мы принципиально входим в противоречие с апологетами национал-большевизма, т.к. отталкиваемся не от количества, а от качества, не от формального причисления, но от жёсточайшего селекционного отбора, не от конформизма ко злу, но от безоговорочного отречения от всего падшего. Иными словами, для нас не важна кровь, какой бы кристально чистой она не была, если повреждён дух, мы не склонны видеть в любом говорящем на русском языке и носящем русское имя и фамилию нашего единоплеменника, чистую линию поколений народа для нас составляют не коллаборационисты, а носители самосознания, в особенности те, на кого был ниспослан ореол мученичества в борьбе за предвечные ценности. Русскость не номинальна, широка и расплывчата, она строго определена, узка и замкнута.

Гуманистическое понимание, доселе игравшее первую скрипку в концепциях национализма, также должно быть отвергнуто и заменено на объективно-идеалистическое, согласно которому человек наделён своим народно-национальным качеством не по своей воле и даже не исходя из наследственности, но по воле Бога, одних оставившей за пределами конкретного народа, а других включившего в него ради исполнение ими неких обязательств. Генетика - лишь орудие, механизмы которого слаженно действует при наличии Замысла. Без растворённого в крови духа, кровь перестаёт быть кровью в том благородном значении, которое вкладывает в неё наш расизм. Добавим, что «богоизбранность» русского народа, на всякий лад перевираемая сейчас смесителями русского и советского, ничего не смыслящими в Традиции, существует на самом деле. Но она заключается не в статичной «богоносности», неприкосновенной вне зависимости от действий целого народа, а в строгом мессианском обязательстве, взятым народом перед лицом Бога. Таким образом, «богоизбранностью» наделены все народы, и даже не только белые, но и некоторые цветные. Система этих обязательств, указания на которые можно встретить в традиции каждого народа, создаёт из казалось бы разобщённых наций единый конструкт - расу, придаёт ей помимо и так имеющейся общности чисто биологических свойств, единство духовных ориентиров - то, на чём должно выстраиваться здание нового мирового порядка.

В концепции народа решающую роль играет цепочка, состоящая из звеньев духа, крови и гражданства. Каждое из них по отдельности сугубо элитарно, базируясь на идее избранничества, ни в коей мере не позволяющей развиться массовому пониманию народа. Верховенствующая роль в этой триаде принадлежит духу. Дух ограничивает своим благословением лишь тех, кто записан в небесную «книгу жизни», кровь служит инструментом проявления расовых признаков этих избранных и проклятых, - как на внешнем, морфологическом, так и на внутреннем, генетическом уровне закрепляя решение, принятое на Небесах, - гражданство же призвано юридически оформлять принадлежность к государственному организму (в нашем случае Российской Империи). Поэтому не может идти и речи о записывании в русские и предоставлении русского (имперского) гражданства тем, кто в духовном плане не является русским, это так же нелепо как и записывание в русские откровенно чуждых по крови элементов. Ведь чуждость по духу может ещё более велика чем чуждость по крови.

«Русские националисты» из числа советских патриотов клеймят нас за ненависть к «народу». Единственный «народ», который им известен, существует в количественном измерении. Принадлежность к русским определяется ими всего лишь на основании поверхностной самоидентификации тех, кто либо уже давно утратил право отождествлять себя с этим народом, превратившись в «советских», либо никогда не был русским ни то что по духовным, но и по расовым признакам (в последнем случае необходимо отдать должное сталинской национальной политике, произведшей в XX веке уникальную операцию по смене населения в России). Но мы не хотим «из жалости» продолжать считать русскими тех, кто в годы оккупации самозвано присвоил имя нашего народа. Точно так же как наши оппоненты абсолютно преданы количеству, массе, «низам» так и мы беззаветно преданы качеству, элите, «верхам». При таком размежевании происходит желанное спадание советских язв и наростов с изнемогшего русского тела, которое вновь предстанет перед нами в своей былой атлетической безупречности. Всей своей сущностью подобное понимание устремлено ввысь, и любые формалистские преграды, пытающиеся хоть в какой-то форме добиться компромисса между несводимыми друг к ругу началами (русским и советским), будут сметены, поскольку наша религия, и, следовательно, идеология, не знает «промежуточных» состояний. Избрание другого пути и твёрдолобое упорство в приравнивании русского к советскому будет вести не в ввысь, к восстановлению осквернённого совершенство, но в пропасть, туда, где свойственные этой красной псевдо-русскости всесмешение, нивелирование всего и вся, хаос довершат евгеническую программу «революции». Железным отзвуком доносятся до нас из прошлого строки Петра Краснова, написанные им незадолго до очередного попрания коммунизмом сил русской реакции в 1945 году: «Не будем святотатствовать и лицемерить. Когда пришло на Россию такое время, что «Бог не у места» не стало и России. Там, где была она - там уничтожение всего русского, истребление интеллигенции, духовенства, учителей, уничтожение сильных и крепких людей, уничтожение казаков, домовитых и трудолюбивых крестьян и создание серенького, безличного, затравленного стада натасканных «на технику», «орабоченных» людей, штукарей стахановцев… И под ними чуть теплится, ожидая избавления, несчастный русский народ, не смеющий и слова сказать…» («На казачьем посту», №40, 15 декабря 1944 г.). На различении этих двух народов-антагонистов, русских и советских, или же «органического» и «механического» образов жизни, к первому из которых относятся русские, а ко второму советские, покоится единственно верное в нынешнее время консервативно-революционное мировоззрение. В вызволении русского народа из под ига этого «орабоченного» сброда и стоит искать цель нашей Консервативной Революции.

Миросозерцание русского народа типично для северо-европейцев. Здесь , однако, уместно упомянуть сохранившуюся до сих пор неопределённость во взгляде на «нордизм». Из-за тиражированных ограничённо-материалистическими «расовыми теоретиками» немецкой школы домыслов относительно духовно-душевных свойств нордического человека, даже в этой, вроде бы, сокрытой от профанации нише ощущается привкус то ли «сверхчеловеческого» ницшеанского маразма, то ли слюнявого романтизма с фетишизацией «языческой старины», по понятным причинам такая разновидность биологизаторского псевдо-нордизма находит большой отклик у нео-язычников. Русским, однако, должна импонировать причастность к нефальсифицированной нордической духовности, той, что увековечила Север как форпост сдержанности и самопожертвования, а не вульгарной языческой гордыни и упрямства, выдаваемой расологами-материалистами за эталон нордического. Мы говорим об идентичности подлинной русскости этому нордическому духовно-душевному складу, с его чутким восприятием мистических истин, любовью к иерархии, обладающей абсолютным (т.е. Богоустановленным), но не тираническим характером, диалектическим синтезом порядка и свободы (свобода во имя порядка и порядок во имя свободы), предпочтением сурового, холодного и самоуничтожающего аскетизма обывательскому быту. Иосиф Волоцкий, ставший символом воинствующего русского фанатизма, и Нил Сорский, олицетворивший уединённое бессеребреничество: из соединения готовностей сражаться до смерти и жить «на хлебе и воде» складывается подлинно народный характер, активная безличность как summa summarum и достойный ответ романтизму, иногда ошибочно принимаемому за важную составляющую Традиции (в реальности как немецкий, так и русский романтизм внесли немалую лепту в уход от имперского классического стиля в сторону модерна и декаданса). Фёдор Тютчев, воспевший сладостные вершины Божии, наиболее полно воплотил русский идеал, чем резко контрастирует с Пушкиным и его романтико-сентиментальным, практически телесным понимание любви. Константин Леонтьев, «философ реакционной романтики» по выражению «жидовствующего профессора» Бердяева, исчерпывающе и по северному жёстко осудил рационально-мещанский Запад (но не Европу!) и предрёк ту катастрофу, что ожидает Россию в случае падения естественной иерархии русской жизни. И, наконец, разве не узкий строй наших воинов-аскетов в 1917-1921гг. отделял Европу от абсолютного, безграничного, инфернального зла, несущего с собой ниспровержение всех естественных институтов, торжество стадности и дальнейшую «жизнь» на уровне иррациональных, дьявольских инстинктов раба? Здесь, а не в абстрактно-спекулятивной «загадочной русской душе», нужно искать трансцендентное проявления русскости. Гидре о двух головах - серости стадного инстинкта и чувственным переживаниям романтизма - мы противопоставляем действенный идеал: безличностный, но и антиколлективистский; бесстрастный, но героический; тяготеющий к уединению, но горячо желающей подчинить всё в этом мире Божественной воле. «Коллектив» большевизма и криптобольшевизма не отнимет у истинно русских Объекта их восстания против советской действительности - Бога, грёзы национал-романтиков не уведут их дебри «ариософии».

Итак, русской народ в призме русской же традиции - это оформленный в общественный организм кровно-расовый субъект, которому от Бога даны особые предписания, отличающие его от других кровно-расовых субъектов белой расы. Позволим себе в этом аспекте дистанцироваться от национал-революционных идеологий минувшего столетия: если спор германского национализм-социализма с итальянским фашизмом протекал вокруг признания примата нации над государством (в случае национал-социализма) или государства над нацией (фашизм), то русская идеология, отталкиваясь от теократических принципов, не видит необходимости ни в модернистском по происхождению понятии «нации», ни в этатизме, она выдвигает свою самостоятельную концепцию самоорганизующегося и саморегулирующегося народа-общества - наиболее полно раскрытую ещё в Священном Писании. «Общество», что крайне важно уяснить, понимается здесь не как безсистемное месиво, возмущающееся при виде любого воспарившего над ним проявлением высшего, а как распределяющая и канализующая народные устремления сословная система. В отрицании «нации» мы не становимся на позиции хаотического интернационализма, скорее это между «национализмом» и «интернационализмом» наблюдается взаимное притяжение, ибо тот и другой по сути своей бесхребетны и антииерархичны, а доводы их защитников несут на себе неизгладимый отпечаток популизма и маниакального желания сделаться фаворитом массы. Но мы осознаём, что такая «нация», замешанная на стадном инстинкте и обещаниях чисто материального благополучия, не может быть органическим и естественным образованием, состоя из разных по ценностной шкале духа и расы элементов. Мы против вливания в русский народ советского (как и любого другого инородного) субстрата, несущего чужие воззрения и некачественную кровь. Наоборот, пока не поздно нужно подвести под русскую этничность такую базу, которая сделала бы невозможной считать «советских» русскими. Что касается государства, то мы не считаем его самодовлеющей силой и отказываем ему в праве на диктат своей воли обществу, впрочем, признавая его крайне важным институтом на современном этапе. Реставрация русской государственности должна сопровождаться с наращиванием силы русским народом-обществом. В далёкой перспективе государственная надстройка может отмереть, но в сегодняшнем положении нам жизненно необходимо выстроить мост между старыми имперскими властными институтами и институтами нового русского государства. Разумеется, нельзя представить себе наделение «советского» населения гражданством русского государства. Гражданство этого государство неразрывно связано с гражданством Российской Империи, под предводительством тёмных сил, уничтоженной как раз теми массами, которые затем стали носителями советского гражданства, маркера по которому явствовала и по сей день явствует лояльность к факту оккупации России. Затрагивая тему правопреемства, не лишне будет порекомендовать к изучению книгу Сергея Волкова «Почему РФ ещё не Россия?», где проводится доскональное исследование процесса становления нерусского, внеисторического государства «нового типа» на руинах России, советского истемблишмента на месте уничтоженной русской элиты и советской культуры на месте русской. Восстановленное русское государство обязано осуществить комплекс мер по десоциализации неперспективного населения, в т.ч. конфисковать русское имущество, присвоенное этим населением, сократить его территориальный ареал обитания, свести до минимума возможности его демографического роста и главное - заставить этих этнических самозванцев перестать нагло именовать себя «русскими». Аналогичная политику должна вестись русским правительством и в отношении более явных и различимых расовых врагов, таких как кавказцы, среднеазиаты и китайцы, чьё вселение на русские этнические земли произошло в более поздний период, когда советский оккупационный режим вынужден был сменить этноним «советский народа» на «российский народ», добавив к уже осевшему жидо-мордвино-тюркскому осадку обильную кавказо-среднеазиатскую примесь вкупе с потворством широкомасштабной китайской экспансии, направляемой из родственного Кремлю красного Пекина.

ИСТОРИОСОФИЯ

Слишком легкомысленно было бы изображать единственной точкой излома русской истории большевистский переворот 1917 года. Да, эта дата знаменовала собой радикальный разрыв с русской исторической традицией и уход её на нелегальное положение, но не следует забывать, что на протяжении веков русское государство (точнее русские государственные образования, поскольку ошибочно говорить о русской государственности как о чём то статичном в течение всего исторического процесса) претерпевало необратимые искажения, отрывающие его от чистой русской традиции, в общем и целом идентичной другим европейским традициям. Это не говорит об ущербности исторической России, другие европейские и не только европейские страны испытали на себе ту же самую энтропию, объясняющую их переход от теократического (брахманического) руководящего начала к монархическому, а потом и к торжеству мещанства. Неким утешением для нас может служить и тот факт, что до 1917 года по наличию «брахманического» Россия в определённой степени опережала европейские и американские государства (за исключением, пожалуй, Германии и Австро-Венгрии), однако эта большая по сравнению с другими традиционность России сыграла свою роль в решении подрывных сил положить конец нашей государственности (а также двум другим традиционным империям на европейском континенте, прекративших существование в результате первой мировой войны). После же победы большевизма, деградация на той территории, которую некогда занимала Россия, стала возрастать в геометрической прогрессии, что, в конце концов, сделало из Совдепии неоспоримого лидера в области вырождения.

Ход русской, как и любой другой, истории, с определённой долей условности, можно свести к универсальной схеме «четырёх веков»: золотого, серебряного, бронзового и нынешнего, железного. Русская традиция узнаваема на протяжении всех этих временных отрезков, но в железном веке она находится в состоянии ожесточённой борьбы с воцарившейся анти-традицией, выразившейся в советской оккупации. Вполне допустимо проследить незамутнённую линию русской традиции во всех периодах истории, и именно эта непрерывная линия, а не нагромоздившаяся шелуха искажений, принимается нами за русскую историю sub specie aeternitatis. Сжатые рамки нашего повествования вынуждают нас опустить некоторые таинственные страницы нашей истории, о которых, возможно, будет сказано в отдельных работах, и окинуть взглядом лишь общеизвестные события, давая им надлежащее освещение. Одновременно мы не намерены досконально описывать каждое упоминаемое наше событие минувшего, полагаясь на эрудированность читателя и его подготовленность к излагаемому материалу. В задачу данной работы входит не академическое изложение всей русской истории, а лишь комментирование самых волнующих сюжетов, когда-либо разворачивавшихся на территории России-Руси.

Золотой век связан с затронувшим пространства Руси переселением народов и следствием этого процесса - возникновением на этой территории варварских государств, власть в которых была сосредоточена в руках окружённой ореолом священного фигуры выборного военного вождя, а социальные отношения выстраивались на основе иерархического феодализма. Честь пионеров в этом деле принадлежит готам, которые по сути своей и стали ядром русского этноса, родословная которого, как можно убедиться, восходит к тому же древу, что и у всех остальных северо-европейских народов. Этноним «русь» выводится от готского племени hroth. Именно в России располагался «Великий Свитьод» скандинавских саг, синонимичный «Гардарике» (исл. Garðaríka - «страна городов»). Расселившемуся вертикально от Балтики и Причерноморья и горизонтально от Волыни до Черноземья, готскому населению соответствуют вельбарская, черняховская, зарубинецкая археологические культуры, причём время систематизации знаний о пребывании готов на землях, которые этнографически числятся за русскими, ещё не пришло и о реальном месте готов в нашей истории можно лишь догадываться. Виной этому служит то обстоятельство, что не взирая на свою очевидность, готская теория происхождения древнерусского государства сегодня практически неизвестна. Если норманнскую теорию (которую на наш взгляд нельзя понять в отрыве от готской) официальная большевицкая наука старалась опровергнуть с помощью софистики и псевдо-научных спекуляций, то готской повезло ещё меньше - её попросту целиком вычеркнули из рассмотрения, хотя в исторической России вопрос о взятии её на вооружение наряду с официальным норманнизмом поднимался неоднократно (см, к примеру, доклад профессора Будиловича «К вопросу о происхождении слова Русь» на VII археологическом съезде в Москве). Тем не менее, русская историческая память без готской теории теряет серьёзную, если не фундаментальную свою часть, часть проливающую свет на этногенез того живого ядра нашего народа, в котором исстари концентрировались традиционные устремления, характерные для всех нордическо-арийских этносов. Дабы не перегружать текст тяжеловесной научной информацией, отсылаем читателя к некоторым современным исследованиям, посвящённым готскому вопросу, а именно к насыщенным сведениями трудам В. Егорова «Русь и снова Русь» и «Готские реминисценции», а также к квалифицированной работе М. Щукина «Готский путь (готы, Рим и черняховская культура)».

Мы не абсолютизирует готский субстрат, помня о том, что в русском этногенезе есть место и для балтского, и для вендского (или словенского, неправильно называемого славянским и искусственно вырываемого из контекста северо-европейской цивилизационного развития - на этой тенденции мы скоро остановимся подробней) субстратов, но именно за готскими королями и знатью, обитателям готских поселений-бургов стоит признать заслугу создания исторических символов, аллегорий и мифов, положенных в фундамент русской традиции. Готские короли дали жизнь не просто прото-русскому государству, но настоящей Imperium Sacrum, апелляции к которой суть апелляции не к границам и геополитике, а к священному, воинственному и первопроходническому настроению, присущему нашим далёким предкам. Крымские готы, с падением Готии сплотившиеся вокруг маленького княжества Феодоро, задолго до Московского царства имели своим гербом двуглавого орла, что заставляет подумать о чутком мировосприятии этого народа, в арсенале символов которого присутствовала обладающая сакральным смыслом атрибутика - свидетельство тянущегося нитью сквозь века имперского преемства. Воспоминания о готской эре возвышают нас над отравленной коммунистическими миазмами повседневностью и привычным «национализмом», не укоренённом в русском прошлом и предпочитающем скучно морализировать, вместо того, чтобы предложить реально-историческую парадигму.

Ввиду того, что русская Консервативная Революция видит корни Руси-России в нордическом, даже более конкретизированном германском наследии, выспренный предрассудок панславизма утрачивается свою актуальность. Этот предрассудок держится частью благодаря романтическо-сентиментальным разглагольствованиях вокруг т.н. «славянства», частью благодаря злонамеренному утаиванию сведений о роли германо-балтов в русском этногенезе. Миф «славянства», являясь выкидышем эпохи модерна, выполняет функцию тарана против традиционной русской культуры, даже не столько потому, что мешает её естественному взаимодействию с культурой германских народов, на которых наклеивается ярлык антиподов «славянства», но потому что русский характер, стиль и манера поведения не имеют ничего общего с характером, стилем и манерами поведения «славянских» народов, и размежевание этих двух миров, в первую очередь, в интересах самих русских, которым, против их воли, навязывают привычку видеть в более низших народах своих кровных родственников. В бытовых условиях, попав в окружение «братьев-славян», будь они сербами или украинцами, русский не может не испытывать дискомфорта. При соприкосновении с англосаксами или скандинавами единственной перегородкой отделяющей их от русских будет язык, поведенческие же модели совпадут почти с математической точностью, исключая возможность непонимания. Смертельный удар по «славянству» должен быть нанесён как в историческом (археологическом, этнографическом и т.д.) разрезе, так и в более «возвышенном», ментальном. Археология и этнография призваны дать исчерпывающее заключение о том, что, по меньшей мере, абсурдно уравнивать русских, унаследовавших свой нормативный нордическо-кроманьонский тип от германцев, балтов и венедов, со славянами, чья родословная более чем смутна и обретается не на близких русским берегах Балтики, а в Карпатах и на Балканах. На ментальном уровне отличие русских и славян должно преподноситься как и отличие любого другого германского народа от того, что имеет привычку называться «славянской душой», т.е. как отличие качества от количества, холодной мрачности от беспричинного веселья, постоянства от непостоянства, строгой упорядоченности от анархической вольницы, внутренней сосредоточенности от разгильдяйства, пластической худобы от бесформенной «телесности». К выбору между этими двумя духовно-душевными типами сводится вопрос, увязнет ли подлинно русское в болоте советчины, или без тени смущения выкинув на свалку истории устаревшую мифологию, в т.ч. «панславистскую», оно сумеет нащупать свой подлинный стержень. В контексте сказанного, полезно было бы сделать ремарку: мы сознательно употребляем слово «панславизм» вместо «славянофильства», под вторым нами имеется ввиду ответвление сугубо философско-религиозной русской мысли XIX столетия, а не общее заблуждение относительно близости русских к славянам, которому в разное время подвергались и очень далёкие от славянофильства мыслители. Патриарх славянофильства, Алексей Хомяков, всё-таки имел честность назвать Европу «страной святых чудес».

Как уже было сказано, в развенчании «славянства» неоценимую услугу нам оказывают археологические данные, с ясностью показывающие всю химеричность родства русских «славян» со своими якобы единоплеменниками, обитающими восточнее и южнее. Идентифицируемые со славянами пражская и корчакская культуры - тот максимум на который могут претендовать наши мнимые «братья». Принадлежащие к этим и смежным с ними культурам балкано-азиатские народы, такие как дулебы, уличи, тиверцы и некоторые другие, впитавшие позднее заметную долю крови кочевников (гуннов, тюрков-конфедератов и т.д.), соотносятся не с основателями русского государствами, а с завоёванными им племенами. Народ древлян, фигурирующий в летописях при описании правления первых Рюриковичах, имеет готскую родословную, обитавшие на территории Великороссии и Белоруссии вятичи, поляне, кривичи, дреговичи и другие, наряду с занимавшими побережье Балтийского моря ободритами, лютичами и полабскими сорбами, соответствуют вендской группе народов, иногда именуемой «северо-славянской» или «летто-славянской». Последнее обозначение намекает на существование некогда одного большого, генетически и лингвистически единородного этноса, из которого со временем выделились как балты, так и венды.

Черту под русским золотым веком подвёл разгром Готского королевства гуннами. Имевшие до этого дело с европейскими противниками - Западной и Восточной Римскими Империями, враждебными себе германскими племенами, теперь готы столкнулись лицом к лицу с противником азиатским. Imperium Sacrum на восточно-европейских просторах был положен конец. Преемственность, однако, сохранилась, как сохранилось и северо-арийское население территорий, ранее входивших в Готию. С призванием на княжение Рюрика Ютландского новгородскими вендами и чудью (перешедшими на финно-угорское наречие готами) имперская государственность была реставрирована и серебряный век начал свой отсчёт. Экспансия возрожденной русской державы пролегала с севера на юг, от торговых северорусских полисов (Новгорода, Пскова, Изборска и т.д.) к степям, занимавшим площадь сегодняшней Украины - по этому вектору прокладывали свой путь готы, когда-то переселившиеся на русские равнины из Скандинавии. Несмотря на перенос столицы в отвоёванный у степняков Киев, этно-культурное сердце Руси продолжало биться на севере.

В сословно-феодальный серебряный век произошло заметно обособление Руси от северо-европейской общности, отображённое в синтезе варварско-германской специфики с ромейской (византийской) культурой. Русы, будучи типичными германскими варварами, обрели свой особенный статус в средневековом мире, безболезненно и с пользой для себя усвоив византийскую духовность, которая сама являлась ни чем иным как пиком римско-эллинской цивилизации. Таким образом, в Руси тесно переплелись два корня единого «гиперборейского» ствола - греческий (и его вариант - римский) и германский (о северных первоистоках латинства и близкой ему дорийской культуры см. главу «Латинский мир. Римский мир. Средиземноморская душа» книги «Люди и руины» Юлиуса Эвола). Принятие православия русами было продиктовано не экономическими или внешнеполитическими соображениями, а голосом крови, первым позывом мессианства, побудившим грубых северных воинов и ремесленников внять старым как мир истинам Христа, окаймлённым эллинистическим византийским духом. Естественно, что реально-историческая Восточная Римская Империя вряд ли может послужить источником вдохновения для современных самозванцев-«византистов», имеющим дерзость присваивать как византийское наследие, так и богатство русской консервативной мысли, по преимуществу черпающий свои умозаключения из византийского колодца. Самозванство таких «византистов» зиждется на советской религиозности - ядовитой смеси рационального лже-христианства и романтизированного социализма, т.н. «сергианстве». Политический исихазм ромейских императоров несравним с такой религиозностью, больше смахивающий на марксистскую «теологию освобождению», популярную среди левых радикалов Латинской Америки, или на «христианский коммунизм» Эрнста Блоха.

Образ средневековья как эры невежества, несправедливости и мракобесия навязывается частично с целью подчеркнуть «просвещённость» эпохи Возрождения и Нового Времени. В этой пропаганде нельзя увидеть ничего, кроме воинствующего антиевропеизма, доходящего до животной ненависти к устоям европейского общества. Как бы кому не хотелось, но средневековье есть квинтэссенция Европы. Имея это ввиду, не составит проблемы расставить всё на свои места: созерцание глубочайших и недоступных рационализированному рассудку истин, перед которыми меркнет модернистский позитивизм и все «достижения» материалистической науки, нынче известно под ярлыком «невежества», продуманный и естественный во всех отношениях сословный строй, не позволяющий низменным инстинктам возобладать как в верху, так и внизу, клеймится «несправедливым», а на жизнь в ритме Божественного ставится печать «мракобесия». Все блага европейского средневековья с полным на то правом могут быть отнесены и к феодальной Руси, «раздробленность» которой с усердием описывают как нечто катастрофическое. Духовное превосходство такой аристократической «раздробленности» особенно ощущается при сравнении её с тоталитарной Совдепией - нивелированным обществом, фабрике по выпуску мертворождённых «пролетариев», призрачных существ, оторванных от Бога и поставленных на службу собственному брюху. Это была эпоха, когда свобода как фундаментальная ценность свободы воспринималась отдельно от идола «равенства». Такая свобода, свобода от греха, свобода от подчинения зову тупых масс, а, следовательно, и свобода от угрозы зарождения тирании, всегда появляющейся там, где инстинкт черни требовал «хозяина», дала творческому духу развиться в той мере, в которой это было возможно. Одно из самых мощных проявлений этого русского средневекового индивидуализма, былинная поэзия, возникла в аристократической среде воинов-одиночек, и только потом, благодаря инволюции, перетекла в низшие слови, превратившись там в «народную», отличающуюся от подлинника так же, как вторичное и пародийное отличается от оригинального. Показательно, что выдвинутая дореволюционным филологом и собирателем былевого эпоса Всеволодом Миллером эта индивидуалистическая теория появления на свет былин, подверглась остервенелому шельмованию большевистских историков в годы советской оккупации. И почему мы не удивлены?

Серебряный век русского мира (Pax Russorum) имел кардинальное отличие от золотого, готского. Если готская держава эпохи варварства была однополярной, то средневековая Русь неизбежно пришла к многополярности. Из множества русских городов-полисов, выкристаллизовались два центра, чьё отличие плавно переходит из области геополитики в сферу сакрального. Первый центр располагался в пределах северной Руси, доминируя в Господине Великом Новгороде, и представлял собой аристократическую республику, нордический тип демократии, или теократии, т.к. наряду с чисто политическими институтами власти, такими как вече, огромный вес придавался персоне духовного вождя, новгородского архиепископа. Этот тип власти или, если угодно, её стиль характерен сколь для греков расцвета Эллады, столь и для германцев, единство с которыми в то время было для русских более чем очевидно и не подвергалось сомнению («ти суть людье Новгородци от рода Варяжска, преже бо беша Словени» - в этой фразе кроется прерванное сегодня осознание нашими предками своих одинаково благородных «варяжских», германских и «словенских», т.е. вендских корней). При сохранении сословного деления, совокупность всех сословий составляла народ (греческий Δήμος). Второй центр сформировался на северо-востоке Руси, избрав своими рычагами Владимир, Суздаль, а потом Москву. На такой тип пришлась существенная десакрализация института власти. Как бы странно то не звучало, но эта десакрализация не равнялась утрате властью своих полномочий в пользу черни, но наоборот была равнозначна централизации и чрезмерному укреплению княжеской «вертикали». Владимиро-суздальские князья стали первыми русскими абсолютистами, начавшими на практике реализовывать принцип «государство - это я», ставший новшеством для рыцарской этики Руси. Противостояние новгородской и владимиро-суздальской моделей прослеживается даже в искусстве, и если северорусские церкви возводились в «норманнском» стиле, то памятники русского зодчества на северо-западе невозможно отличить от культовых сооружений Италии или Франции, все они выполнены в одном и том же романском стиле. Московский Кремль, практически зеркальное отражение итальянского замка, не похож на скандинавские ратуши Новгорода и Пскова, и это архитектурное различие помогает нам почувствовать внутрирусскую борьбу, которая суть проекция на нас борьбы общеевропейской - те же тенденции, приводящие к замене феодального корпоративизма цезаропапизмом наблюдаются к концу средневековья и в Западной Европе. О важности, придаваемой современниками этой борьбе демократической теократии с тиранической монархией, свидетельствует то, что неудачная осада Новгорода суздальцами в 1169 году позже была воспроизведена в иконографии. Тогда небесные силы помогали новгородцам, ясно указывая на тех, кто более соответствовал православной схеме идеального общества.

Со взятием вверх владимирско-суздальско-московского варианта связано вступление Руси в бронзовый век. Его можно было и отсрочить, не деформируйся политический климат под воздействием внешней среды - опустошительным вторжением татаро-монгольских орд в середине 13 века. Эти «сумерки богов» варяжской Руси до сих пор служат примером достойной гибели высокой цивилизации, которая даже на фоне повсеместного предательства и измены, всё ещё имеет силы умереть с мечом в руке. Первые годы этого азиатского погрома уже поспособствовали антиселекции, причём на уровне знати, а не простого народа. Отрицательный отбор, сопровождавший монгольское вторжение, проходил не на уровне «расы крови», т.е. не затрагивал расовых качеств народа и не вёл к смешению с чуждыми элементами (хотя одним из последствий вторжения стал отток широких слоёв русского простонародья с днепровских земель на север и северо-восток), но на уровне «расы души» или «расы духа». Наиболее выдающиеся, храбрые и идеалистичные элементы аристократии русского северо-востока и юга погибли в боях с монголами, не пожелавши преклонить перед ними колени. Пробил час конформистов. Рыцарские качества Евпатия Коловрата стали цениться меньше, чем лукавство и пресмыкательство Александра Невского, этого дьявола русской истории, наверно, самого одиозного вырожденца той эпохи, олицетворявшего собой анти-касту «чандал», т.е. находящегося не то, что в самом низу, а вообще вне естественного порядка, если проводить параллели с индоарийским прошлым.

Постепенное «собирание» русских земель Москвой вело к утрате древнего стержня русской традиции. Аристократический «анархизм», концентрировавшийся в том идеальном арийско-русском типе, с которым отождествлялась Русь в течение столетий, становится редкостью. И даже если старые типажи вновь напоминают о себе, как например Михаил Тверской, в конечном итоге они всё равно терпят поражение от новой элиты из интриганов и коллаборационистов. После долгих процессов, где беспримерная храбрость сознательных борцов с татарщиной шла рядом с низменным предательством, Русь оказалась разделена между двумя государствами - Великим Княжеством Московским и Великим Княжеством Литовским. В первом из них абсолютизм надел кандалы на руки русской элиты, во втором чересчур анархическое восприятие шляхетской свободы привело к подчинению литво-русских родов пришлым польским и торжеству инородного папизма над православием, сплачивавшем русскую знать с народными слоями. Разделение единого в расовом и культурном аспектах народа между московской Сциллой и варшавской Харибдой может считаться трагедией не меньшей, чем раздробление Германии на сотни враждующих католических и протестантских княжеств, происходившее в то же самое время. Тем не менее, традиция не затухала, продолжая играть несколько подавленную, но всё равно верховенствующую роль в пассионариях обоих русских держав. Военная аристократия Московского Царства целый XVI век истекала кровью в сражениях против исламской угрозы (к примеру, битва при Молодях, выигранная благодаря военному гению Михаила Воротынского), участвую тем самым в общеевропейской фронте против полумесяца. Иосиф Волоцкий и Геннадий Новгородский пресекли гностические поползновения в лице «ереси жидовствующих», получившей распространение даже среди великокняжеской семьи. Сеть православных братств, окутавших Литовскую Русь, сопротивлением польско-иезуитскому засилью предвосхитили европейскую Реформацию. Однако, несмотря на эти героические вспышки, энтропия стремительно разъедала русский мир. Очередным «злым гением» нашей истории, после длинной череды князей-коллаборационистов, стал Иван IV Грозный. Трагикомическим недоразумением является восхваление этой личности в кругах, претендующих на званием «традиционалистских» и «национал-революционных». Да, можно согласиться с аргументом, что террор Ивана Васильевича не был геноцидом, ибо он никак не затронул самых многочисленных слоёв населения. Зверства опричнины направлялись против соли земли русской, той самой аристократии, которую некоторые горе-«традиционалисты» в своём экзальтированном восхищении «грозным царём» успели поименовать «зажратой земщиной». Не правы и те, кто указывает на якобы азиатский характер опричного террора. Имея мало общего с Азией, авторитарный стиль правления Ивана IV был точной копией стиля правления итальянских князей Медичи (чему, на наш взгляд, способствовала средиземноморская кровь царя, унаследованная им от своей бабки Софьи Палеолог, воспитывавшейся к тому же при папском дворе), неким «русским макиавеллизмом», абсолютистской карикатурой на традиционное русское «вертикальное» общество.

Опричное кровопускание пошатнуло здание русского государства, послужило прямой причиной Смутного Времени. Но и здесь победа, одержанная из-за духовного подъёма всех сословий, составлявших русский народ, была похищена взошедшей на престол самозваной династией Романовых. Героическая открытость Скопина-Шуйского и Михаила Пожарского уступила даже не авторитаризму, а открытому произволу черни, посадившей в цари «воровского» царя Михаила Романова, править за которого стал, однако, его отец Филарет, ранее уже запятнавший себя коллаборационизмом с поляками. Другой из Романовых, Алексей Михайлович запятнает себя ещё более страшным клятвопреступлением, Великим Расколом, перешедшим в кровавую религиозную войну. Ублюдочный поступок царя позволил взойти на вершину русской государства таким личностям, как мордвин Никон, которому разрушение основ русской духовности, наверняка, доставляло ни с чем несравнимое удовольствие. После присоединения Украины, подобно воронам, учуявшим падаль, на Русь слетелись украинские клерикалы, принеся с собой католицизированное рационалистическое «православие» и гонение на русское духовенство. Возможно где-то здесь, в нависшем над русской религиозностью украинско-мордвинским засильем, следует искать истоки азиатского большевизма. Ни чуть не меньшим преступление Романовых является фактическое закабаление большей части русского народа, причём не только крестьянства, но и части аристократии. Крепостное право, явившееся сущим проклятьем русского бронзового века, вкупе с религиозным протестом против никонианства дало всплеск народного возмущения в виде «бунташного века», движений Разина, Булавина и Пугачева. Рабство внесло дисгармонию в ковавшуюся веками иерархию, извратило иерархическую идею, какой её понимало русское самосознание, подменив попечительскую по природе сословность тираническим отношением к крестьянству как к скоту. Также благодаря нему в русских крестьянских слоях стали появляться до толе неслыханные коллективистские настроения, легко развиваемые среди поставленных в беспрецедентное рабство людей. Коренной возврат к изначальным индивидуальным ценностям крестьянства стартовал при Столыпине, и всё бы хорошо, если не победа большевизма, окончательно направившего недорезанное им русское население в русло безмолвного подчинения коллективу. Риск навлечь на себя гнев монархистов не удерживает нас от возведения генеалогии большевизма к антикрестьянским, сколь и к антидворянским предприятиям Романовых. Согласимся с Петром Струве: «Владимир Ильич Ленин-Ульянов мог окончательно разрушить великую державу Российскую и возвести на месте ее развалин кроваво-призрачную Совдепию потому, что в 1730 г. отпрыск династии Романовых, племянница Петра Великого герцогиня курляндская Анна Иоанновна победила князя Дмитрия Михайловича Голицына с его товарищами-верховниками и добивавшееся вольностей, но боявшееся «сильных персон» шляхетство и тем самым окончательно заложила традицию утверждения русской монархии на политической покорности культурных классов пред независимой от них верховной властью» («Исторический смысл русской революции и национальные задачи»).

Но даже в царствующем доме, который к середине XVIII века был романовским лишь формально, фактически являвшись голштин-готторпским, находились личности, способные вести Россию по пути Традиции. Эти личности: император-рыцарь Павел I, вдохновлявшийся орденскими идеалами Европы и своими решениями существенно облегчивший положение крепостных, освободитель крестьянства и крестоносец Александр II,нанесший смертельный удар по исламскому спруту на юге Европы, и наконец, царь-мученик Николай II. Последний, вопреки выливаемым на него ушатам лжи, был отнюдь не малодушной и слабой марионеткой на престоле, но народным вождём, «хозяином земли Русской», как характеризовал он себя сам. В этом зверски убитом большевистскими недочеловеками государе германо-русской крови обрело своё знамя русское сопротивление красному нашествию как в подполье, так и в зарубежье.

В размышлениях о месте, занимаемом исторической, антикоммунистической Россией в общеевропейской традиции, внимание должно акцентироваться на её многовековом пограничном положении. Располагаясь на европейской ойкумене, Русь всегда оставалась один на один с врагами традиции, будь то татаро-монгольские орды, орды Наполеона или орды большевиков. И те, и другие, и третьи одинаково несли хаос вместо порядка, рабство вместо свободы, равенство вместо иерархии. От защитников Рязани в 1237 до защитников белого Крыма в 1921, мы честно исполняли свой трагический долг перед Матерью-Европой. Мы били в вечевой колокол, сигналя о начале антитатарского бунта, записывались в белые добровольцы, из последних сил противостоя натиску «рабоче-крестьянских» недочеловеков, а в 1941 радовались приходу германских освободителей на нашу землю, радовались не пассивно, но с надеждой на удачный исход войны, везде где только можно вступая в ряды освободительной армии. Истинно русские всегда были и будут в авангарде той борьбы, которую ведут силы Традиции с силами Субверсии. Истощив в этой борьбе почти все свои биологические ресурсы, но сохранив ресурсы духа, мы надеемся на действенную помощь со стороны Свободного Мира, если он не желает нашей участи, участи угнетённого народа под пятой марксистской диктатуры.

ВОССТАНИЕ МАСС И ВОССТАНИЕ ПРОТИВ МАСС

Чтобы понять суть русской борьбы XX века нужно понять суть нашего главного врага - большевизма. Эта идеология не ограничилась разрушением жизненных основ Империи, она поступательно занялась строительством новой, неорганической, противоестественной, эфемерной «жизни». Человек советский (homo soveticus) есть «одномерный» человек, чьё существование даже не рационально, а иррационально, т.е. таким типом человека верховодит животный инстинкт. Почти все направления «русского национализма» ставят своей целью обслуживание именно этого типа, высокомерно отзываясь о русских нон-конформистах как о меньшинстве, интересами и чаяниями которого нужно пренебречь ради большинства. Тем временем, это большинство не может быть признано русским ни по каким критериям. Русская идея, в противовес национал-марксисткой догматике, при любом положении дел отдаёт приоритет меньшинству, качеству перед количеством. В ней не найдётся места для универсализма большевистского пошиба, где человек с русской фамилией и говорящий на русском языке, но при этом чтящий красных палачей, по какой-то нелепой случайности причисляется к русским. Советская пропаганда тщилась вбить в голову своих рабов мысль о том, что коллектив - это первооснова существования общества. Нео-советский «русский национализм» унаследовал её, ничего не изменив, кроме вывески. Теперь русский народ, добрая половина которого умерщвлена этим самым «коллективом», укомплектованным из самых отвратительных отбросов нечистого духа и грязной крови, вновь должен под лозунгами «взаимовыручки» послушно «выручать» низших ценой траты сил высших. Русская Консервативная Революция не может примириться не только с советской оккупацией, но и с феноменом, порождённым её - коллективистской махиной советского народа. Мы не лицемерничаем подобно тем «православным», что повторяют мантру об «уважении предков»: идеалист не может оглядываться назад, в сторону могил своих мёртвых предков-вероотступников, ему приоритетна Истина и чужда всякая попытка обойти её через литьё слёз о «предках», пренебрегших Истиной, которая, по своему обыкновению, отдаёт предпочтение меньшинству, оставаясь неприступной для штурмующих Небо масс, какими бы «родными» они нам не были. Устоит тот, кто до конца останется бескомпромиссным; лучше быть одиноким, но чистым, чем верить в полезность «компромисса» с ненавистниками ценностей, положенных в основание естественного порядка. Грубо говоря, тотальное качество и тотальная непримиримость есть не только противоядие от коллективизма, но и залог сохранения традиционной русскости. Так как восстание против советской оккупации требует ниспровержением всех «признанных» норм будничной жизни советского человека, судьба идола «коллектива» представляется незавидной. Дальнейшее налаживание обстановки в новом русском государстве находится в прямой зависимости от развенчания основополагающих мифов, на которых зиждется народ-оккупант, среди которых главенство принадлежит, достигшим предельной гиперболизации, сущностным мифам о «коллективе», «труде», «социальной справедливости» и т.д. Под красным знаменем, с начертанными на нём демагогическими лозунгами, русские вступили в железный век, закончиться он должен после полного избавления не только от институтов оккупации, но и от тяжкого груза навязанной нам оккупантами рабской ментальности. Коллективистский взгляд на народ-нацию подлежит замене на взгляд, сплетающий воедино два компонента: иерархический, в котором цементирующая роль отводится не безымянной толпе, а относительно малочисленному ядру, и трансцендентный, согласно которому характер и качества народа воплощаются не в тленной материи, а в мировоззрении. Последний компонент хорошо описан общественным деятелем и публицистом начала XX века Михаилом Меньшиковым: «Мы хорошо знаем, что это святыня народная - Родина - принадлежит не нам только, живым, но всему племени. Мы - всего лишь третья часть нации, при том наименьшая. Другая необъятная треть - в земле, третья - в небе и так как те нравственно столь же живы, как и мы, то кворум всех решений принадлежит скорее им, а не нам. Мы лишь делегаты, так сказать, бывших и будущих людей, мы - их оживленное сознание…» Такая трактовка страдает единственным недостатком: Меньшиков не поясняет чем различны «предки в земле» и «предки в небе», вероятно здесь публицист отдаёт дань «архетипу» «крови и почвы» (почему «архетип» заключён в кавычки - тема для более углублённой и заострённой на метафизику работы, можем лишь сказать, что «арийский» юнгианский «архетипизм», столь отстаиваемый в нео-языческой среде, не имеет существенных отличий от жидовского фрейдизма), наделяя землю сакральностью, что характерно более всего для крестьянского сознания. Тем не менее, видение народа Меньшиковым как суммы всех живых на земле и живых в трансцендентности напрямую связано с ощущением нынешними русских консервативных революционеров своего единства с поколениями борцов за подлинную Россию, заслуживших упокоение на Небесах беспрецедентной в мировой истории борьбой с беспрецедентной по своей извращённости властью. Само собой, это ощущение не затрагивает «предков»-коллаборационистов, их посмертная участь продиктована их сознательным выбором в пользу оккупации, память о них не займёт места в трансцендентном, а раствориться в небытии. Именно через это общение бодрствующих в «подлунном мире» и бодрствующих в русской Вальхалле следует пояснять значение «соборности», невероятным образом пополнившее словарный багаж национал-большевистских защитников якобы «исконно русского» коллективизма.

Культивация советского человека совпала с антирусским бунтом той массы, которая в дальнейшем послужит биологическим материалом в создании нового народа. Русское сопротивление не может заявлять о себе как о массовом по причине того, что безликая масса была и остаётся врагом русских, сохранивших самосознание и чистую кровь в своих жилах. Под «массовостью» здесь подразумевается совсем не наращивание численности движения сопротивления, но дух «массы», влекущий за собой уступки тем силам, которым что-либо уступать противопоказано. Старание подражать преобладающим в податливом обществе нездоровым идеям однажды уже привели к негативным результатам для немецких национал-социалистов, так по словам Юлиуса Эволы, непосредственного свидетеля взлёта и падения Третьего Рейха, «неполноценность национал-социализма как «доктрины» становится очевидной при сравнении её с традиционными ценностями…. Вместо традиции с ясными принципами, идеалом и духом порядка, иерархии, аристократии и наследия, непосредственно связанного с величайшими имперскими культурами древней Европы, мы видим смутные претензии, компромиссы и даже национальные уступки марксизму и тем позициям, само содержание которых в основном продиктовано нуждами времени, а эффективность, соответственно, зависит исключительно от этого факта». Предательство тех же высших принципов в нашем случае, когда русское государство уже много десятилетий лежит, задавленное новоявленным «советским народом», грозит отозваться ещё более страшными результатами. Резервов древней и чистой духовности хватило Третьему Рейху на то, чтобы продержаться 12 лет, пав затем под натиском полчищ международного большевизма. Русской контрреволюции требуется гораздо большая последовательность и глубина в восстановлении ликвидированных большевиками арийско-имперских основ. Мы не имеет право на ошибку, самая незначительная погрешность может вновь ввести нас в проклятый круговорот, вращение в котором происходит вне Традиции. Чтобы после освобождения лишить советских пут, лишить большевизм надежды на реннесанс, нужно развеять ореол святости над священными для него понятиями, которые по праву должны носить какой-то сатанинский, тёмный ореол.

В связи с вышесказанным нельзя не затронуть идола «труда», за годы большевистской тирании достигшего размаха, который буквально затмевает небо. Слова про «затмение неба» отнюдь не дань красноречию. С точки зрения христианства, труд, т.е. физические усилия, затрачиваемые при работе и сопровождающиеся чувством усталости, статичного и длящегося страдания - ни что иное как печальный итог грехопадения Адама, поплатившегося за своё дерзновение величайшим проклятьем, а не счастьем трудиться. Труд выглядит этаким естественным злом, которое должно преодолеваться и которое окончательно исчезнет в Будущем Веке, Царствии Божьем на земле, когда человек восстановиться в своём изначальном положении. Обожествление труда придёт в голову только рабу, причём гордящемуся своим рабством, даже не как социальным положением, а как особым складом души, присущим лишь ему, «труженику». Когда проклятье возводится в богоизбранность, а благоговение испытывается перед искажённым и падшим, трудно представить какое-либо будущее, кроме самого жуткого. Марксистское заклинание «труд сделал из обезьяны человека» говорит само за себя - «человек труда» изначально был не человеком, но самой презренной из скотин, которой издревле приписывали связь с инфернальным (разумно вспомнить слова Василия Великого: «Дьявол - обезьяна Бога») - приматом. Апелляция к обезьяне призвана подвести логическое обоснование под невозможностью для человека вернуться в изначальное состояние, в котором он некогда пребывал в Эдемском саду, это состояние единения с Богом заменяется апологией животного происхождения, подаваемое рабу под приправой «труда», отправлять культ которого - непреложная обязанность того человекообразного существа, более известного как советский человек. Провозглашённая большевизмом классовая борьба равнозначна закамуфлированному объявлению расовой борьбы, это следует из неоспоримого знания о том, что человек высшей крови всегда аристократ, человек низшей всегда онтологический «пролетарий», вся жизнь которого - одно сплошное наказание. Расовая ущербность представителя низшего класса не обязательно выражена в фенотипе (т.е. видимом расовом облике), она заложена на более глубоком, эссенциальном уровне, в генотипе. Аристократичность также далеко не всегда коррелируется с положением, занимаемым в обществе, опять таки относясь больше к эссенции, чем к скрупулёзно составляемым родословным. Пролетарий, особенно в условиях разлагающихся модернистско-марксистских обществ, может запросто удостоиться титула аристократа, это не предполагает для него особых усилий, учитывая всю профанацию «титула», рассматриваемого отныне формально-юридически, без учёта руководящего духовно-расового аспекта, закрепляющего тот или иной «титул» за носителем наиболее достойной духовно-расовой субстанции. Более того, в изначально аристократической среде, вне зависимости от внешних обстоятельств, вполне возможно рождение неполноценного существа, в то время как в, казалось бы, «пролетарской» среде на свет может появиться настоящий аристократ духа и крови. Русский традиционализм помнит, что элитой нашего народа являлись в т.ч. ижевские и воткинские оружейники, тамбовские крестьяне и бывшие колхозники Брянщины, составившие костяк Русской Освободительной Народной Армии. Встречаются на страницах летописи советской оккупации и примеры коллаборационизма тех «дворян», многие из которых ещё до 1917 года променяли своё первородство на чечевичную похлёбку революции. Ничто не способно вернуть лицо таким личностям как Бонч-Бруевич или «красный граф» Алексей Толстой. Принимая во внимание эссенциальное, а не формальное понимание аристократичности и рабства, обратимся к строкам русского философа и богослова Алексея Лосева в его дополнениях к труду «Диалектика мифа»: «Раб не потому раб, что его утеснили. Рабом человек делается потому, что он раб в своем собственном сознании, раб по душе, потому что у него рабская душа и недоступны ему переживания свободы. Не стоит, бессмысленно освобождать такого раба. Всякую свободу он все равно обратит в рабство. Аристократ, в платоническом сознании, есть внутренне духовно-свободный и прекрасный человек. У него нельзя отнять его свободы, ибо свобода - его субстанция, а не акциденция». Таким образом, грядущее восстание, направленное на восстановление традиционного порядка, одновременно вберёт в себя всю накопившуюся у нерабского и непролетарского русского народа ненависть к массе. Консервативная революция обречена стать революцией против масс.

Наряду с искоренением духовных и социальных «плодов» большевизма, решению подлежит и поставленный этой преступной идеологией на повестку дня расовой вопрос. В отрыве от двух предшествующих ему факторов, духовного и социального, он не разрешим в принципе. Большевизм перешёл непосредственно к биологии после осмеяния им религии и слома всех социальных перегородок российского общества. Безрелигиозный да к тому же и люмпенизированный «человек» служит самым подходящим и дешёвым ингредиентом, готовым быть брошенным в смесительный котёл. Надо специально оговорить, что под расовым грехом советчины мы пониманием не столько проблему кавказской или среднеазиатской иммиграции, сколько созданную намного ранее проблему спланированной замены населения на внутренне-русских территориях. После поражения армий русского сопротивления на первом этапе Антибольшевистской Освободительной войны 1917-1921 гг., над казалось бы незыблемыми демографическими устоями Империи нависла смертельная опасность. Обескровленное русское население центральных областей оказалось в тисках между накопившимися севернее и восточнее угро-финнскими, в основном мордвинскими, и тюркскими массами, и массами украинскими (тоже тюркскими, но с балкано-склавинским субстратом), сосредоточенными южнее и западнее. Законы природы, по которым жилища убитых людей со временем занимают дикие звери, а также секретные директивы на государственном уровне, неизбежно вели к всё более и более бесцеремонному сжатию этих тисков и, исходя из этого, к постепенному вымиранию русского нордическо-кроманьонского типа, зажатого между Сциллой восточно-балтийско-туранской (мордвины и тюрки Поволжья) и Харибдой альпийско-динарской (украинцы) рас. Такая переселенческая политика коммунизма, проводимая почти в духе ассирийских царей, была неотвратимой мерой; ни одна левая идеология не станет терпеть каких-либо пережитков «старого порядка», даже расовых, а таким расовым пережитком демонтированной Империи был для большевиков русский народ. Проведя акции классового возмездия против русского мещан и зажиточных крестьян, советская власть вручила город и деревню мордвинским колонистам, которые в совокупности с люмпенизированными, формально «русскими» представителями низших страт стали идеальным материалом для конструирования общности «советского народа».

После спадания с тела России советского паразитарного образования, русскость вновь будет мыслиться как нечто высшее, аристократичное, тянущееся к небу, а не к земле. Русская идея приобретёт когда-то утраченный европейский, преданный забвение ныне готский и ромейский блеск, а русские как народ будут ассоциироваться не с «общественной собственностью» и послушанием советско-ориентальному деспотизму, а с благородным типом религиозного, жертвенного и фанатичного представителя высшей касты. Советскую старость убьёт русская, нордическая молодость. В настоящее же время русские консервативные революционеры должны заняться разработкой русского аристократического Мифа. Миф, в пантеон которого будут отбираться не «освобождённые» рабы, приспособленцы и безличные выразители интересов толпы, а предельные нон-конформисты, т.е. та порода русских людей, чьими титаническими усилиями подлинная русскость, которая может быть также поименована «возвышенной русскостью» или «русским военно-аристократическим началом», не была съедена гибридом псевдо-русских «рабочих» отбросов с откровенно инорасовыми элементами, воплотившимся в советчине. Ошибочным было бы считать этот Миф замкнутым только на России. Нет, на наш взгляд, в новой идеологии нуждается весь Запад, если он не желает подобно России упасть в то же болото механизированной пролетарской цивилизации. Ревизия Западом коллективистских и уравнительных принципов приведёт его к свежему взгляду на положение дел в РФ, на государство, ставшее живым воплощением заключительной ступени деградации. Так Запад увидит, что простая консервация на идеях 1789 года рано или поздно сделает его беззащитным перед наступающими из пост-советского пространства и «третьего мира» идеями 1917-го. Эти идеи ещё более беспощадны к традиционным устоям, они не предусматривают места даже для того, что было пощажено буржуазностью, а ею было пощажено очень и очень многое. Приостановить экспансию социал-эгалитаризма в западные страны можно только с помощью синхронной аннигиляции источника этого заражения, РФ, и его союзников, выходящих ныне на передовые позиции, интернационального ислама и Китая, чья дикая смесь восточного оккультизма и большевизма грозит обогнать по степени опасности уже отмирающий в муках нео-советский режим в Кремле. Пора покончить с потоком клеветы об «угрозе американизма». Ложная «победа» Америки в холодной войне позволила коммунизму трансформироваться и приобрести более гибкие, удобные для дальнейшей экспансии очертания. Агрессия против благородных остатков Европы ведётся социал-глобализмом, а намалёванная новейшими большевиками страшная картинка «транснационального капитала» только содействует этой агрессии. От русских в создавшейся обстановке требуется понимание границ, отделяющих друга, пусть и страдающего кое-какими недостатками, от старого исконного врага, месть которому стала поистине делом чести. Примкнём ли мы к ведомому англосаксами атлантизму и попробуем «встроить» нашу идею Pax Russorum в широкие рамки Pax Americana или усугубим собственное положение тем, что встанем на сторону оккупантов своей земли, прольём кровь за исламо-большевистского голема? Но он всё равно умрёт, как и все иллюминатские изобретения, единственная цель которых - истребление всего традиционного, аутентичного, чистопородного.

Одно лишь неукоснительное исполнение взятых на себя в древности, но ныне забытых и фактически преданных обязательств, поможет русским смыть пятна позора со своего имени.

Источник:http://ugunskrusts83.livejournal.com