Памяти капитана В.А.Ларионова | Московские прихожане храма Новомучеников и Исповедников Российских читают, принимают к сведению…

Памяти капитана В.А.Ларионова

Доклад, прочитанный членом РКЦ ИПХ и «Общества Чёрной Богородицы» Фёдором Мамоновым на конференции памяти капитана В.А. Ларионова (Жигулёвские горы, ночь с 5 на 6 августа 2017 года).

Благодарю за предоставленную возможность выступить в числе первых. Я вполне согласен с организаторами данной конференции в том, что она поистине уникальна. Уникальна не только походно-полевым духом на ней царящим, но и своей тематикой. Она не чисто историческая и не чисто политическая, не чисто научная и не чисто «митинговая». Очень редко удаётся найти нужную пропорцию между теоретическими построениями и практическими действиями. Мы собрались здесь не только чтобы узнать что-то новое из истории антибольшевистского сопротивления, но также и для того, чтобы извлечь из этой истории уроки, установить закономерности, характерные для всех этапов борьбы против советчины. Ведь непреходящее значение в политической деятельности имеет сама история, и в данном случае она не столько кабинетная наука, сколько конструируемая, воссоздаваемая традиция, питательная среда для русской и обще-оппозиционной идентичности. Историческая правда, замкнутая в вакууме, уже не может считаться исторической правдой. «История – это креатив», сказал в своё время один очень спорный мыслитель, скрывавшийся под псевдонимом «Яроврат». Вряд ли с ним можно согласиться, если подразумевать под «креативом» выдумку наподобие большевицкой сказки о «героях-панфиловцах». История не выдумка, не чьё-то измышление, но и не сухая констатация заученных бесстрастных фактов. История – это Миф, реальность, ставшая чем-то большим, чем просто реальность. Недаром перечень национальных героев принято иногда называть «пантеоном». Среди прочих обитателей нашего белого русского пантеона почётное место занимает капитан В.А. Ларионов, под именем которого и проходит сия конференция.

Прежде чем огласить свой доклад, хотел бы обозначить несколько тем, которые волновали меня лично по пути в Самару. Возможно, они станут своего рода «точками опоры», вокруг которых сегодня разгорятся дискуссии.

Во-первых, трудно выступать на нашем сегодняшнем мероприятии, не обмолвившись парой слов о самом капитане Ларионове. Сборник его статей 1930-40-х гг. был не так давно издан в Киеве эмигрантской организацией «Русский Центр» и имею честь заметить, что отыскивал эти статьи в эмигрантской прессе ваш покорный слуга. Капитан Ларионов, известный, прежде всего, благодаря акциям «прямого действия» в отношении представителей советской власти, в т.ч. терактом в ленинградском партийном клубе в 1927 г., предстаёт перед нами в качестве небесталанного публициста и политического обозревателя. Какие же вопросы поднимал Ларионов на страницах берлинской газете «Новое Слово»? Самые разноплановые. От гипер-актуальной тогда борьбы против просоветской агентуры до страданий индусов под гнётом британского колониализма. От воспитания русской молодёжи заграницей до трансформации православной религиозности под влиянием коммунистических гонений. От пресловутого еврейского вопроса (да-да, не станем искусственно замалчивать этот сюжет в ларионовском творчестве) до фронтовой прозы в стиле Эрнста Юнгера. Мы многое не знаем и так и не узнаем о деталях диверсионно-контрразведывательной работы Ларионова, хотя описанный сборник содержит интереснейшие воспоминания Виктора Александровича о бывшем командире корниловцев генерале Скоблине и его жене, певице Плевицкой – они были завербованы ГПУ и приложили руку к похищению главы РОВСа генерала Миллера. Ларионов был первым, кто заподозрил в Скоблине предателя, но, к величайшему сожалению, никто не тогда к нему не прислушился.

Ларионов-контрразведчик так и останется для нас недописанным портретом. Зато реконструировать Ларионова-идеолога можно почти что в полной мере.

Многие статьи Ларионова звучат злободневно. Большинство высказанных им суждений не потеряли своей актуальности. В основе его понимания русского национализма лежит абсолютная ненависть к коммунистическому режиму во всех его обличиях, абсолютная непримиримость к засевшей в Кремле большевицкой банде. У Ларионов нет «общей Родины» со Сталиным, Кагановичем, хвалёным большевицким маршалом Жуковым и прочими красными палачами и фанатиками, которых сегодня чествует путинский режим. Но коммунисты и советские патриоты не были единственными, кого бичевал Ларионов. Ряд довольно тяжёлых статей посвящены судьбе русской эмиграции во Франции на первом этапе второй мировой войны. Тогда, в 1939-1940 гг. – а это, напомню, время действия советско-германского пакта – русское население Третьей Французской республике было мобилизована на войну с немцами. Мобилизации подверглись не только и не столько счастливые обладатели французских паспортов, сколько русские апатриды, у которых имелся т.н. «нансеновский паспорт». Т.е. с международно-правовой точки зрения Франция совершила грубое попрание прав человека (замечу, что в Третьем Рейхе русские эмигранты призыву в армию не подверглись и даже заняли рабочие места убывших на войну немцев). Если слегка скандализировать ситуацию и представить русских эмигрантов компактным этническим меньшинством, то действия французских властей по противоправной мобилизации русских обретают ни много ни мало черты геноцида. У русских эмигрантских политиков тогда два выхода: промолчать, стиснув зубы или воспеть осанну республиканскому французскому воинству. Многие, не исключая, увы, и националистов выбрали второй вариант: стали подводить идеологический фундамент под участие русских людей в совершенно чужой для них войне. Сейчас в кинопрокате идёт фильм Кристофера Нолана «Дюнкерк», и какие-то индусы выразили протест по поводу того, что в кадре ни разу не мелькнули индийские солдаты британского экспедиционного корпуса – при том вклад индусов был весьма велик. Думаю, что мы, русские антикоммунисты, имеем такое же право требовать снятия покровов с трагедии русской молодёжи, которую французское либеральное правительство погнало на убой против Вермахта. Ларионов, плотно работавший с молодёжью, особенно сильно переживал эту драму. В одной своей статей за 1940-й год он вопрошал: «Бурей революции разметанная по лицу земли русская молодежь поставлена ныне тысячами в ряды демократической армии масонского интернационала. Взятая незаконно за горло и поставленная в строй, она должна пролить кровь за корку черствого хлеба изгнания. Это ли не трагедия молодой зарубежной России?».

Непримиримость к коммунизму и отстаивание субъектности русской эмиграции в мировом кризисе – вот, на мой взгляд, два краеугольных камня ларионовской публицистики в 1930-40-е гг. Коммунизм проникал в русскую эмиграцию под личиной «тоски по Родине» и советского патриотизма – точно так же и в наши дни правящий путинский режим использует националистическую риторику, чтобы побудить русских националистов продать или даже просто отдать душу чекистскому дьяволу. В этих условиях противодействия сталинской агентуре, на белую эмиграцию давили бывшие союзники по Антанте – в первую очередь, конечно, французы, нация, чьё либерально-революционное мировоззрение всегда оставалось чуждым для героев белой борьбы. Сегодня на русских националистов схожим образом давят либералы, а те ультраправые, которые не были поражены вирусом «крымнаша» поддаются леволиберальными бациллам – просто потому что видят в либеральном движении единственную антитезу проклятому путинскому патриотизму и гундяевскому псевдо-православию. Но нельзя же на полном серьёзе поддерживать гей-парады просто потому что тебе не нравится шествия «бессмертного полка». Для любого здравомыслящего человека ватный «бессмертный полк» и гей-парад – явления одного порядка. Лучше остаться в тишине и в меньшинстве, чем быть среди большинства и в вихре событий, но… во вражеской униформе. Именно так мыслил Ларионов, диверсант по долгу службы, но далеко не авантюрист по складу мышления. Внимательное чтение его статей помогает не поддаться ни одному из искушений.

Второй момент связан не с темой конференции, а с местом её проведению. Самара – один из крупных центров поволжского региона. Поволжье, омываемое «русским Нилом», как называл Волгу философ Василий Розанов, ещё сыграет свою роль в судьбах России. По моему искреннему убеждению, Поволжье должно стать лабораторией правого движения. Я специально говорю «правое», а не «русское» движение, поскольку имею ввиду потенциальный союз всех порабощённых чекистским режимом коренных народов Поволжья: как русских, так и татар, башкир, чувашей, марийцев-черемисов, удмуртов-вотяков. Такая постановка вопроса, насколько мне известно, ещё не ставилась в русском национализме. Между тем, уже сегодня надо озадачиваться конструкцией власти и балансом межнациональным отношений в свободном Поволжье. Не будучи человеком «широпаевских» убеждений, оставаясь в фарватере исторической России и дореволюционной русской традиции, я, тем не менее, поддерживаю стремление татарских националистов защитить республиканский статус Татарстана от централистских посягательств чекистско-олигархических «государственников». Да вот такой парадокс, который на самом деле никакой не парадокс, а закономерная для русского националиста позиция. По-настоящему алогичной, антирусской является позиция ватников со «Спутника и Погрома», которые страстно желают превратить Татарстан в новый Донбасс, стравить русских с татарами и устроить войну, на которую, понятное дело, никто из её поджигателей не явится. Вместе с тем не устраивает меня и настроение, царящее среди многих татарских активистов – как, например, расценивать тот факт, что движения «Азатлык» в 2013 году отмечало годовщину Батыева нашествия на Русь? А ведь оно было гораздо кровавей и разрушительней завоевания Иваном Грозным Казани в 1552 году, не говоря уже о том, что наряду с Русью разграблению подверглась древнетюркская Волжская Булгария. Государственное бытие Татарстана – независимое или в составе по-настоящему свободной, подлинной России – диктует ему двухобщинную модель в качестве оптимальной. И пока русское населения республики не окучили местные аналоги Гиркиных и Моторол, русским националистам предложить свой план по созданию двухобщинного русско-татарского государственного субъекта в Поволжье.

Теперь же можно перейти и к самому докладу, к его более-менее академической составляющей.

 

Русский Исход
В современной русской националистической публицистике до сих пор внятно не отрефлексирована тема белой эмиграции. Во многом это связано с тем, что современные русские правые в 100 случаях из 100 не являются потомками белых эмигрантов. Однако полная нетождественность ветхозаветных евреев тем ашкеназам и сефардам, которые встали у истоков государства Израиль, не помешало стать Исходу фундирующим мифом израильской государственности. Замечу, что вторая волна русской эмиграции, пришедшаяся на вторую мировую войну, была ещё более представительной: только при эвакуации Локотского окружного самоуправления вместе с немцами и РОНА ушло около 30 тысяч гражданских лиц, вчерашних колхозников. В русской антикоммунистической прессе тех лет публиковались красноречивые фотографии: крестьянские телеги со всем скарбом движутся вслед за немецкими танками. Занимательный факт: в 1943 г. вместе с немцами ушли со Смоленщины родственники будущего космонавта Гагарина. Простые люди, исстрадавшиеся под сталинским игом, сознательно шли навстречу неизвестности. При том, что и первую волну эмиграции, вопреки стереотипам, нельзя назвать однородной в классовом отношении: достаточно сказать, что белое офицерство, являвшееся «лицом» национально-консервативного крыла эмиграции, почти поголовно вышло из крестьян и мещан. Нет, дело отнюдь не оторванности белой эмиграции от «корней». На мой взгляд, современные представления о русском народе, сформировавшиеся под воздействием сталинского агитпропа в 1940-50-х гг., уточнённые затем «русской партией» внутри КПСС и путинским «Изборским клубом», не оставляют места для Русского Исхода. Причина этого не только в антикоммунизме русских эмигрантов и их участии в борьбе против советской государственности, в т.ч. на стороне Третьего Рейха. Национал-коммунизму ненавистен культ «героического поражения», им дико видеть, как американцы отмечают годовщину Пёрл-Харбора, а белые русские – годовщину Ледяного похода. В homo soveticus’а с детства вложили, что «мужики не плачут», и в этом разительное отличие советского характера от русского; в Российской империи существовала целая культура плача, не только женского – достаточно полистать произведения классиков. Глорификация белой борьбы, или, иначе сказать, глорификация поражения неизбежно наталкивается на глумливую неприязнь со стороны человека, воспитанного в советско-путинских реалиях; чествовать проигравших или, как теперь говорят, «лузеров» для него «неприкольно». Производство этого недоброкачественного человеческого материала удалось на короткий период замедлить в позднесоветское и ельцинское время, однако практики социальной инженерии возродились при Путине, и вот мы лицезреем на улице улыбающихся во весь рот дебилов, одетых в «патриотические футболки» с изображением скалящегося медведя или скалящегося Путина. Чтобы навязать этому биоматериалу нашу правую философию надо, по меньшей мере, вывести его из-под влияния той окружающей среды, которая сделала его таким. Но для этого надо иметь прочные опорные пункты, правые социальные центры или, лучше сказать, общины.

Социология белой эмиграции
Здесь я подошёл к очень важной теме, ещё более важной, нежели историософия Русского Исхода. Белая эмиграция предоставила в наше распоряжение не только теорию, не только Идею или Миф, но и практические указания по обустройству социальных общин, «маяков» по притяжению всех здоровых элементов в безбрежном океане атомизированного российского общества. Французская исследовательница Катрин Гусефф в своём труде «Русская эмиграция во Франции: социальная история (1920-1939 годы)» пришла к выводу о том, что среди прочих национальных групп, осевших в то время на территории Франции, белые русские выделялись наличием общинной структуры, в рамках которой представительство сочеталось с социальной взаимопомощью. Наша конференция посвящена капитану Виктору Ларионову, поэтому уместно здесь процитировать отрывок из его статьи «Под новым небом». Там описывается успешный пример налаживания русской национальной жизни во французской провинции, в городке Монтаржи. Ларионов ставит тамошнюю русскую колонию в пример остальным эмигрантам. Она политически монолитна, не поддаётся соблазну советофильства, не заигрывает с французскими левыми и не пресмыкается перед властями. Вот что пишет Ларионов: «Русские из Монтаржи – особый народ. Они сами, своими руками строили во Франции свою трудовую жизнь, построили на свои сбережения чудную церковь, создали школу для детишек, “Русский дом” с большим помещением для собраний и вечеров, создали театр, где, кроме своих местных актеров, охотно играли и парижские русские «звезды». Кто из русских парижан не слыхал о русской колонии в Монтаржи, этом своеобразном «Галлиполи», где русские люди смели не подчиниться эмигрантскому трафарету, не раскололись на сорок две партии и восемьдесят четыре объединения и не вступили друг с другом в беспощадную гражданскую войну. Какими-то неведомыми путями сумели они обуздать своих Иванов Ивановичей и Иванов Никифоровичей и жили одной дружной русской семьей на удивление и зависть политикам из эмиграции. А кто только под них не подкапывался, кто только не старался загнать их в свою клеточку, в свой партийный курятник… Приезжали младороссы с “главою” и без “главы”, приезжали в дни “народного фронта” блюмовские приказчики – полу-брюнеты и полу-максималисты из СЖТ (профессиональный союз), соблазняли благами социалистической революции. Говорили, говорили, говорили… Напрасно. В Монтаржи не верили заезжим сиренам. Жители русского Монтаржи хотели оставаться русскими, просто националистами. И не записывались ни в СЖТ, ни во “вторую советскую партию”».

В тексте Ларионова на первый план выходит не политический мотив, а этнический. Русские обитатели французского городка не рассортировались по «партийным курятникам», они осознали себя как единую общность. Антикоммунизм, проявившийся в нежелании иметь дело с советофилами (как эмигрантскими, так и местными, французскими), оказался здесь «вшит» в этничность, что, во многом, и объясняет отсутствие партийных перегородок – какая в них надобность, если само русское происхождение обуславливает непримиримую враждебность к СССР? Сравним это с риторикой «Спутника и Погрома» в году этак в 2014: интернет-ресурс, до аннексии Крыма ассоциировавшийся с зубодробильной антисоветчиной, вдруг громогласно (кажется, устами Кирилла Каминца) объявил противостояние белых и красных «дискурсом внутреннего потребления», который автоматически задвигается на задний план в условиях «этнической войны» с украинцами. Для Просвирнина и иже с ним русские могут быть и «белыми» и «красными». Для Ларионова, как видим, русский и белый это синонимы; русский эмигрант, присоединившийся к сменовеховцам или оборонцам, уже не русский, а ренегат, выпавший из мира Зарубежной России.

Интересен ещё один подтекст, сквозящий в ларионовской и, в целом, право-эмигрантской публицистике. Это защита русских как народа-беженца от нападок французских ксенофобов. Современному правому, привыкшему требовать введение визового режима, трудно поставить себя на место беженца и трудового мигранта. Между тем, белые русские во французской глубинке были именно такими мигрантами, работавшими по коллективному найму. По данным Катрин Гусефф до 50% русских приехало во Францию в поисках работы. Нетрудно догадаться, что французы обзывали русских «нахлебниками», хотя многие из этих «нахлебников» своей кровью заплатили за самую великую победу французского оружия в XX веке – я имею виду русских ветеранов первой мировой. Перед нами редкий случай того, как в положение бесправных гастарбайтеров попали люди, являвшиеся пионерами правоконсервативного сопротивления большевизму. В то время как требовали их депортации чаще всего политики левого фланга: социалисты, коммунисты, радикалы. Деятельность русских военных организаций, в частности РОВС, дала французским левакам повод говорить о «террористической угрозе», исходящей от белоэмигрантов. Апогея эта антирусская ксенофобия достигла после убийства президента Франции Поля Думера русским эмигрантом Горгуловым. О подоплёке этого преступления существуют разные версии (одна из которых говорит о советской провокации), но тот факт, что в комнате Горгулова нашли висящим на стене портрет адмирала Колчака свидетельствует в пользу антисоветских убеждений убийцы, который таким оригинальным образом решил отомстить Франции, помимо прочего, за её роль в сдаче Верховного Правителя большевикам. Всё это в сумме – обвинения в «нахлебничестве», «терроризме», трудовая эксплуатация – подводит к мысли об наличии глубинной взаимосвязи между нападками на белоэмигрантовв межвоенной Франции и современной французской исламофобией. Кстати, нашумевший законопроект о запрете хиджабов (и прочей религиозной одежды, в т.ч. католической вуали) во французский парламент внёс депутат-коммунист.

Вместе с тем не следует преувеличивать степень национальной солидарности внутри русских эмигрантских колоний. В процитированной статье Ларионова видно, что русские из Монтаржи для него представляют скорее исключение из правил. Общая же картина не внушала оптимизма; ярким свидетельством атмосферы, царившей в эмигрантском «болоте», являются слова одного гестаповского офицера: «На русских от русских доносы не принимать!»

Русская эмиграция и коренные русские: проблема контакта
Думается, что русское национальное движение в межвоенный период (1920-1930 гг.) не смогло в полной мере развернуться из-за отсутствия «оперативного простора», который имелся в наличии, например, у украинских националистов в восточных «крэсах» Речи Посполитой. Проще говоря, за пределами СССР не было территорий с коренным великорусским населением. Белоэмигрантам попросту некого было индоктринировать, негде было конструировать свой русский «Тайвань». Украинские националисты, несмотря на польский гнёт в Галиции и Волыни, поддерживали там биение украинской национальной жизни, участвовали в местных выборах, знакомили украинских крестьян и горожан с программой украинского национализма. Всё это благодаря тому, что красный потоп затопил хоть и большую, но всё-таки часть украинского этнографического ареала (к нему, кстати, можно причислить и украинские поселения в Канаде, политическая «украинизация» которых связана с наплывом в Канаду украинских эмигрантов-националистов после окончания «визвольных змагань» в 1920 и 1945 гг.). Поэтому в годы советско-германской войны ОУН ощущала себя на Западной Украине как рыба в воде и организовала многотысячную партизанскую армию, а все попытки НТС создать не то что партизанские отряды, но даже более-менее устойчивую систему ячеек провалились, хотя такая работа велась на Северо-Западе РСФСР, в Белоруссии, в Крыму. Правда, и ОУНовцам не удалось толком закрепиться на территории УССР (как бы не преувеличивала величину и влияние ОУНовских ячеек на Донбассе патриотическая украинская историография) – украинский национализм подвластен тем же социологическим законам, что и русский. Нельзя сконструировать националистическое движение в вакууме и с наскока заставить соплеменников быть националистами. Любое националистическое и традиционалистское движение не машинально переносится на ту или иную территорию, а как бы взрастает на ней, через работающие институты – от школы, в которой преподают педагоги-националисты, до ближайшей пивной, где отдыхают люди схожих убеждений.

Попробую шокировать правоконсервативную аудиторию и скажу, что французская Вандея восстала против якобинцев не потому что местные крестьяне были смертельно оскорблены казнью Людовика XVI, а из-за слома центральной властью архаических крестьянских институтов, в т.ч. через введение принудительной рекрутчины. Хотя, на мой взгляд, стихийный народный монархизм и народный же институционализм здесь взаимосвязаны: здоровые социальные группы обычно придерживаются здоровых политических идей и наоборот.

Теория о «неукоренённости» русского эмигрантского национализма ввиду отсутствия великорусских этнических анклавов за пределами СССР выглядела бы натянутой, не будь некоторых исключений из общего правила. В действительности такие анклавы были, хотя никакого сравнения с Галицией и Волынью они не выдерживают. Это Печорский край и правобережье Нарвы, отошедшие к Эстонии по Тартускому миру, и часть Островского уезда Псковской губернии, доставшиеся Латвии согласно Рижскому миру. Населявшие эти территории русские крестьяне находились в поле зрения русских эмигрантских организаций, оттуда совершали переходы через границу члены Братства Русской Правды, «белоэмигрантской Аль-кайеды». Хоть размер этих районов был слишком малым, а противодействие со стороны официальных прибалтийских властей слишком большим, результат нахождения этих земель с русским населением вне Совдепа дал о себе знать после присоединения Пыталовского района к РСФСР: на его территории возникли отряды русских «лесных братьев» во главе с директором русской гимназии в Пыталово (Абрене) Голубевым. Голубев заявлял о подчинённости своих бойцов латвийскому правительству в изгнании и при этом печатал свои воззвания от имени некоего «Объединения всероссийских русских партизан». Социальное устройство Пыталовского района отличалось от остальной, «посовеченной» территории Псковской области ярко выраженными фермерскими чертами, восходившими не просто к Латвийской республике, но к старой России. Поэтому гражданское противостояние, захлестнувшее этот район в конце 1940-х гг., сопровождалось многочисленными эксцессами насилия: бывшие русские граждане Латвии не хотели менять привычный ритм крестьянской жизни на прозябание в колхозах

Другим примером взаимовлияния коренного русского населения и эмиграции обнаруживается в Маньчжурии. Численность русских в зоне КВЖД, исчисляемая 200-220 тысячами человек, их высокое социальное положение относительно китайцев, правовой статус позволяют рассуждать о Маньчжурии не просто как о месте временного пребывания беглецов из России, но как о «русском Пьемонте». Харбин был основан именно русским городом, сама Маньчжурия всегда оставалась в эмигрантском воображении «Желтороссией», осколком дореволюционной России. Было и русское (казачье) самоуправление в сельской местности, в районе трёх притоков реки Аргунь, т.н. Трёхречье. Де-факто русская автономия в составе Маньчжурской империи. Наличие компактных мест расселения русских недалеко от государственной границы сильно беспокоило большевиков и стало причиной случившейся в 1929 г. трагедии: красный диверсионно-истребительный отряд из чекистов, красноармейцев и комсомольцев, перейдя советско-китайскую границу, «огнём и мечом» прошёлся по русским населённым пунктам. Показательно, что один из организаторов этого рейда, командир Нерчинского пограничного отряда майор Горбачёв, погиб в боях за город Калинин (Тверь) в советско-германскую войну. Это означает, что террор против белых русских вершили, помимо жидо-чекистов, также сталинские «русаки», память коих бережно хранят радетели «русского СССР».

Но самым причудливым и масштабным проектом создать квази-государственную «Россию вне России» мы обязаны доктору Степану Фенцику, лидеру Русской Национально-Автономной Партии в Закарпатье. Эта бывшая территория венгерской короны (венгры до сих пор претендуют на Karpatalija), отошедшая после первой мировой к демократической Чехословакии служила камнем преткновения для трёх национальных течений: украинского, карпаторусского и русинского. Все они стремились заполучить идеологическое господство над тёмной крестьянской массой, которая не имела внятной национальной самоидентификации (примерно как белорусское население Виленщины не могло определиться с принадлежностью к тому или иному народу и называло себя «тутейшими», т.е. «местными»). Большое значение для украинского национализма имеет эпопея «Карпатской Сечи», попытка провозгласить «украинский Пьемонт» в период коллапсирования чехословацкого государства. Это украинское государственное образование продержалось несколько дней перед тем как его уничтожила венгерская армия. Мало кто знает, что одним из предлогов венгерской оккупации Закарпатья было создание там автономии, причём не абы какой, а русской, во главе с упомянутым доктором Фенциком! Последним были созданы военизированные отряды русских чернорубашечников, которые на стороне венгров воевали против «Карпатской Сечи». Эти события вызвали настоящий ажиотаж среди политически-активных белоэмигрантов, связь с которыми Фенцик всегда поддерживал. Многих вдохновил подъём русского триколора рядом с венгерским после входа гонведов в Ужгород. Однако венгры не преминули нарушить данные Фенцику гарантии и вместо русской фашистской автономии стали активно мадьяризировать край. Разгромив украинское движение в крае, они взялись и за русское; относительная свобода была предоставлена только «русинскому» или «рутенскому» течению, по причине его отсталости и травоядности. Примечательно, что Фенцик, казнённый чекистами после прихода советских войск в Закарпатье, ныне чтим Украинской Греко-Католической Церковью. Причудлива судьба человека, который был греко-католическим священником, русским националистом и венгерским депутатом одновременно.

При невозможности соприкоснуться с русской народной массой, белоэмигранты-националисты вынуждены были сконцентрироваться на воспитании эмигрантской молодёжи – не очень, впрочем, многочисленной (преимущественно из-за бедственного материального положения русских в изгнании, но также и по причине нежелания заводить детей, отсутствия у русских диаспорных поведенческих навыков). НТС вначале назывался НТСНП (Национально-Трудовой Союз Нового Поколения) и позиционировал себя сугубо молодёжной организацией. Но эмиграция старела, детей не рождалось, молодёжь всё больше денационализировалась. Показателен возрастной состав Русского Охранного Корпуса в Сербии, большинство в котором составляли люди среднего и старшего возраста, т.е. те, кто в 1920 г. был молодёжью и мужчинами зрелых лет.

Gemeischaft Белой России
Прикладной опыт «внешней», белой эмиграции применим и к «внутренней» эмиграции, в которой сейчас пребываем все мы, люди антисоветских и антипутинских взглядов. Чтобы вести успешную политическую борьбу недостаточно собрать вокруг себя горсть самоотверженных активистов. Надо ещё возвести работоспособные, функционирующие на постоянной основе институты, зародыши будущих органов власти освобождённой России. После распада СССР был шанс обзавестись альтернативными центрами власти, например, возрождёнными земствами. Однако «Российское Земское Движение», филиал которого, насколько я знаю, до сих пор имеется в Самаре, вместо того, чтобы заниматься проблемами самоуправления, втянулось в мутную «православную благотворительность» и фактически похоронило перспективную идею. Может и к лучшему, ибо не хватало нам ещё провластных «земцев» с партбилетами «Едра» или КПРФ.

По мнению английского социолога Роберта Нисбета, подлинная драма современности заключена не в конфликте государства и индивидуума, а в конфликте государства и общины. Тоталитарное, левиафаническое государство возможно лишь в предельно атомизированном обществе, начисто зачищенном от любых остатков коммунитарности. Бессмысленно говорить о каком-либо правом движении, если под ним нет коммунитарных «столбов». Противостоять путинизму при помощи бюрократическо-номенклуатурных «партий» из нескольких (пусть даже тысяч) членов тоже бессмысленно. Здесь нужна не партия, а нечто другое. Орден, братство, ассоциация, община, цех, приход и т.д. – все те органические структуры, которые немецкий социолог Фердинанд Тённис называл Gemeinschaft, противопоставляя их модернистским, чисто механическим, поверхностным объединениям, Gesselschaft. Зарубежная Россия 1920-1940-х гг. страдала от множества недостатков, но она всё-таки являет собой пример коммунитарной общности с худо-бедно налаженным механизмом взаимопомощи и социальными институтами, вплоть до собственной армии, ближайшим заменителем которой являлся Русский Обще-Воинский Союз. Историософия, Белый Миф тоже важны, однако про эти аспекты уже достаточно написано, в т.ч. вашим покорным слугой. Настал черёд усвоить социальные уроки русской эмиграции. Вот тот вектор, на который я хотел обратить Ваше внимание.

Нравится