Полюбить нищету: почему интеллигенция не смогла удержаться в церкви | Московские прихожане храма Новомучеников и Исповедников Российских читают, принимают к сведению…

Полюбить нищету: почему интеллигенция не смогла удержаться в церкви

Иллюстрация: Нина Силаева

Есть храм. Все двери заперты.
Засовы все задвинуты.
И мы стоим на паперти,
Забыты и отринуты.

Мы слышим смутно пение,
Что издали доносится,
Не зная, в чем служение,
О чем в мольбах там просится.

Мы видим дым от ладана,
Что вьется сквозь отдушины.
Но тайна не разгадана,
Молитвы не подслушаны.

Это стихотворение одного из первых русских символистов, Николая Минского, прошло почти незамеченным после единственной прижизненной публикации в «Чтеце декламаторе» за 1908 год, — а зря. В нем как раз все самое главное об интеллигенции, застывшей перед Церковью: точно известно, что в Церкви «что-то есть», но невозможно войти и понять, что именно.

В 1970-е, а потом, с новой силой, в начале 1990-х интеллигенция пошла на штурм здания — где-то пытаясь аккуратно открыть, а где-то сбивая засовы. Во второй штурм, почти уже тридцатилетней давности, пошли люди разных сословий, но интеллигенция очень часто лидировала. Типичная картина учебного класса семинарии середины — второй половины 1990-х — всего лишь пара человек без светского высшего образования, но зато три-пять-семь человек с дипломами кандидата наук. Далеко не редкая картина тех же времен — интеллигентный священник в очках, все еще с трудом читающий по-церковнославянски, но уже любимый прихожанами и занимающий важную должность в епархии, которую архиерей не хотел доверять обычному карьерному попу из «своих».

Ничего этого давно уже нет. В семинариях и духовных училищах, открывавшихся по всей стране лет двадцать назад под тогдашний религиозный бум, — пустующие классы и постоянные недоборы, а сокращать их число нельзя, чтобы архиерею не испортить отчетность. Пламенные батюшки были, да повыгорали, и либо просто тянут лямку, либо зарабатывают деньги, либо уже не батюшки.

Откуда сегодня такое количество людей, травмированных опытом пяти- или десятилетней «воцерковленной» жизни — настолько, что всякое воспоминание о ней отдается в их психике острыми болевыми ощущениями?

Где они теперь, эти «доценты с кандидатами» из семинарий 90-х? Удалось ли им выправить дефект советского православия? — Интеллигенция молчит, не дает ответа. А теперь уже, особенно за последние несколько лет отрезвляющих процедур, даже и забывать начинает, что у нее с Церковью «что-то было». При взгляде из сегодняшней реальности, недавнее хождение интеллигенции в Церковь выглядит еще экзотичнее когдатошнего «хождения в народ». Перед народом у интеллигенции всегда остаются хотя бы всевозможные «моральные обязательства» (они же «психологические комплексы» — это кому как нравится), а перед «попами» — вообще ничего: как будто это какая-то чуждая флора, черный грибок, который заражает музеи, школы и вузы…

Вот так оно все закончилось. Но ведь это неправильно и совсем не безальтернативно. И можно иначе. Но чтобы это понять, нужно не ограничиваться одним-единственным стихотворением.

Плоскость «воцерковленной» жизни

Начать придется с того, что же произошло. Почему все эти семинаристы с высшим образованием куда-то рассосались настолько, что сегодня в храмах их редко встретишь даже в качестве мирян? Почему «православное возрождение» начала 90-х привело отнюдь не к созданию прочного слоя просвещенного белого духовенства и монашества, чтобы служить опорой епископату, а самому опираться на безусловный авторитет среди мирян? Откуда сегодня такое количество людей, травмированных опытом пяти- или десятилетней «воцерковленной» жизни — настолько, что всякое воспоминание о ней отдается в их психике острыми болевыми ощущениями?

Все эти вопросы сводятся к одному: чего именно не выдержали в церковной среде все эти люди. Они ворвались в тот храм, перед которым их предшественники из «серебряного века» замирали в нерешительности и тоске по нездешнему. Ворвались — и постепенно убедились, что он пустой. Убедились лишь постепенно, а не сразу, так как в этом трудно себе признаться. Да и храм этот ведь — он ведь не вовсе пустой. Что-то же в нем было… Но только что именно?

На такие вопросы продолжала отвечать русская поэзия уже в середине ХХ века и раньше в эмиграции, чем в России. Особенно хорошо формулировала Лидия Алексеева в 1960-е годы, поэтому оставшиеся два стихотворения будут ее. Они про два типа эмоционального выгорания на почве религии. Точнее, они не столько про религию, сколько про жизнь, но, значит, и про религию тоже.

Вот один вариант, который обычно даже и выгоранием не считают. У большинства «тако верующих» людей это вовсе не от выгорания. Но у других людей это все-таки от выгорания.

Запах сырости и воска,
В крестном знаменьи рука.
Плач ребенка, гнев подростка,
Взрослых смирная тоска.

Вьется ладан серовато,
Узко вечности окно.
Все бессмысленно и свято,
Все — не нами решено.

Многие наши сограждане, полюбившие церковь не ранее, чем стало «можно», любят ее именно за это. Ну и на здоровье. Мы ведь о тех, у которых выгорание. Они это принимают, но не любят. Если они попы, то это просто их заработок, вполне может быть, что честный. А если не попы, то хоть какая-то зацепка за что-то устойчивое, что противостоит чернухе из телевизора и так называемой «неуверенности в завтрашнем дне». Но о том ли гадали, когда еще стояли на паперти, вместе с Минским? И бывает ли оно вообще, это «то»?

Да, некоторые уверены, что бывает, но это у них тоже такое выгорание. И они не столько уверены, сколько считают себя обязанными быть уверенными. Об этом второе стихотворение.

Вся жизнь прошла, как на вокзале, —
Толпа, сквозняк, нечистый пол.
А тот состав, что поджидали,
Так никогда и не пришел.

Уже крошиться стали шпалы,
Покрылись ржавчиной пути, —
Но я не ухожу с вокзала,
Мне больше некуда идти.

В углу скамьи под расписаньем,
Просроченным который год,
Я в безнадежном ожиданьи
Грызу последний бутерброд.

И еще большой вопрос, что будет дальше, когда и последний бутерброд догрызут. Обычно такая необычная усидчивость — предвестник куда более развернутой симптоматики. Хорошо, если у такого человека есть полноценная занятость на светской работе — трудотерапия тут спасительна… но не всесильна.

А в реальной жизни картина еще и смазывается — алкоголизмом у мужчин и компульсивным перееданием у женщин.

Прошу прощения, но тут я прервусь, потому что важно, а мало кто знает: компульсивное переедание, то есть неконтролируемое и не связанное с физическим голодом желание что-то есть, — это полноценное заболевание, входящее в международные классификации психических болезней; это реальный повод обращаться к доктору, и именно к психиатру, специалисту по расстройствам пищевого поведения. Избыточный вес столь многих православных женщин — это не случайность, а симметричный ответ на алкоголизм столь же многих православных мужчин. Эмоциональную фрустрацию одни запивают, а другие заедают (а в духовенстве оба вида гендерного поведения легко сходятся воедино). Те и другие, как правило, не хотят признать, что пора лечиться, и убеждают себя, будто, в принципе, всё под контролем. — Не успевшие «воцерковиться» знакомые проходят мимо со словами «чур меня, чур». Такое вот свидетельство. Всем понятно, что оно не о Христе, но тогда по-прежнему непонятно, где же искать Христа.

Простейший вариант не страдать — бегство. Большинство сбегает в первые два-три года, не получая особых душевных травм. Но если не сбежали, то каждый следующий год «церковности» будет углублением травмы

Ради этого ли воцерковлялись? — Скажут, что воцерковлялись ради спасения души, а всё «это» — это скорби, и надо просто их вытерпеть. Хорошо, если так. Если бы так. А то ведь, может быть, это не «просто» скорби. Еще ведь бывают скорби от неочевидных причин — таких, например, как приятное ощущение принадлежности к «народу Божию» («не якоже прочии человецы») и тому подобных радостей неофита. Тут ведь так: либо с этими радостями расстаешься по-быстрому, либо будешь страдать, но начнешь не сразу, а через пару-тройку лет. А страдание это будет спасительным только тогда, когда (и если) ты сделаешь правильные выводы и изменишь свою жизнь. А так хоть всю жизнь прострадай, а потом — не факт, что не придется продолжить страдать до бесконечности.

Простейший вариант не страдать — бегство. Большинство сбегает в первые два-три года, не получая особых душевных травм. Они просто перестают исполнять обряды, все или почти все. Но если не сбежали за два-три года — то каждый следующий год «церковности» будет углублением травмы.

Три наших стихотворения — это три точки, которыми задается плоскость «воцерковленной» жизни. Если не хочешь на этой плоскости, как на противне, выгореть и высохнуть, то надо либо упасть с нее обратно в обычный мир, либо взлететь.

Как читать учебник

Взлететь – это что-то необычное. А точно ли ты хочешь необычного?

В храм, который описан у Минского, ведут потайным ходом, а двери у него так и должны оставаться закрытыми. Если ты вломишься через двери, то храм успеет опустеть раньше, чем ты войдешь. Потому что это не настоящие двери. Настоящие нужно уметь найти. Они потайные потому, что абсолютно для каждого они отдельные. Никто никому не может сказать, где та дверь, которая лично его.

Доступность православных общин — кажущаяся. В них легко войти, но тогда там найдешь только это: «Плач ребенка, гнев подростка, Взрослых смирная тоска». А чтобы найти там другое, надо входить потайной дверью, личной твоей. Она ищется по приметам.

Поиски начинаются тогда, когда нас пытаются оскорбить, а мы не повышаем голоса, нас пугают, а нам безразлично, у нас горе, а мы тем больше доверяем Богу

Конечно, нужно и читать — Евангелие и вообще то, что читается из христианской литературы, нужно также и молиться. Но это все экипировка в дорогу, а не сами поиски. Поиски начинаются только в тот момент, когда нас пытаются оскорбить, а мы не повышаем голоса, нас пугают, а нам безразлично, у нас горе, а мы тем больше доверяем Богу… или, напротив: у нас прекрасно складывается жизнь, а мы не забываем Иова, нас увлекают, а мы не увлекаемся…

Либо тебе нужен Бог, либо тебе нужно, чтобы тебя не оскорбляли, чтобы тебя уважали, чтобы тебе было приятно, вкусно и так далее. Розанов написал «…невозможно не заметить, что лишь не глядя на Иисуса внимательно — можно предаться искусствам, семье, политике, науке». Да, «глядя на Иисуса внимательно» — невозможно «предаться» ничему. Другое дело, и это не очень понимал Розанов, что всем этим можно заниматься, и не «предаваясь» этому до конца. Качество только выиграет…

Может, все это сложновато с первого раза, но ведь никто и не требует сразу начать так жить. Такая жизнь понемногу прорастает в тебе как результат принятия христианства, а не его предпосылка. Но есть в ней кое-что, что нужно принять заранее, а иначе никогда не станешь христианином — не найдешь своей той самой единственной двери. Заранее требуется очень немногое: нужно этой жизни действительно захотеть.

В христианстве есть аскетика. В этом легко убедиться и из чтения Евангелия, и из примеров святых. В этом нелегко убедиться, только если путать христианство с национальной идентичностью, патриотизмом, гуманизмом, моралью и прочими посторонними предметами. Тут всё правильно и всё просто: как обращается Церковь к Иуде в Великий Четверг, «…аще бо богатство любил еси, почто ко учащему о нищете пришел еси?» («Ведь если ты любил богатство, то зачем ты пришел к тому, кто учит о нищете?» Под «нищетой» тут можно понимать и аскетику в целом). Можно этим пренебречь и все равно пойти в христиане. Но тогда ты и станешь там Иудой.

Поэтому хочешь найти Христа — сначала полюби нищету. Не ближнего (это слишком сложно и вообще невозможно для небесстрастного человека), а хотя бы одну нищету. Не «стань нищим», а хотя бы просто полюби нищету для начала. Начни воспринимать хотя бы только мелкие оскорбления как подарки, а оскорбителей — как благодетелей. Или попробуй делать что-то хорошее так, чтобы тебя не могли отблагодарить и даже просто узнать о твоей роли (лучше, конечно, если бы еще и гадость какую-нибудь сделали вместо благодарности), и потом даже близким друзьям не рассказывай об этом поступке. Подобные мелочи — это практические упражнения к Евангелию, если воспринимать Евангелие как учебник (а оно ведь учебник, а не «книга для чтения»).

Даже такой малости будет достаточно, чтобы у жизни человека возникло «сцепление» с текстом Евангелия. А там оно как-то пойдет само, только к каким-либо организованным группам христиан приведет не особенно скоро.

епископ Григорий Лурье

https://snob.ru/profile/28614/blog/128542

Нравится