Р.Южаков. Памяти Смоктуновского | Московские прихожане храма Новомучеников и Исповедников Российских читают, принимают к сведению…

Р.Южаков. Памяти Смоктуновского

Исполнилось двадцать лет со дня смерти Смоктуновского. Последний раз я общался с ним вживую в восемьдесят девятом году в Манеже на выставке, посвященной 190-летию Пушкина. Я работал там с экспозицией, а его  пригласили читать пушкинские стихи. "Популярность моя, похоже, заканчивается,-  грустно улыбаясь, сказал он ине. - Так что звоните почаще, Рома, звоните обязательно!". И вдруг неожиданно всучил мне охапку цветов, преподнесенных ему поклонниками.

И вот, как это часто бывает, за пять лет, что оставались до кончины актера, я так и не удосужился набрать его номер, а о самой смерти артиста узнал из газет. За это время только раз сходил посмотреть его Генделя в "Несостоявшейся встрече", но так и не встретился с ним после спектакля - устал и уехал домой.

"Они любить умеют только мертвых",- так прокомментировал ИМС в свое время всенародные похороны Высоцкого.
Отпевал его митрополит Питирим (Нечаев). Помахивая кадилом, священнослужитель пристально вглядывался в лицо усопшего, как-будто хотел разгадать какую-то загадку. Лицо Смоктуновского в гробу было блаженно.

Милиция, опасаясь Ходынки, перекрыла прилегающие ко МХАТу улицы, как в свое время перекрывала площадь перед БДТ в дни, когда он играл там Мышкина. Меры предосторожности оказались излишними: попрощаться с актером пришло, конечно же, много людей, но и не так, чтобы очень. "А я думала, что его придет провожать весь мир!", - горько скажет потом театральная партнерша Смоктуновского Екатерина Васильева. Увы, "весь мир" был занят чем-то иным, и эта "космическая несправедливость" настолько поразила актрису, что вскоре она ушла из профессии и даже приняла монашество - чего только не бывает в России!
А отсутствие толпы на похоронах лишь обозначило новую реальность, которую мы проживаем последние десятилетия. Времена изменились: театр, бывший некогда "храмом" и "инобытием" по отношению к унылому тоталитарному совку, потерял свое религиозное значение, да и сама "жизнь человеческого духа" перестала быть публике особенно интересной. Так что "спасибо вам, люди, что вы пришли",-  все повторяла Суламифь Михайловна, когда из церкви выносили гроб с телом мужа. Слышалось - "спасибо, вам, что вы вообще пришли, люди".
ИМС был великим мастером, секрет которого Петер Штайн попытался однажды разгадать, разложив его роль в "Иванове" на кадры. Но безуспешно. Как сказал по другому поводу Бергман: "Я пока только стучусь в ту комнату, в которой уже сидит Тарковский, но еще не могу войти". Магия его игры не подлежит препарированию, поскольку изначально проистекает из личности артиста, а не из его, пусть даже и совершенной, профессиональной субстанции. Его роли значительны тогда, когда они выражают христианскую сущность актера; а вот, к примеру, добротно сделанные Дорн и Иудушка не так уж и интересны: при всем мастерстве в них нет "самого" Смоктуновского.
Шнитке как-то сказал про Высоцкого: "Он не был гениальным композитором, он был гениальным человеком".  Про ИМС можно сказать, что он был гениальным "проигрывтелем" своей собственной экзистенции, воплощавшим ее то в "князе Христе" Мышкине, то в святом миротворце Федоре, то в юродивом страховщике Деточкине. Его добрый Гамлет лишен надменности, он истинный принц в библейском смысле, потому и говориит с экрана "как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи". Даже в идиотских советских фильмах Смоктуновский пытался сделать из ходульных героев пусть не апостолов, но хотя бы людей, у которых все-же присутствует некая, не предусмотренная сценаристами, "жизнь человеческого духа".
"Нехристианское" в себе он тоже сыграл замечательно - в фильме "Барьер" по одноименной книге Христо Христова.
Его православие не было "головным", "теоретическим"; проще говоря, не было привычной интеллигентской болтовней о вере вместо собственно веры. Египетские раскопки, загадки  пирамид, а, главное, "жизнь человеческого духа" интересовали его больше догматических споров. Его вере достаточно было Библии, храма и жития святых. Раз я попытался объяснить ему разницу между баптизмом и православием, и сделал это, как мне показалось тогда,  доходчиво. Он внимательно выслушал меня, блаженно улыбнулся и произнес: "Рома, спасибо вам огромное, но... это очень сложно для меня". И надо сказать, что в этот момент "идиотом" почему-то чувствовал себя я.
Говорили, что он веровал "как бабка", воспринимал происходящее в церкви как "магию", как волшебство.  Правильно делал, и это "обрядоверие" никогда не отменяло основное в его христианстве -  терпимость к людям и, главное, доброту. "Церковь - прекрасное место, а Библия замечательная книга. Но, главное, чтобы Бог был вот здесь", - не по-театральному ломая руку в запястье, показывал на свое сердце ИМ. Вот из-за этой своей религиозности он считался тогда - в советское время - слегка ненормальным. Окруженный всеобщим признанием и заботой домашних, он вряд ли страдал от этого, но все-таки бывал одинок: Суламифь Михайловна, пока сама не стала верующей, не разделяла "нездоровый", как тогда казалось ей, мистицизм своего мужа.Многие его советы я помню до сих пор. "Рома, прошу, не становитесь никогда ни комсомольским, ни партийным работником, и, самое главное,  милиционером", - это было понятно и без проговаривания. Захотеть стать милиционером после его царя Федора, естественно, было невозможно. "Не поступайте в театральный, там кроме "штампов" ничему не научат, только вкус отобьют" - это я тоже усвоил. А вот совет "идите лучше в священники - сейчас так мало хороших священников!" - проигнорировал, не без основания полагая, что в семинариях отбивают не только вкус, но и веру.

К работам своих коллег ИМ относился без снисхождения. Так, спектакль "Иванов" в котором сам играл заглавную роль, он называл "образцом того, как не надо ставить Чехова". Постановку того же "Иванова" в Ленкоме называл "издевательством над автором". Сейчас я иногда применяю эти резкие, но очень точные оценки, к другим событиям окружающей меня жизни. Например, нынешний церковный официоз для меня "образец того, какой не должна быть церковь", а то, что вытворяют отдельные его представители , - очевидное "издевательство над православием". И если уж сравнивать, по советской традиции, театр с церковью, можно сказать, что на такое бездарное "исполнение классики", которое показывают нам отдельные рясоносцы, похоже, не способна ни одна, даже самая "погорелая" театральная труппа.Свое еврейство ИМ скрывал категорически, объявляя даже близким друзьям, что он "из сосланных царем в Сибирь революционных поляков". Но то, что "христианство у нас от евреев", - это иногда проговаривал. А так - просто не знаю более русского по духу, более укоренного в нашей национальной культуре человека, чем Смоктуновский. Пушкинская поэзия была для него мерилом поэзии вообще, сам Пушкин - эталоном поэта. Когда умер Высоцкий, он сказал мне: "Я никогда не был поклонником володиной поэзии, потому что люблю Пушкина". "Володю" он любил, понимал его харизму и уважал как "человека, который полностью отстроил себя сам". При этом их эстетические манифестации были, конечно же, полярны, собственно, как и их Гамлеты. У созерцателя Смоктуновского прекрасное должно быть если не величаво, то, по крайней мере, гармонично, а у экзорциста Высоцкого поэзия - физиологический надрыв. Валерий Золотухин рассказывал, как на вечере памяти ВВС Иннокентий Михайлович читал в честь поэта монолог Гамлета: Смоктуновский прочел его как "Быть или не быть", вспоминал Золотухин, тогда как у Высоцкого он звучал "Жить или не жить".

Сам от сохи, современную ему "творческую интеллигенцию" ИМ не то, чтобы не любил, но не относился к ней серьезно. Своих собратьев по актерскому цеху в большинстве своем он считал бездарными, делая исключение почему-то для одного Алексея Петренко. А вообще ИМС оценивал людей по проявленным ими человеческим качествам, а не по их вербальным декларациям. Вот партийный официоз Михаил Ульянов, к примеру, был у него "очень порядочным человеком", а прогрессивная таганская фронда, та самая, которая в творческо-антисоветском порыве вогнала в могилу Эфроса, - подонками. "А то они не знали, что у него больное сердце, когда расписывали ему дубленку антисемитскими надписями!", -  в бешенстве сказал он после скоропостижной смерти режиссера.
С советской властью он играл по общепринятым тогда правилам, глубоко презирая "этих, с красными книжечками", и одновременно получая от них лауреатства, звания и награды. Перед этими, по определению прот. Александра Шмемана, "толстомордыми с медалями", ИМ старательно разыгрывал блаженного или, как говорят сейчас, "косил под лоха", чтобы особенно не трогали и давали прокормить семью. "Все, конечно, думают, что я миллионер, а я получаю в театре 350 р. и ни копейкой больше". "Апофеозом официоза" беспартийного Смоктуновского стал его голос за кадром в документальном фильме о генсеке КПСС Брежневе. Правда, мало кто сейчас помнит, что в 1966 году он, вместе с Сахаровым, Плисецкой и другими, подписал этому Брежневу "открытое письмо" с требованием прекратить начавшуюся тогда реабилитацию упыря Сталина. На удивление, письмо возымело  действие, но ведь могло и не возыметь, и в этом случае точно стоило бы его подписантам, по меньшей мере, карьеры.
Люди, близкие ИМС, знают про спорадические вспышки у него какой-то детской хулиганистости. Было такое дело. Как-то зимой, после спектакля, его, по обыкновению, облепили молодые поклонницы. "Ну, зачем я вам, девочки, сдался? - дьявольски-кокетливо вдруг произнес Иннокентий Михайлович. - Вам, однозначно, нужен не я, а Рома. Я  уже стар, а вот Рома - другое дело: он такой молодой и... здоровый".  И стал ехидно наблюдать, какими саркастическими взглядами девицы мерили неизвестное розовощекое нечто, сравнивая его с предметом своих дневных обожаний и ночных вожделений.

Но только Бог видит все, конечно. И вот, однажды, когда он царственно пригласил меня и мою подругу на репетицию "Господ  Головлевых", бумеранг вернулся: его прилюдно и наотрез отказались пропустить с нами в театр. "С посторонними не положено! С посторонними вход воспрещен!". И никакие его униженные "ну, пожалуйста", никакие ссылки на титула и звания, на то, что он занят в главной роли, совершенно не помогали. Первый артист страны, пригласивший своих друзей на собственную репетицию, вдруг оказался никем перед какой-то мхатовской вахтершей! Ну, а тетка отрывалась по полной: "У меня ин-струк-ция! Это может режиссеру не понравиться!". ИМС растерянно и виновато смотрел на меня и на мою спутницу, а я понимал - вот оно, наступило отмщение. Жалко только, что Господь, низложив сильные со престол, почему-то не вознес в этот раз смиренные, и пострадал от возмездия, в общем-то, как ни крути, снова я.

На гражданской панихиде Ефремов хотел произнести речь, но после нескольких фраз осекся и обреченно махнул рукой: "Да чего тут говорить...".

Заплакал и ушел со сцены.
Действительно, чего тут говорить, пора закругляться.
Тому, что стал христианином, я в значительной мере обязан Смоктуновскому - его работам и его личности. "Знаете, тонкий и умный человек просто не может не быть верующим",- сказал он мне как-то однажды.
Сейчас, когда мне вдруг неожиданно пришлось стать священником, отслужу и я панихиду по рабу Божию Иннокентию. Упокой его, Господи, в месте светлом, в месте злачном, в месте покойном, где-нибудь рядом с Пушкиным. Пусть там один сочиняет, а другой читает стихи, зряще Твоего лица доброту неизреченную.
А я - не  успею и оглянуться, как в пакибытии снова встречу вас, дорогой Иннокентий Михайлович. Обязательно встречу. Вы же сами мне написали когда-то:
"Сбывается только то, что по-настоящему ждется".
http://ortodoksiya.ru/index.php/kultura/172-pamyati-smoktunovskogo#.WUFzru_qARI.facebook
Нравится