Александр Доманин Крестовые походы. Под сенью креста

От автора
 

   Эта книга посвящена одной из интереснейших эпох мировой истории — временам крестовых походов в Святую Землю. В последнее время тема эта вызывает неизменный интерес читателей: выходят книги и фильмы, посвященные крестоносцам, в некотором смысле можно говорить даже о моде на Средневековье. Но актуальность проблемы имеет не только положительную сторону. Появилось много произведений, в которых крестоносное движение трактуется однобоко, а в некоторых присутствует большой налет мистицизма; другие сплошь и рядом заполнены фактическими ошибками. Крестоносцев хотят показать не такими, какими они были, а такими, какими они представляются тому или иному автору. Отсюда — чрезвычайный разброс мнений о «Христовых воинах» — от кровожадных монстров, интересующихся только наживой, до рыцарей без страха и упрека в белоснежных одеждах Добра.
   Я постарался представить максимально взвешенный, насколько это в моих силах, взгляд на крестоносное движение. Книга опирается на строго реальные факты истории, и лишь там, где исторические источники не дают однозначного ответа, я позволил себе предложить читателю собственную версию событий. Но и в тих версиях — например, об основании тамплиерского ордена или византийском влиянии на клермонскую проповедь, я старался придерживаться общей исторической линии и учитывать все известные факты. Вам судить, насколько мне это удалось.
   Во время работы над книгой мне помогали многие люди, за что им огромное спасибо. Особо я хотел бы отметить Вадима Флягина и Григория Дубину, оказавших мне неоценимую техническую поддержку; Анну Хазину, предоставившую великолепный материал для иллюстраций, и Андрея Кикеева, взявшего на себя неблагодарный труд быть первым редактором еще сырого произведения. Но особую благодарность я хотел бы выразить моей жене Светлане, которая была и моим редактором, и машинисткой, и консультантом, а, честно говоря, настоящим ангелом-хранителем книги. Без нее этот труд просто никогда не был бы написан.

 
   Александр Доманин

 

Глава 1. Западная Европа на рубеже тысячелетий
 

   Палестина, 15 июля 1099 года. Тяжкий, свирепо жаркий день самой середины лета. День поистине судьбоносный для мировой истории. День триумфа христианского Запада, день скорби мусульманского Востока. День взятия Иерусалима крестоносцами...
   Эффект этого события был огромен. Не зря в Европе взятие Иерусалима было воспринято как чудо. Воинство ислама, почти пять столетий непрерывно теснившее христианский мир, не просто потерпело поражение. Удар крестоносной европейской рати был нанесен в самое сердце мусульманских владений. Под натиском христиан пал не город — сколько таких городов переходило из рук в руки за долгие века противостояния — пала одна из трех величайших святынь ислама. Это было тем более непостижимо для современников, что в последние десятилетия, после долгого относительного затишья, мир ислама вновь перешел в наступление. Разве витязи мусульманских эмиров не мыли больше своих коней на крайнем западе Ойкумены, у Геркулесовых Столпов? Разве свирепые сельджукские воины, пришедшие из глубин Азии и влившие свежую кровь в великий джихад*, не смотрели всего десять лет назад на стены снятого Константинова града, предвкушая скорый победный пир в императорской Галате? Казалось, нот еще одно, последнее титаническое усилие, и зеленое знамя пророка вознесется над святой Софией, а там и над Вечным Городом — цитаделью христианства. И тем сильнее был шок от случившегося 15 июля 1099 года.
   Чтобы понять причины этого события, которое христиане Европы объясняли не иначе как промыслом Божьим и великим чудом, а мусульмане — карой Аллаха за грехи, нужно более глубоко всмотреться в ту эпоху. XI век не зря считается переломным в истории Европы, концом долгих Темных веков, рассветной порой цивилизации средневекового Запада. И нам, живущим на рубеже второго и третьего тысячелетий, пожалуй, стоит пристальней взглянуть на мир, отделенный от нас десятью веками.
   1000-й год от Рождества Христова действительно был великой вехой в истории западной цивилизации; причем корни этого лежат не в каких-либо политических событиях или технологических достижениях, а в самой толще общественной психологии того времени. Сегодняшнему читателю, живущему в многообразном и стремительно меняющемся мире, мире десятков равноправных религиозных систем, мире грандиозных информационных потоков и Интернета, достаточно сложно понять мышление тогдашнего жителя Европы. Безраздельное господство христианской идеологии, помноженное на чрезвычайную суеверность всех и каждого, от короля до последнего простолюдина, создало уникальное явление, аналогов которому, кажется, нет в мировой истории. 99% западноевропейцев, и в том числе подавляющее большинство католического духовенства, было убеждено, что 1000-й год станет Последним годом, годом конца света, Страшного Суда и Второго Пришествия Христа.
   Вера в близкий конец света, действительно, была почти всеобщей. Лишь немногие образованные монахи и церковные иерархи, ссылаясь на авторитет Писания, утверждающий, что дата Второго Пришествия скрыта от людей, пытались протестовать против этих взглядов, но им не слишком-то верили. Именно поэтому эсхатологические* ожидания очень сильно отражались на всех явлениях тогдашней жизни. Люди массами шли в монастыри, отказываясь от мирской жизни и замаливая в преддверии Страшного Суда действительные или мнимые грехи. Кое-где даже прекращали обрабатывать землю и уходили нищенствовать. Развелось несметное количество юродивых и блаженных, призывающих к всеобщему покаянию перед гибелью мира. Взрыв эсхатологических представлений был настолько силен, что почти парализовал и без того малоразвитые хозяйственные связи, тем самым спровоцировав голод во многих местностях, что, в свою очередь, еще более усугубило ожидание чего-то невероятно страшного. Гробовщики не успевали справляться с посыпавшимися на них заказами (поистине, «кому война, а кому мать родна»), и известно немало случаев, когда люди заранее ложились в гроб, отказываясь от пищи телесной в ожидании конца света. И многие умерли, но так и не дождались...
   Демографическая ситуация к концу X века была ужасающей. Рождаемость стремительно падала, многие женщины любой ценой старались избежать рождения детей, чтобы не обрекать их неминуемой скорой гибели и предшествующим ей страданиям. Монашеские обеты, принимаемые в это время тысячами, тоже отнюдь не оздоровляли ситуацию. Практически замерло какое-либо другое строительство, кроме монастырского, но уж зато сами монастыри росли, как грибы. Ккропа замерла в ожидании 25 декабря 1000 года.
   И вот наступил, а в положенный срок прошел этот, ничем в других отношениях не примечательный, зимний день. И... ничего не случилось. Господь, услышав молитвы своей паствы, решил перенести конец света на более поздний срок. И когда осознание этого пришло к людям, вслед за понятной волной небывалой радости явилось понимание простой вещи — надо жить дальше. Рожать и кормить детей, строить дома и мельницы, кому-то обрабатывать землю, а кому-то — охотиться и воевать. Все вроде бы вернулось на круги своя, но это было и так, и не так.
   Сама историческая ситуация в Европе в течение X века кардинально изменилась. Это столетие практически подвело черту под тем, что принято называть Великим переселением народов. Безжалостные норманны, терроризировавшие всю Европу в IX веке (именно тогда в текст ежедневной молитвы «Отче наш» стали добавлять слова «...и избави нас от ярости норманнов»), вполне остепенились, превратившись в нормандских рыцарей, вассалов французской короны. Нашествие венгров, последнее крупное событие Великого переселения народов, было остановлено в 955 году на реке Лех, где тяжеловооруженные рыцари Оттона I наголову разгромили легкую венгерскую конницу. А как раз в памятном 1000-м году мадьярский племенной вождь Иштван (Стефан) провозгласил себя королем венгров, приняв корону от римского папы, и тем самым включил Венгрию в состав обычных европейских государств.
   К концу X века окончательно рухнула идея каролингской всеевропейской монархии, и началось оформление национальных государств. В 962 году упомянутый Оттон I, в торжественной обстановке папского римского дворца, был провозглашен императором Священной Римской империи. Современники Оттона I видели в этой церемонии только обновление давней франкской традиции, но вскоре коронация 962 года стала представляться неким рубежом; именно с этого года принято отсчитывать историю новой, уже германской, империи. Через двадцать пять лет прервалась и линия западных Каролингов, новым королем Западно-Франкского государства стал представитель местной феодальной знати Гуго Капет, а само это государство все чаще стали называть просто Францией.
   Тем самым 1000-й год стал некой границей. После штормов и ураганов Великого переселения народов река европейской истории стала входить в более спокойные берега. Заканчивалась эпоха почти непрерывных войн, отражений набегов варварских племен, когда никто не мог чувствовать себя защищенным. Наконец был разорван круг смерти и разрушения, когда одни народы-завоеватели сменялись другими; готы — гуннами, гунны — аварами, авары — норманнами, норманны — мадьярами. Впервые простой народ мог вздохнуть спокойно, и для него это, конечно, было огромным благом. Но та же, уже уходящая в небытие, эпоха сформировала и другой класс людей, для которых это благо было далеко не столь очевидным. Мы говорим о рыцарстве.
   Тяжеловооруженный всадник
   Единственным занятием, достойным рыцаря, была война. И в Темные века*, когда войны и набеги сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, существование рыцарского сословия было не просто оправданным, оно было необходимым. Защита своей .чомли, своих крестьян была вопросом выживания народа, и рыцари-воины с достоинством несли свой крест. Все более мощным становилось их вооружение, все более отточенными — боевые приемы. Война и подготовка к пей стали для рыцаря уже не занятием — они стали образом жизни. Но вот прекратились набеги, угомонились норманны и венгры, уже не надо было никого защищать. И что теперь делать бедному рыцарству? Охотиться? Но охота — это лишь развлечение, и перед сиропейским рыцарством в XI веке вплотную встала проблема — ему надо было оправдать свое собственное существование.

 
   * Темные века — условное название, данное историками периоду с VI по X век (иногда ограничивают VI—VIII веками).

 
   Вопрос этот усугублялся еще и тем, что после 1000-го года ряды рыцарства стали быстро расти. В самом деле, раз меньше стало войн, значит, стало и меньше гибнуть воинов. А сыновья рыцарей должны быть только рыцарями — это воинским сословием было впитано с молоком матери. Но на всех рыцарей уже не хватало ни земель, ни крестьян. Появляется и растет большая масса людей, у которых нет за душой ничего, кроме боевого коня, доспехов, оружия и умения воевать. Именно это время подарило нам такие рыцарские прозвища, как Робер Неимущий или Вальтер Голяк. А сколько таких Голяков бродило по дорогам Европы? И с этим надо было что-то делать.
   Феодальное сословие нашло пусть не самое удачное и всеобъемлющее, но собственное решение этой проблемы — турниры и междоусобные войны. С этого времени начинается расцвет рыцарских турниров — необычного спортивного состязания, в котором легко было потерять не только коня и доспехи, но и самую жизнь. Нечто похожее уже было — гладиаторские бои в древнем Риме — но в рыцарских турнирах было и серьезнейшее отличие: все бойцы принимали участие в турнире абсолютно добровольно и даже с большой охотой. И турниры частично выполняли возложенные на них обязанности — и дать занятие рыцарству, и по возможности поубавить его. Уменьшала число рыцарей не столько смерть на ристалище — такие случаи были все же не так часты — сколько обычай, по которому побежденный отдавал победителю своего коня и доспехи. Хорошо, если у проигравшего были средства заплатить выкуп или приобрести новое вооружение. А если нет? Ведь один рыцарский конь стоил зачастую дороже, чем стадо в сотню коров, недешевы были и доспехи. И потому многие неимущие рыцари, потеряв все, вынуждены были расставаться с рыцарским званием и переходить в разряд оруженосцев или слуг. Жесткие турнирные принципы — проигравший выбывает — одновременно работали и на качественное улучшение рыцарского сословия. Более сильные воины приобретали здесь и дополнительный боевой опыт и, часто, лучшее вооружение; потерпевшие поражение нередко покидали ряды рыцарства, освобождая дорогу более умелым и сильным. Этакая теория естественного отбора, с блеском применяемая на практике.
   Конный рыцарь с мечом
   Вторым способом направить деятельность рыцарей в привычное для них русло стали в XI веке междоусобные войны. Их нельзя назвать изобретением того времени — споры между соседями за богатство, землю и т. п. стары, как старо само чувство зависти к ближнему. Междоусобные склоки и свары были и в раннем средневековье, но тогда они носили не столь всеобъемлющий
   и, скорее, эпизодический характер. Постоянная внешняя угроза со стороны тех же норманнов или кочевников требовала не споров с соседями, а, наоборот, единства перед лицом общего врага. Но вот исчез этот внешний праг, рассыпалось былое единение, и у каждого из феодалов, от крупнейших землевладельцев до мелкопоместных рыцарей, засвербил в душе червячок зависти. Вот, мол, у соседа и скот упитаннее, и земля тучнее, и ест он из серебряных блюд. А за какие, спрашивается, заслуги? Рассуждения таких феодалов можно и продолжать, но есть ли в этом необходимость? Человеку, уны, свойственно и переоценивать собственные заслуги, и недооценивать достижения других. На все это часто накладывались действительные или мнимые обиды (порой припоминалась и пощечина, нанесенная прадедом одного соседа прадеду другого), и вот уже трубят трубы, грохочут копыта закованных в железо коней: граф, барон, рыцарь такой-то мчится устанавливать новую справедливость. А после насаждения такой «справедливости» уже сосед, в свою очередь, затаивает злобу и стремится к мести. Замкнутый круг налицо, и война (а, значит, и занятие для рыцарства) обеспечена надолго.
   Усилению междоусобных войн немало способствовала и слабость центральной власти в большинстве европейских государств, падение королевского и императорского престижа. Да и сами короли, сохранив номинально верховный сюзеренитет*, превратились, по существу, в таких же феодалов, сплошь и рядом с такими же замашками. Так сочетание сразу нескольких обстоятельств привело к тому, что междоусобицы стали явлением обыденным и практически повсеместным.
   Но здесь надо отметить, что междоусобные войны XI века значительно отличались от войн предыдущей эпохи. Войны против норманнов или венгров велись за сохранение собственного существования и были, фактически, войнами на уничтожение: «или мы их, или они нас». Соответствующей была и мораль рыцарей того времени, прямая и строгая: «убей врага, защити себя и ближних своих». Новые войны исповедовали другие принципы — принизить ближнего, обогатить себя. Смерть врага на поле боя перестала быть целью; больше того, она стала скорее случайным явлением. Стремлением баронов и рыцарей стало не убить соперника, а захватить его в плен и затем получить хороший выкуп. Во главу угла начала ставиться уже не победа как таковая, а личное обогащение за счет конкурента. Под стать этому, стала меняться и рыцарская мораль, и, пожалуй, как раз XI век с его междоусобицами и породил то, что мы сейчас называем рыцарским этикетом и куртуазностью. Даже пресловутые рыцарская честь и рыцарское слово, похоже, берут свое начало именно отсюда.
   В самом деле, в непрерывных междоусобицах всех против всех никто не застрахован от встречи с более сильным противником. Даже если ты сильнее всех в округе, всегда можно натолкнуться на объединенные силы нескольких соперников, соединившихся на время, чтобы обогатиться за твой счет. А это значит, что, если ты будешь плохо обходиться с побежденным противником, в следующий раз, может быть, плохо будет уже тебе самому. Нарушишь слово, не отпустишь пленника за назначенный выкуп, и вскоре тебе, возможно, придется платить втрое. Вежливое отношение к сопернику из своего сословия, верность данному слову были, таким образом, одним из способов обеспечить и собственную относительную безопасность в этом непостоянном мире. А в дальнейшем эти основные принципы развились в рыцарский кодекс чести. Защита слабого — это еще из тех, норманнских и более ранних времен; вежливость (порой до идиотизма — прочитайте, скажем, -Смерть Артура» Т. Мэллори и поймете, о чем идет речь — отчего, кстати, иногда возникает ощущение неестественности происходящего, какой-то игры) и верность данному слову или обету — это веяния уже нового иска, века после конца света, который не наступил.
   Турниры и междоусобные войны, в общем, неплохо иыполняли свои основные функции: дать занятие военному сословию, при этом еще и усилив его боеспособность, и не позволить слишком уж разрастись рыцарскому классу — классу, заметим, непроизводящему, нисящему камнем на шее у производительных сил общества. Однако, идеологическая база, оправдывающая i.iKoro рода занятия, была довольно-таки шаткой, с некой червоточинкой, что, кстати, хорошо понимали и некоторые умные люди того времени. Но немаловажно, что ущербность этой новой жизненной философии понимал, пусть и неосознанно, и простой народ, и даже сами феодалы.
   И впрямь, даже необразованный крестьянин мог теперь задуматься: а от кого же обороняют меня наши доблестные защитники-рыцари сейчас, когда нет ни норманнов, ни венгров, ни какой-то другой внешней угро-.H.I? Получается, что от самих себя — точнее, от таких же, как они. Ну, а от таких крестьянских мыслей всего один шаг до вывода: «так если этих рыцарей-вояк разогнать — и войн не будет, и разорения, и работать я буду не на них и на барона из замка, а на самого себя». И очень опасны были для феодалов такие мысли, нет-нет, да и возникающие в крестьянских головах! Былое единство войска и народа (народа, к тому же жестоко угнетаемого этим самым войском) начало давать серьезную трещину. Требовалась новая объединительная идея, надо было создать нового общего врага, чтобы оправдать перед людьми само существование феодального класса. Давление пара в котле, называемом «простой народ», нельзя было повышать до бесконечности.
   И здесь, наверное, самое время рассказать, в каком же положении находился этот пресловутый «простой народ» после неожиданного для многих, но такого удачного разрешения «проблемы-1000». А если выражаться языком науки, — в каком состоянии находились производительные силы западноевропейского общества после 1000-го года.
   Ранее уже говорилось, что к началу XI века экономика Европы представляла собой довольно удручающее зрелище. Налицо было полное господство натурального хозяйства, когда все необходимое для жизни производилось в рамках небольшой хозяйственной общины и здесь же, на месте, потреблялось. Технические и производственные достижения античности были забыты или почти не использовались. Пожалуй, только в вооружении, предмете абсолютно необходимом для того времени, был заметен некоторый прогресс. Длинный рыцарский меч из довольно качественной стали, кольчужный доспех, закрывающий все тело воина, стремена и железные подковы для боевых коней — вот основные достижения в военном деле по сравнению с античной эпохой. Ну, а в других отраслях хозяйства дела обстояли значительно хуже.
   Достаточно развитая система товарно-денежных отношений, построенная в эпоху античности, за время Темных веков была полностью разрушена. Деньги практически вышли из употребления; при необходимости приобрести какие-либо вещи применял-ся простой товарный обмен, выражаясь со-пргменным языком — бартер. Даже налоги || поборы собирались почти исключительно и натуральном виде. В XI пеке ситуация ста-лл меняться, хотя и не очень быстро.
   В изменении экономического положения огромную роль сыграл уже известный нам психологический момент, связанный с ожиданием несостоявшегося конца света. Когда схлынула первая волна восторгов но  поводу  Божьего1л;фешения жить дальше, стало ясно, что существо-и.тп. так, как раньше, хотят далеко не все. Людям, психологически освободившимся от висящего над ними ммоклова меча близкой смерти, захотелось жить луч-Шв п веселее, причем это коснулось всех классов обществ,!. Вдруг появилась настоятельная необходимость в НОВЫХ (и красивых) одеждах, возникло стремление к вкусной еде, приносящей радость, а не просто удовлетворяющей чувство голода. Влечение к лучшей жизни или себя и своих детей стало стимулом к развитию производительных сил общества.
   Даже в архаическом и консервативном земледелии I тип времени все более заметны перемены. Началось улучшение сельскохозяйственных орудий. На смену полностью деревянной сохе пришли сохи с железным сошником и плуги со стальными лемехами. В XI веке Широчайшее распространение получает хомут, пришедший в Европу, вероятно, вместе с повозками кочевников-мадьяр. Применение хомута вызвало настоящую революцию в экономике того времени. Во-первых, хомут позволял использовать лошадей как тягловую силу в сельском хозяйстве, что дало возможность сразу в несколько раз увеличить производительность труда при вспашке — самой трудоемкой из сельскохозяйственных работ. Во-вторых, это нехитрое приспособление позволило присоединить к лошади телегу, как, впрочем, и любое другое транспортное средство. До этого при быстром передвижении практиковалась почти исключительно езда верхом. Новый транспорт сразу показал свои преимущества — большую грузоподъемность, при возможности весьма дальних переездов, до пятидесяти километров в день. Значение этого трудно переоценить: ведь теперь любой крестьянин, вообще любой житель мог вывезти продукт своего труда, произведенный сверх необходимого ему самому, на продажу. А это, в свою очередь, побуждало к потребности производить больше товаров. Немного утрируя, можно сказать, что хомут стал отцом торговли и товарного рынка и матерью ремесел.
   Применение гужевого транспорта дало толчок развитию торговли. А логика торговых отношений вела к тому, что появилась необходимость скопления товаров в одном месте. Так начали образовываться рынки. Возникали они, как правило, в деревнях, являющихся центром округи, на берегах рек или пересечении дорог, часто возле феодальных замков и старинных римских крепостей. А рынку, где скапливались немалые для того времени ценности, требовалась и дополнительная защита, так что вокруг этих небольших торговых центров вырастал частокол, а самые важные из них окружались стенами.
   Такие торговые поселения оказались очень привлекательными для тех, кто мог производить качественные и пользующиеся спросом товары: сельскохозяйственные орудия и упряжь, ткани и оружие. А перебравшись сюда на жительство, новые поселенцы постепенно стали заниматься только производством товаров на продажу, благо любой необходимый для дома и семьи продукт можно было купить или обменять здесь же на месте. Именно эти жители, называемые теперь ремесленниками, м составляли вместе с купцами, лавочниками, менялами — население новых рыночных центров — городов.
   Возникновение городов, рост товарного производства и тор-говли подтолкнули и техническую мысль гого времени. С XI века в Европе появляется и получает хождение хорошо из-iii'CTHoe нам слово инженер». Тогда оно, правда, означало не соисем то, что сейчас. 11|>оисходит оно от ла-мшекого слова, озна-чиницето врожденные способности, и, соот-пстстненно, им стали НИЗЫватй    изобретаГелЬНЫХ; талантливых и  просто умных лю
   'М'п Такие «инженеры» ездили по городам и весям Европы и внедряли разнообразные технические новше-0ТВ8. Часто это были вовсе и не новшества, а просто ШЙытые достижения античности — водяное колесо и понимая мельница, строительные приспособления с блоками и шкивами. Большой заслугой средневековых Инженеров было изобретение шахтных печей в металлургии, позволивших значительно повысить количество м качество выпускаемого железа. Но, пожалуй, круп-п. мшим триумфом технологии XI века было изобретение и повсеместное внедрение горизонтального ткацкого станка с непрерывным циклом работы. По производительности этот станок в несколько раз превосходил старый вертикальный, и его применение сделало текстильную отрасль самой динамично развивающейся в тогдашней Европе.
   Успехи товарного производства, некоторое улучшение качества жизни (которое, впрочем, не следует переоценивать), прекращение крупных взаимоистребительных войн заметно отразились и на демографической ситуации в западноевропейских странах. После нескольких столетий демографического спада, когда население не только не росло, но и постепенно сокращалось, в XI веке Европу ожидал настоящий демографический взрыв. За неполных сто лет, от 1000-го года до начала первого крестового похода, население европейских государств выросло, по разным оценкам, на 30-40% и к 1095 году достигло, по-видимому, тридцати пяти миллионов человек.
   Следует, однако, сказать, что такой бурный рост численности жителей был для Европы не только благом. Ограниченная площадь пахотных земель, к тому же искусственно сдерживаемая жестокими законами об охоте, плодила все возраставшую армию крестьян, лишенных земли, а следовательно, и средств к существованию. И вот так, на фоне общего роста благосостояния (весьма, правда, относительного) появляются сотни тысяч, если не миллионы людей, либо прозябающих на положении бедных родственников, либо вынужденных идти в пожизненную кабалу к феодалу, либо просто уходящих нищенствовать по деревням и у ворот монастырей. В сами монастыри вход им был заказан, ибо поступление в монахи требовало немалого вступительного взноса. В конце концов, эта армия голодных оборванцев начала пугать даже всемогущую католическую церковь. Чтобы не допустить социального взрыва, угрожавшего и спокойной монастырской жизни, и замкам феодалов, нужно было предпринимать какие-то кардинальные действия. Именно это и стало в XI веке главной задачей католической церкви, по самой своей природе занимающей положение между народом и властью.

 

Глава 2. Католическая церковь и папство в X—XI веках
 

   Серьезные изменения, происходившие в средневековом европейском обществе XI в., не обошли стороной и еще одну могучую силу того времени — христианскую церковь. XI век стал веком великой реформы церкви, временем, заложившим основы ее почти безграничной власти — если не над телами, то над душами европейцев. Но этот век был и веком Великого раскола единой Вселенской,(т., е. всемирной) церкви — окончательного разделения восточной и западной ветвей христианства. Таким образом, это столетие было для церкви во всех отношениях определяющим. Но прежде чем рассматривать те перемены, которые навсегда изменили лицо церкви, взглянем на то, что же представляла собой христианская церковь к уже известному нам рубежу — 1000-му году от Рождества Христова.
   Надо признать, что ее положение в этот период никак нельзя было назвать блестящим. Бури, сотрясавшие Европу в предшествующую эпоху, не могли не отразиться и на состоянии церкви. Сильнейший удар но пей, как действительно вселенскому установлению, нанес распад империи Карла Великого — наследницы <л;жы Римской империи. К концу IX века этот распад стал окончательно свершившимся фактом. А вместе с Империей рухнуло и то, что складывалось веками — слипая имперская церковь — особый общественный институт, этакий симбиоз светской и духовной власти, который начал складываться еще при Константине Великом. Именно в это время западная церковь (в восточном христианстве происходили свои серьезные события, но о них сейчас речь не идет) вступает в период, который позже назвали «темным столетием». Глубокому упадку, поразившему церковь, в немалой степени способствовали и разрушительные набеги норманнов, арабов и венгров. Разрушение храмов, массовая гибель паствы и клира, неспособность церковных деятелей противопоставить что-либо этим смертоносным нашествиям — все это вызывало в обществе глубокое разочарование и в христианских идеалах, и в самой миссии церкви как общественного установления.
   Наиболее острые формы кризис церковной жизни принял в Западно-Франкском королевстве, Лотарингии и Италии. Повсеместной стала торговля духовными должностями — епископов, аббатов и т. д. Купивший должность светский феодал или простой мирянин открывал себе путь к обогащению за счет паствы, получению обширных земельных владений и значительных властных полномочий. Такую практику в церковной жизни именовали «симонией» — по имени известного евангельского персонажа Симона Волхва, пытавшегося купить у апостолов «дары Святого Духа». Конечно, вчерашние миряне, в одночасье ставшие церковными иерархами, далеко не всегда стремились соблюдать установленные церковью законы и обычаи. Так, почти повсеместно нарушался целибат — традиция, запрещавшая священнослужителям заводить семью. Вообще, рост влияния мирян в церкви привел к значительной порче нравов духовенства и монашества, к обмирщению церкви: и клирики, и даже монахи подражали в быту светским феодалам, женились или заводили любовниц, передавали по наследству своим детям церковное и монастырское имущество. Можно себе представить, какой авторитет у паствы имели такие, с позволения сказать, «духовные отцы».
   Стоит сказать, что монастыри вовсе не были изобретением X века. История монашества как особой формы служения Богу к тому времени насчитывала немало столетий. Первые монахи (кстати, само слово происходит от греческого monachos — отшельник) появились в Египте и Палестине еще в III веке. Во второй половине IV века эта форма христианского аскетизма появляется и в Западной Европе: святой Мартин Турский, получивший позднее почетное прозвище «отец монашества», основывает на территории Аквитании несколько монастырей. В то время они представляли собой, скорее, колонии отшельников, нежели то, что в более поздние эпохи называлось «монашеским братством». Регламентация монашеской жизни и появление самого раннего монастырского устава связаны с именем другого католического святого — Бенедикта Нурсийского, основавшего в 530 году в горах близ Неаполя первый бенедиктинский монастырь Монте-Кассино.
   На устав монастырской жизни, предложенный св. Бенедиктом, стоит взглянуть более пристально: ведь многие его положения сохраняли свою силу и в более поздние времена — вплоть до наших дней.
   Бенедикт определял монастырь как школу служеавителей монашества — в конце концов, большинство монахов было неподдельно предано подлинным Христовым заповедям. Даже сам уход от мира часто был в ту эпоху протестом против обмирщения Церкви, против греховной светской жизни. Поэтому духовное перерождение бенедиктинского монашества вызывало у значительной части искренних последователей первоначальной чистоты христианства недовольство сложившейся в монастырях обстановкой. Эти-то новые веяния в монашеской среде и дали в X веке толчок особому феномену в истории монашества — клюнийскому движению, сыгравшему вскоре немалую роль в оздоровлении церкви.
   Первый (и главный) монастырь нового типа был основан в 910 году в Бургундии, около местечка Клю-ни. В отличие от других многочисленных аббатств, Клю-нийский монастырь с самого начала оказался вне сферы действия «права частной церкви» и вообще был свободен от каких бы то ни было светских властей. Его основатель, герцог Аквитанский, на вечные времена отказался от всяких прав на монастырь и передал его под покровительство папы римского. Эта юридическая формулировка освобождала Клюни в том числе и от власти местного епископа и делала его, в условиях слабости папства, фактически ни от кого не зависимым. И такое освобождение монашества от любого влияния извне, будь то епископ или светский сеньор, стало одной из основ клюнийской программы реформ.
   В первую очередь, клюнийцы направили свои усилия на устранение очевидных нарушений бенедиктинского устава, вызванных обмирщением монастырей. Основной задачей монашества стала молитва за мирян перед Богом, что, в преддверии ожидаемого почти всеми скорого конца света, имело особое значение. Месса в Клюни отличалась повышенной торжественностью и в течение дня не прерывалась ни на секунду. Непрерывные молитвы, обращенные к Богу, черные одежды монахов, символизирующие отказ от всего мирского, небывало пышная обрядность — все это, особенно по мере приближения фатальной даты/I;I HI пего общества была борьбой за первоначальные идеалы христианства, нашла самый живой отклик в Сердцах миллионов прихожан. Резко возросший страх перед Господним гневом, как никогда усилившийся в мшце X века, чрезвычайно обострил, к тому же, религиозные настроения масс. Церковь была единственным исгупником за человека перед Творцом, и авторитет (ТОГО посредника между Богом и людьми, и прежде пеего передового отряда — клюнийцев — стал быстро расти1! Монашество, основательно подрастерявшее свой престиж во времена «темного столетия», вновь начало мо.пфащать себе уважение паствы.
   11о особенно вырос авторитет клюнийского братства iimvie того, как минула роковая дата «тысячного» года. Ведь в глазах огромного большинства жителей Европы, ОТ последнего нищего до императора Священной Империи, спасение мира от Страшного Суда и Божьей кары ныло несомненной заслугой клюнийских монахов, «от-молншпих» род людской перед Богом. И это новое монашество дало первый толчок тому, что позже стали называть великой церковной реформой.
   Клюнийское движение за обновление церкви было поддержано вскоре самыми разными силами: видными идеологами монашества, римским апостольским престолом, германским императором Генрихом III, а с середины XI века — и широким народно-демократическим движением. Это грандиозное по своим масштабам явление имело несколько главных целей, каждая из которых в тот или иной отрезок времени выходила на первый план. На первом этапе важнейшей задачей стала борьба против симонии, тесно связанного с ней «права частной церкви», и за так называемую «чистоту церкви» — то есть, против обмирщения духовенства, нарушения целибата и других католических канонов. Самый острый характер в новых исторических условиях приняла борьба против симонистских священников, а по существу, — против стоявших за ними светских владык, стремившихся, естественно, к сохранению «ручной», «карманной» церкви, находящейся у них в почти полном подчинении.
   Одним из удивительных парадоксов данной эпохи, без сомнения, стала поддержка, оказанная монахам-новаторам Генрихом III — императором Священной Римской империи, а, следовательно, крупнейшим из феодалов того времени. Уже по самой природе своей власти обреченный быть главным симонистом, Генрих III неожиданно встает на сторону радикально настроенного духовенства. Этот весьма противоестественный (и кратковременный) союз, безусловно, во многом опирался на саму неординарную личность германского императора, чье несколько экстравагантное мировоззрение позволило ему уже тогда получить полушутливое, полусерьезное прозвище «король монахов». Но, вероятно, немалую роль в подобном решении императора сыграло желание главы светской власти, опершись на сильно возросший авторитет монашества, приструнить зарвавшихся местных баронов, считавших себя в своих вотчинах этакими неподконтрольными никому царьками. Как бы то ни было, эта непредвиденная поддержка сыграла очень большую роль в развернувшихся вскоре событиях и позволила реформаторскому движению значительно окрепнуть политически и идеологически. Как раз в годы правления Генриха III оформляются две главные- группировки реформаторов: умеренная, главным идеологом которой стал итальянский монах Петр (Пьетро) Дамиани, и радикальная, возглавленная лотарингским монахом Гумбертом.
   Петр Дамиани был суровым аскетом-отшельником, искренне преданным идеалам первоначального, «чистого» христианства. Обладая, несомненно, недюжинным (•риторским даром, Дамиани вскоре собрал вокруг себя большое число последователей — как из числа монахов, так и из мирян. В своих проповедях Петр-отшельник гневно обрушивался на гибельную для церкви практику симонии; немало доставалось от него и священнослужителям-перерожденцам, погрязшим в мирских грехах, и всемогущим светским феодалам. Однако, при всем том, очевидно понимая, что бороться с сим почти повсеместным злом не под силу отдельным отшельникам или даже целым  монастырям, Дамиани сделал ставку на союз церкви с верховной имперской властью. Всячески возвеличивая пошатнувшийся авторитет папства, итальянский монах-оратор заговорил о потребности прочного союза между троном и алтарем, О необходимости того, чтобы духовная власть наделяла светскую «святостью», а светская предоставляла бы духовной защиту. В политике Генриха III, благоволившего сторонникам борьбы с испорченностью церкви, Дамиани видел подтверждение правильности своих кплядов. Он не замечал явной ущербности такой позиции: ведь как бы Дамиани ни восхвалял саксонскую династию императоров, нельзя было отрицать того факта, что «рыба гниет с головы» — и сам папа в те годы был саксонским ставленником, и многие аббаты и епископы получали власть в обителях и епархиях по соизволению императора. И все же вклад итальянского отшельника в дело церковной реформы трудно переоценить: он стал одним из первых, кто в изменившихся исторических условиях во весь голос призвал к защите священных идеалов христианства.
   Другим крупнейшим идеологом движения церковных реформаторов стал лотарингский монах Гумберт из Муайен-мутье. Его позиция совпадала с точкой зрения Дамиани в главном: скандальному торгу духовными местами должен быть положен конец. Однако признание необходимости этого было их единственной точкой соприкосновения; далее у двух духовных лидеров появлялись серьезные расхождения. В своем резком критическом памфлете «Adversus simoniacos» — «Против симонистов» (не будучи крупным оратором, Гумберт предпочел прославить себя на литературном поприще) — лотарин-гский монах яростно обрушивался на королевскую власть, являющуюся, по его мнению, главной виновницей униженного положения церкви. «Нужно желать французскому королю, — гневно восклицает Гумберт, — этому сыну ужаса, этому антихристу, новому Юлиану, скорейшего исчезновения, чтобы он не мог увековечить своих нечестивых дел и сажать на епископские, священнические и монастырские места своих любимцев-проходимцев». В глазах Гумберта даже такой «лучший» император, как Генрих III, должен попасть в ад, так как сам прибегает к симонии, назначая по своему усмотрению епископов и аббатов. Он тем самим становится соучастником всех мерзостей, харак-к'ризующих продажную и разлагающуюся церковь. Кто товарищ воров и разбойников, тот и сам стано-иится таковым», — вот жесткое и окончательное резюме неистового лотарингца.
   Не останавливаясь на этом, Гумберт обрушивается и на сторонников Петра Дамиани. «Нет ничего общего между королем и истинным представителем партии реформы, и ни о каком союзе между ними не может быть I, речи», — утверждает Гумберт, явно направляя эти слова в адрес умеренных реформаторов. Всякое объединение короля (или императора) и священника — зло; усилия церкви должны быть в первую очередь направлены против всякого вторжения светской власти в самостоятельную церковную жизнь; руководство этим «Христовым даром» должно быть исключительно прерогативой .■шостольского престола во главе с папой римским. Этот ипжнейший вывод лотарингского Златоуста заводит его гораздо дальше своих предшественников, но вскоре он становится знаменем всех радикально настроенных реформаторов. Программа Гумберта встретила значительную поддержку и у священнослужителей, окружавших папский престол. Среди этого «околопапского» клира постепенно выделяется, а вскоре явно выдвигается на первый план монах Гильдебранд — бывший секретарь папы Григория VI, который впоследствии стал одним из величайших представителей апостольского престола и шипел в историю под именем Григория VII.
   В разгар этой яростной полемики как-то незаметно и буднично произошло событие, имевшее огромное значение для всей последующей эпохи. В 1054 году папский легат в Константинополе, а им был, по странному совпадению, все тот же Гумберт, предал анафеме и отлучил от церкви константинопольского патриарха Михаила Керулария и отбыл из восточной столицы. В о гнет на это срочно собранный византийским императором церковный собор, в свою очередь, предал анафеме папских легатов, а в их лице и самого римского папу. Так началась Великая схизма (раскол), навсегда разделившая восточную и западную ветви христианства. Обе церкви продолжали претендовать на звание вселенской (католической — по латинскому произношению, кафолической — по греческому). Впоследствии, видимо, чтобы избежать путаницы, за восточной церковью закрепилось наименование «православная» (ортодоксальная).
   Во время всех этих событий неожиданно умирает император Генрих III. Ему наследует малолетний сын — будущий Генрих IV. В эти дни поднимают голову все противники саксонской монархии — как в Германии, так и вне ее. Крупнейшие германские феодалы весьма неохотно подчиняются регентше при юном германском короле (но не императоре — императорскую корону может возложить только папа), страну сотрясают раз^ доры, центральная власть приходит в упадок. В Италии события приобретают еще более серьезный оборот. Борьба продажного симонистского духовенства со сторонниками реформ из словесных стычек и взаимных проклятий переходит в фазу открытой войны. И здесь, впервые в истории средневековья, на авансцену выходит «господин народ».
   Особенно острый характер носят события в Милане, одном из богатейших европейских городов. Миланцы, уже давно выражавшие недовольство симонистским, погрязшим в грехах, духовенством, переходят от слов к делу. Во главе вспыхнувшего антисимонистского восстания стоят так называемые патарии («тряпичники»), предводительствует которыми пламенный монах-проповедник Ариальд. Патарии громят дома продажных священнослужителей, закрывают симонистские церкви, наконец, при поддержке большинства населения, изгоняют из города архиепископа со всей его свитой. Миланский первосвященник бежит в Рим, обращаясь с жалобой к папе. Но в то же самое время туда прибывают и представители патариев, с такой же жалобой на архиепископа и симонистское духовенство. Под давлснием начальника своей канцелярии — а это все тот же небезызвестный Гумберт — и других лидеров ради-кального крыла реформы, папа принимает сторону па-гприев. Так в первый (и, кажется, единственный) раз в истории складывается союз апостольского престола и 1>снол1оционного народного движения. Патарии ликуют, ( имонистское духовенство в ужасе.
   Па самом пике происходящего внезапно уходит в мир иной папа Стефан П. Симонисты немедленно, с нарушением всех церковных канонов и при поддержке регентши Агнессы, избирают нового папу — Бенедикта X. И тут впервые во весь голос высказывается I ильдебранд. Он категорически отвергает неправедно избранного папу и ненавязчиво, но веско напоминает Агнессе, что императорская корона для ее сына Генриха находится пока что в его руках. Вслед за )тим наскоро собравшиеся кардиналы выбирают мместо низложенного Бенедикта нового первосвященника, которым становится ставленник реформаторов Николай II. Сопоставив имеющиеся возможности, Аг-несса примиряется с выбором Гильдебранда и его сторонников. Бенедикт X уходит в небытие и вскоре умирает в полной нищете в приюте для бедных. Партия реформы одерживает первую по-настоящему крупную победу.
   Николай II в глазах патариев становится символом борьбы с симонией и продажностью духовенства. Он пользуется небывалой поддержкой римского населения, на его стороне активно выступает многочисленное монашество. Опираясь на эти социальные группы, новый первосвященник, при активном содействии Гильдебран-да, Гумберта, епископа луккского Ансельма и других радикалов, приступает к осуществлению программы реформ. В папском дворце в Латеране собирается крупное совещание реформаторского духовенства (синод), получившее позднее название Латеранского собора. Через синод новый глава апостольской церкви проводит три важнейших декрета: об избрании папы исключительно коллегией кардиналов, без какого-либо участия императора; о запрещении симонии как неправедного обычая, позорящего святую церковь; об отрешении от должности всех священнослужителей, нарушающих целибат. Более того, Николай II не удовлетворился тем, что его декреты были санкционированы Латеранским собором, и потребовал от всех присутствовавших на нем клятвы в том, что они будут бороться с симонистами и женатыми священниками.
   Постановления Латеранского собора были активно поддержаны патариями и их сторонниками: по городам Италии прокатилась целая волна народных выступлений против симонистов и «греховодников». Но эти же решения встретили яростное противодействие среди значительной части духовенства, привыкшего к светским наслаждениям и отстаивавшего, по его мнению, «истинные» основы христианства. На этот раз на стороне симонистов энергично выступила верховная светская власть в лице Агнессы и взрослеющего Генриха IV. В 1061 году недавно коронованный юный император отказался признать декреты Николая II и, созвав специальный синод в Базеле, объявил, что эти декреты не имеют силы, так как нарушают интересы императорской власти. Так началось противоборство папства и Империи, и никто не мог тогда предположить, что эта война будет с переменным успехом идти более шестидесяти лет и лишь в 1122 году закончится компромиссом в Вормсе. В ходе этого противостояния сторону папы примут нормандские рыцари, овладевшие к тому времени Южной Италией, и борьба выплеснется из стен соборов на поля сражений, собирая свою кровавую жатву.
   В 1073 году Гильдебранд, долгие годы руководивший действиями апостольского престола из-за спины своих ставленников, решил, что, наконец, пришло его время. При огромной поддержке римского народа (кто мог знать тогда, что через десять с небольшим лет она обратится в столь же всенародную ненависть?), Гильдебранд избирается новым папой и принимает имя Григория VII. Имя это ко многому обязывает: ведь первым папой, носившим его, был Григорий Великий, доктор церкви, давно причисленный к лику святых и в известности соперничающий с крупнейшими христианскими деятелями всех времен. И бывший монах не посрамил своего нового имени — его понтификат остался в истории как один из наиболее ярких.
   Талантливый политик, самый яростный и последовательный проводник реформаторской линии в христианской церкви, он сразу взял быка за рога. Во всем послушный ему синод подтвердил обязательность для духовенства всех декретов, принятых Латеранским собором. Но Григорий VII пошел дальше. Он выдвинул программу небывалого усиления папской власти. Программа эта, именуемая еще «Папский диктат», определила всю политику апостольского престола на века вперед. Исключительная важность этого документа для понимания многих дальнейших событий, в том числе напрямую связанных с крестоносным движением, заставляет привести здесь этот документ полностью:
   «Папа начертал:
   1.         Римская церковь создана единым Богом.
   2.         Только Римский епископ по праву зовется вселенским.
   3.         Только он один может низлагать епископов и восстанавливать их.
   4.         Легат его на соборах занимает первое место пред всеми епископами, даже будучи в низших степенях (священства), и может приговаривать их к низложению.
   5.         Папа может низлагать отсутствующих.
   6.         С отлученными им не должно находиться в одном и том же доме.
   7.         Ему одному надлежит, смотря по надобности, издавать новые уставы, учреждать новые епархии, каноникаты превращать в аббатства и наоборот, богатую епархию делить, бедные соединять.
   8.         Он один вправе распоряжаться знаками императорского достоинства.
   9.         Одному папе все князья лобызают ноги.
   10.       Только его имя поминается в церквах.
   11.       Он один в мире именуется папой.
   12.       Он может низлагать императоров.
   13.       Он может, по мере надобности, перемещать епископов с кафедры на кафедру.
   14.       В любую церковь, куда угодно, он может ставить клириков.
   15.       Поставленный папою может быть во главе какой либо церкви, но не может быть в положении подненном; равно не может он принимать высшей степени от какого-либо епископа.
   16.       Ни один собор без его соизволения не может
   называться всеобщим.
   17.       Ни одно постановление, ни одна книга не могут быть признаны каноническими без его санкции.
   18.       Никто не смеет отменить его решения, а он сам отменяет чьи угодно.
   19.       Никто ему не судья.
   20.       Никто не смеет привести в исполнение приговор над взывающим к папскому престолу.
   21.       Важные дела любой церкви должны восходить до него.
   22.       Римская церковь никогда не заблуждалась и шфсдь, по свидетельству Писания, не будет заблуждаться.
   23.       Римский епископ, канонически поставленный, заслугами св. Петра непреложно получает святость.
   24.       По его изволению и разрешению подвластные могут быть пожалованы.
   25.       Без собора он может низлагать и восстанавливать епископов.
   26.       Не считается католиком тот, кто не согласен с Римской церковью.
   27.       Он может освобождать подданных от присяги плохим владыкам».
   «Диктат папы» вызвал мощное противодействие со стороны императорской власти. Теперь уже не шла речь 0 принятии или непринятии императорами реформистских декретов — авторитет папства вырос к этому времени настолько, что они быстро вводились явочным порядком. Но новый документ затронул самое святое для любой верховной власти — он поставил под сомнение бе иладычество над обществом. Генрих IV никак не мог ЭТИМ смириться, и, до этого скрытая, с улыбочками и кинжалом за пазухой, борьба сразу вступила в фазу открытого неистовства и ярости. Историки обычно называют этот период временем борьбы за инвеституру, то есть за то, кто должен передавать полномочия епископам и прелатам — император или римский первосвященник. Но, несмотря на всю важность данного вопроса, за этой исступленной борьбой стояло нечто гораздо большее — высшая власть над всем христианским миром, и от итогов этого противостояния зависела история всей Европы.
   Первую победу в этой войне одержал Григорий VII. Когда в 1076 году Генрих IV отверг притязания папы на инвеституру и на собранном им в Вормсе соборе (где присутствовало только подвластное императору германское духовенство) объявил о его низложении, бывший монах не остался в долгу. Григорий VII созвал в Риме собор французских и итальянских прелатов; опираясь на них, он отлучил короля от церкви, заявил о лишении его королевской власти над Италией и Германией и освободил всех его подданных от присяги на верность. Если император рассчитывал на поддержку немецких феодалов, то он жестоко просчитался. Будучи недовольными усилением имперской власти, и помня об угрозе возможного отлучения от церкви, германские магнаты отступились от своего сюзерена.
   И гордый германский монарх, властелин половины католического мира, был сломлен. Генрих стал искать примирения с папой. В январе 1077 года он прибыл к замку маркграфини Тосканской Матильды — преданной сторонницы Григория VII (и, по слухам, его любовницы), где в это время находился папа. Лишь после трех дней неслыханного уничижения, когда император в рубище и босиком, под ледяным альпийским ветром, на снегу, терпеливо ждал папского решения, наместник Христа на земле сменил гнев на милость. Замок этот назывался Каносса, и с тех пор это слово стало нарицательным. Каносса стала чудовищным унижением светской верховной власти и величайшим триумфом в истории папства. Однако сохранить плоды этой огромной победы Григорий VII не сумел.
   Получив прощение папы, Генрих IV довольно быс-||)о навел порядок в Германии, сурово покарал отступников и по-королевски наградил тех, кто оставался ему верен. Когда император вновь почувствовал себя сильным, он перешел в контратаку. Собранный им съезд германских епископов и прелатов снова низложил Григория VII и взамен него избрал папу-немца Климента III. После этого Генрих с войском двинулся на Италию. Григория VII поддержали сицилийские норманны, но их действия в Риме, с которым они обошлись, как с швоеванным городом, настолько озлобили римское население, что Григорий был вынужден бежать от гне-ii.i горожан в норманнские владения, где вскоре и умер. Лишь в 1093 году новый апостольский глава — француз Урбан II — отвоевал, наконец, Святой Город у лжепапы Климента III, который бежал в Германию. Именно с этого папы-француза и начинается история гого, что через несколько столетий назовут «крестовыми походами в Святую Землю». Но об этом — особый разговор

 

Глава 3. Исламский мир накануне крестовых походов
 

   Пришло время окинуть взглядом другую часть обитаемого мира, а именно ту, которую принято называть миром ислама. В каком же состоянии находилась вторая сторона будущего великого противостояния двух цивилизаций? Здесь нам придется рассмотреть и некоторые принципы ислама, его исключительные особенности и непростую политическую и идеологическую ситуацию, сложившуюся в среде последователей Мухаммеда. Без понимания того, что представлял собой исламский мир во всем его многообразии, невозможно понять и историю крестовых походов. Конечно, как говаривал Козьма Прутков, «нельзя объять необъятное», поэтому основное внимание будет сосредоточено на тех мусульманских территориях, которые вскоре станут ареной непосредственного столкновения христианского и исламского мира, а также на тех политических и идеологических аспектах, которые в большей мере оказали влияние на весь ход последующих событий.
   К концу XI века исламский мир являл собой неординарную, но величественную картину, в которой сочетались упадок и подъем, достижение великих духовных высот и нравственное одичание, высокое внутреннее единство,и чудовищный калейдоскоп из мелких и мельчайших политических и религиозных образований. Мир приверженцев пророка Мухаммеда к этому времени расширился до гигантских размеров. От Атлантического океана на западе до верховьев Ганга и китайской Джунгарии на востоке; от земель Черной Африки на юге до половецких степей на севере — в исламский мир входило не менее половины тогдашней Ойкумены. ()и включил в свою орбиту сотни народов, тысячи городов и общин, десятки миллионов людей, объединенных в восприятии и понимании сущего простой и яркой формулой: «Нет Бога, кроме Бога, и Мухаммед — пророк Бога». Эта шахада («исповедание веры») и была гем, что обеспечивало (и по сей день обеспечивает) духовное единство всех мусульман. Но простота этой формулы, цементирующей мир почитателей Пророка, наложенная на географическое, экономическое и культурное разнообразие мусульманских территорий, дала совершенно поразительные результаты. Единое, по существу, мировоззренческое содержание сопровождалось редкостным многообразием и, порой, даже экстравагантностью форм. Но без постижения этого феномена «единства в многообразии» невозможно понять и пра-вильно интерпретировать те события, которые вскоре развернулись в горах Малой Азии и Леванта*, на равнинах Сирии и Палестины. А для этого придется вернуться еще на несколько сот лет назад, к самым исто-кам ислама.
   Исламская доктрина, если рассматривать ее самые оа.човые принципы, завещанные гениальным Мухаммедом, удивительно универсальна. Она основывается на Коране — священной книге всех мусульман, книге, замечательной во всех, отношениях. Коран, вопреки усто-ипшемуся мнению, по сути своей не религиозное произнгдение. Это, если можно так выразиться, образ жизни. Религия и политика, экономика и право, общественная И частная жизнь, мир и война — все это включает в Свбя и сводит в единую систему Коран — запись пророческих откровений, произнесенных Мухаммедом меж-/IV (НО и 632 годами. Эта всеохватность существенно отличает Коран от другой священной книги — Библии, особенно от ее христианской части — Нового Завета.
   Однако Коран, как любое конечное произведение (но главным образом, в силу своей неоднозначности, позволяющей толкователям по-разному интерпретировать его суры и аяты*), открывает широкое поле деятельности для других идеологических форм регламентации жизни. Именно отсюда и берет свое начало тот феномен разноликости исламского мира, который так поражает и по сей день.
   Первый раскол среди мусульман произошел уже через несколько десятилетий после смерти пророка. Это было разделение мусульманской общины на суннитов и шиитов. Толчком к происшедшему стали политические события второй половины VII века, связанные с именем халифа (заместителя Пророка) Али — приемного сына и зятя пророка Мухаммеда, женатого на его дочери Фатиме. Али, как ближайший родственник пророка, пользовался большим авторитетом среди мусульман, но против него активно действовал чрезвычайно влиятельный мекканский род Омейядов, из которого происходил, в частности, предшественник Али — халиф Осман, составивший, кстати, первую редакцию Корана. После гибели Османа в 656 году между сторонниками Али и приверженцами Омейядов вспыхнула гражданская война, в которой партия Али потерпела поражение, а сам халиф был убит. В 661 году представитель рода Омейядов Муавия объявил себя новым халифом. Однако разбитые последователи Али отказались признать это, считая, что халифом может являться только потомок пророка, то есть Али, а после него — его сыновья от Фатимы. Этих-то сторонников Али и его рода и стали называть шиитами (от «шиа» — «партия, сторонники», но это же можно перевести и как «отщепенцы, раскольники»). Шииты объявили Али первым имамом (дословно — «стоящий впереди»), титулом, вообще, чрезвычайно емким, включающим в себя и святость, и непогрешимость, и верховную власть, да и многое другое.
   К политическим разногласиям вскоре добавились идеологические. Дело в том, что, еще до появления первой редакции Корана при халифе Османе, среди знацительной части мусульман большим уважением пользо-йалась Сунна (в переводе с арабского — «образец»,
   пример для подражания»), в то время представляв-шая собой огромное количество устных рассказов о ЖИЗНИ пророка Мухаммеда, о его словах и делах. Впоследствии эти многочисленные хадисы составили необъятным письменный свод правил поведения, обязательных
   i м-,i каждого мусульманина. В традиционном исламе Коран и Сунна соотносятся примерно так же, как в Кристианстве Священное писание и Священное преда-пмг Шииты — эти протестанты ислама — Сунну священной не признают, в отличие от мусульман-ортодок-I 0В      суннитов.
   Раскол на шиитов и суннитов оказался в исламе цилеко не последним. Но если среди суннитов разно-i ИйСИЯ никогда не заходили слишком далеко (споры велись, в основном, о том, как следует понимать тот пин иной хадис и принимать ли отдельные хадисы как Подлинные), то у шиитов идеологические расхождения были значительно более серьезными. В VIII веке от общей массы шиитов откололась крупная религиозно-ПОЛИТИческая (а в исламе, как уже было сказано, эти
   им понятия порой невозможно отделить друг от друга) Группа исмаилитов. Впоследствии различные ответвле-н секты исмаилитов сыграли весьма значительную роль в истории крестовых походов, так что на этом религиозном движении стоит остановиться чуть подробнее.
   Поводом для нового раскола снова стал спор о «престолонаследии». Часть шиитов отказалась признать законность решения шестого шиитского имама Джафара, сделавшего своим преемником четвертого сына Мусу, а не своего внука от старшего сына Исмаила. Проблема состояла в том, что Исмаил умер незадолго до смерти отца, и его дети, по обычным понятиям того времени, потеряли право на наследование. Однако Исмаил при жизни Джафара пользовался огромным авторитетом в шиитской общине, и отстранение его потомков от имамата вызвало недовольство значительной ее части. Группа наиболее непримиримых провозгласила седьмым имамом, в противовес Мусе, Мухаммеда, сына Исмаила. По имени Исмаила, так и не ставшего имамом, это мятежное товарищество получило наименование исмаилитов.
   Вскоре Мухаммед вынужден был бежать от преследований Мусы и суннитского халифа. Его дальнейшая судьба скрыта туманом, но известно, что он оставил после себя нескольких сыновей. Следы этих сыновей затерялись в истории, но не в людской памяти. И через несколько столетий среди исмаилитов то тут, то там появлялись очередные потомки Исмаила, объявлявшие себя имамами. Но большая часть исмаилитов верила в то, что очередной имам скрыт, и останется скрытым до конца веков, когда восстанет во славе и низвергнет всех своих противников. А группировка карматов, одна из самых радикальных в исламе, основываясь на священности числа «семь», вообще считала Мухаммеда-бен-Исмаила последним имамом и ожидала теперь явления седьмого пророка*, которого называли «махди» («спаситель, мессия»). От карматов вера в Махди перешла и во многие другие религиозные движения, а позже, в эпоху крестовых походов, махдизм сыграл немалую роль в исламском джихаде против крестоносцев.

 
   * Пятым был пророк Иса, т. е. Иисус, шестым — Мухаммед.

 
   Исмаилиты, именуемые еще «семиричниками», в отличие от остальных шиитов — имамитов, признающих двенадцать имамов, начиная с Али — пользовались в исламском мире довольно большим влиянием. Хотя число активных исмаилитов было относительно невелико, у них всегда было очень много сторонников и сочувствующих, особенно среди простого народа. Этому способствовала и необычайная активность сотен исмаилит-ских проповедников, и привлекательность их лозунгов: всеобщее равенство перед Богом, возврат к общинному землепользованию и др. Под руководством исмаилитов в халифате неоднократно вспыхивали народные восстания, часть из которых заканчивалась успехом. Так, около двух веков, до самой эпохи крестовых походов, просуществовало карматское государство в Восточной Аравии. А в начале X века проповедник-исмаилит Убайдуллах с помощью народного восстания захватил власть в Египте и объявил себя новым имамом и халифом (духовным главой) правоверных в противовес суннитскому халифу Багдада из династии Аббасидов. С него начинается история исмаилитского государства Фатимидов (от имени дочери пророка — Фатимы) в Египте. В период своего расцвета, незадолго до крестовых походов, Фатимиды владели большей частью Северной Африки, Палестиной и значительной долей Сирии.
   Непрерывные религиозные споры, народные восстания и борьба за престолонаследие не могли не отразиться и на политических процессах в некогда едином халифате. Аббасиды, захватившие в 750 году власть в столице халифата — Дамаске — почти сразу столкнулись с серьезными проблемами. От них отпала Испания, где у власти оказались уцелевшие после аббасид-ской резни потомки Омейядов, а вслед за ней и почти вся Северная Африка. Опасаясь за свою безопасность, халифы перенесли столицу из географически уязвимого Дамаска в построенный ими и чрезвычайно укрепленный Багдад. Но власть уже уплывала из их рук. Основанная только на репрессиях и деспотизме, она крайне ослабла уже к середине IX века. А, начиная с X века, халифы были полностью отстранены от всякой светской власти своими военачальниками из династии Бундов и сохраняли только духовный авторитет. К концу этого века халифат окончательно рассыпался на отдельные государства.
   Переходя к рассказу о ситуации, сложившейся в исламском мире в XI веке, то есть в эпоху, непосредственно предшествующую крестовым походам, стоит еще раз сказать, что и, казалось бы, непримиримые религиозные разногласия, и политическая раздробленность, по большому счету, не поколебали его глубинного внутреннего единства. Это шло еще от заветов Мухаммеда, от первой мусульманской общины — уммы, от признания всеми мусульманами святости Корана. Духовный раскол не мешал шиитам и суннитам быть добрыми соседями в исламских городах; персидские радикалы-исмаилиты скорее считали себя единым народом с суннитами-ортодоксами Средней Азии или Испании, чем с говорящими с ними на одном языке и живущими рядом персами-зороастрийцами*. Ислам был един и непримирим по отношению к язычеству. Несколько иным, более мягким, было отношение к «людям писания» — христианам и иудеям — которых в то время считали просто заблудшими, но не потерянными для истинной веры детьми. Это своеобразие мусульманского мировоззрения сыграло немалую роль как накануне, так и во время крестовых походов. Но об этом речь еще впереди.
   Начало XI века ознаменовалось появлением на исламском небосклоне яркой звезды — Махмуда Газне-ви. Этот неукротимый воитель, совершивший двенадцать победоносных походов в языческую Индию и завладевший несметными сокровищами индийских храмов, прославил себя не только как создатель великой империи, простиравшейся от Евфрата до Ганга. Не меньшую известность и уважение потомков он приобрел как покровитель наук и искусств: при своем дворе он собирал ученых и поэтов, заботился о восстановлении старинной персидской культуры, проводил поэтические конкурсы на звание «царя поэтов». При этом грозном и справедливом монархе гением Фирдоуси была создана величайшая эпическая поэма средневековья «Шах-наме». Однако, и военные, и культурные успехи, достигнутые при этом действительно великом султане, оказались весьма непрочными. Вскоре после смерти Махмуда Газневи созданная им империя пала под ударами кочевников, пришедших с севера — турок-сельджуков.
   Название этого народа-завоевателя, изменившего всю политическую карту тогдашнего мусульманского мира, происходит от имени Сельджука — полулегендарного вождя одного из туркменских племен. История не сохранила описания его заслуг в деле объединения многочисленных кочевых орд, но известно, что первый тюркский султан Тогрул-бек был прямым потомком Сельджука — возможно, приходился ему сыном или внуком. Под руководством Тогрул-бека сельджуки и обрушились на империю Газневидов. В Данданеканс-кой битве 1040 года войска Газневидской державы были разгромлены. Масуд, сын великого Махмуда, пал на поле боя, а Тогрул-бек был провозглашен султаном Ирана и Туркестана.
   Но победоносные сельджукские армии отнюдь не удовлетворились ни этой великой победой, ни баснословными богатствами, захваченными ими у Газневидов. Тогрул-бек оказался не только хорошим полководцем, но и талантливым политиком и администратором. Ему удалось сплотить многочисленные разрозненные тюркские орды и создать из них крупное боеспособное войско, готовое к решению любых стратегических задач. Уже к середине XI века сельджуки завладели всем Ираном, и вышли к границам Византийской империи. Но, прежде чем начинать наступление на христианские твердыни, Тогрул-бек решил укрепить политический и моральный авторитет своей власти. В 1055 году стотысячная армия сельджуков, почти не встречая сопротивления, вступает в столицу суннитского халифата — Багдад. Весьма примечательно, что Тогрул-беку удалось изобразить этот завоевательный поход как освободительный. Он объявил, что его армии пришли на помощь халифу правоверных, чтобы освободить наместника пророка от узурпаторской династии Бундов, отстранивших верховного владыку мусульман от власти. Таким образом, официально завоевание Багдада выглядело как сугубо легитимная* акция, направленная на восстановление справедливости, возвращение власти халифу и наказание неправедных чиновников и эмиров. Сам Тогрул-бек всячески подчеркивал свое уважение к повелителю правоверных и суннитской доктрине и выставлял напоказ свое подчиненное положение. Впрочем, это не могло обмануть никого, даже самого халифа Аль-Ка-има. Поупиравшись для приличия, Аль-Каим вскоре выдал за Тогрул-Бека свою дочь и тем самым узаконил претензии новой династии на власть. Затем на пышной церемонии духовный владыка мусульман зачитал патент о назначении Тогрула своим заместителем по светской части, водрузил на его голову подряд две султанские короны — символ владычества над Востоком и Западом, и, немного погодя, удалился в свои покои, чтобы остаться там навсегда. Теперь сельджуки могли торжествовать — власть их вождя была освящена высшим духовным авторитетом исламского мира. Правда, Тогрул-бек недолго наслаждался своим триумфом: через несколько месяцев он скончался, не оставив потомства. Юная дочь халифа осталась бездетной вдовой, и мечта о соединении Сельджукской и Аббасидской династий рухнула.
   После небольших неурядиц, которые на Востоке почти всегда сопровождают смену правителя, особенно не оставившего прямого наследника, тюркские военачальники, а вслед за ними и армия, провозгласили новым султаном Альп-Арслана, племянника Тогрул-бека. Халиф, снова пленник в своем дворце, конечно, тут же утвердил это решение. Альп-Арслан, что в переводе означает «Бесстрашный лев», оказался вполне достоин своего имени. Твердой рукой он пресек разброд и шатания, попутно отрубив несколько десятков особо горячих голов, и приступил к продолжению завоеваний. Главным его противником стала Византия.
   В 1058 году Альп-Арслан завоевывает Армению, входившую тогда в состав Византийской империи, и ряд пограничных областей. Отсюда сельджуки разворачивают наступление на Малую Азию — последнюю азиатскую территорию, остающуюся в руках христиан. Конные орды сельджуков во главе с отдельными царевичами из Сельджукского дома проникают в Анатолию, выходят к берегам Черного моря, некоторые крупные отряды доходят до Никеи и побережья Эгейского моря. Лишь тогда в Византии, занятой в это время увлекательной деятельностью по устройству многочисленных дворцовых переворотов, начинают понимать, что империя стоит на краю пропасти. Под давлением военных кругов базилевсом (императором) становится Роман Диоген — неплохой полководец, уже составивший себе имя в европейских войнах. Роман с энтузиазмом берется за дело, в короткий срок проводит три победоносные кампании и отбрасывает сельджуков к старым границам. Но вот незадача: маленькая Армения отказывается вновь подчиниться византийскому престолу и пытается отстоять свою государственную независимость, лавируя между двумя львами, которые грызутся в смертельном поединке. В 1071 году Роман Диоген собирает огромную армию и ведет ее на восток, наказывать непокорного вассала. Но не дремлет и Альп-Арслан: его легкоконное войско настигает византийцев в армянских горах. И здесь, у стен армянского города Манцикерта, 26 августа 1071 года состоялась одна из величайших битв средневековья — сражение из числа тех, которые меняют весь ход мировой истории. После тяжелого боя византийские войска были наголову разбиты, а сам Роман Диоген взят в плен. Судьба Малой Азии была фактически решена.

 
   Но плодами своей великой победы сельджуки воспользовались не сразу. Альп-Арслан отпустил Романа Диогена собирать миллионную контрибуцию, наложенную согласно условиям мира, а сам вместе с победоносным войском двинулся далеко на восток, завоевывать Мавераннахр и Согдиану*. К слову сказать, контрибуции он так и не дождался, ибо немедленно по прибытии в Константинополь Роман был изгнан с престола, ослеплен и вскоре убит. Для Византии, правда, это уже не могло ничего изменить: цвет ромейского войска лежал в долине у Манцикерта, и сил для нового сопротивления попросту не было. Однако вернемся к Альп-Арслану, тем более что поход на восток оказался для него роковым. При переправе через Оке (Амуда-рью) гигантское войско сельджуков встретило неожиданный отпор маленького отряда хорезмийцев. Но сопротивление   было   быстро   подавлено,   а   вождь хорезмийцев захвачен в плен и вскоре предстал перед султаном правоверных. Взбешенный упорством пленника, Альп-Арслан приговорил его к позорной казни. Однако, услышав страшный приговор, хорезмиец неожиданно выхватил меч у одного из телохранителей и бросился к трону. Альп-Арслан, уверенный в своем высочайшем военном мастерстве, остановил готовых ринуться ему на помощь воинов, решив сам поразить врага. Но случай, случай... Сколь многое он решает в истории, как бы ни пытались историки доказать обратное! «Бесстрашный лев» неожиданно поскользнулся на ровном месте, и хорезмиец, не медля ни секунды, вонзил меч ему в грудь и тут же был изрублен на месте. Чего, видимо, и добивался изначально. Так, совершенно неожиданно, погиб один из крупнейших полководцев ислама.
   Но смерть Альп-Арслана не разрушила, как это часто бывает, единства империи. Дело в том, что еще при жизни султана его сын Малик-Шах был признан будущим повелителем тюрков. Он сопровождал отца во всех походах, в том числе и в битве при Манцикер-те, и пользовался любовью и доверием войска, поэтому попытка его дяди и двух братьев оспорить права на престол была быстро и жестко подавлена. Малик-Шах оказался вполне достоин славы своего отца. При нем империя сельджуков достигла максимальных размеров. В первую очередь новый султан завершил покорение Средней Азии, завещанное отцом, а затем его бесчисленные армии обрушились на двух главных противников на западе — Византию и шиитский (а значит, еретический с точки зрения правоверного суннита, коим являлся Малик-Шах) халифат Фатимидов. Малик разделил свое войско надвое, отдав одну часть под руководство принца Сулеймана из младшей ветви сельджукидов. Сулейман отправился в Малую Азию и, легко разгромив в нескольких боях разрозненные остатки византийской армии, занял почти всю ее территорию. Так в 1077 году началась история Румского султаната — первого тюркского государства на территории нынешней Турции. Любопытно, что название «Румский» (Римский) явно отражает стремление сельджукских завоевателей унаследовать великую и памятную на Востоке славу Римской империи. До смерти Малик-Шаха румские султаны признавали верховенство этого владыки сельджукского мира, но позднее они провозгласили полную независимость. И Как раз против Килидж-Арслана, румского султана, просил помощи у римского папы византийский император Алексей, что и явилось одной из причин первого крестового похода. И именно румские сельджуки стали первым врагом, с которым столкнулись крестоносцы.
   В это же время армия самого Малик-Шаха наносила тяжелые удары войскам Фатимидов в Сирии и Палестине. В течение нескольких лет исмаилитские халифы потеряли здесь почти все территории, за Исключением нескольких приморских городов; тогда же в руки сельджуков перешел и священный город Иерусалим. В 1084 году Малик-Шах захватывает и Анти-охию — последний византийский анклав в этой части Мира. Завоевание Антиохии было последним крупным военным деянием Малик-Шаха. В истории остались его слова, сказанные на могиле Альп-Арслана после взятия Антиохии: «Прими от меня, отец мой, добрую весть, ибо сын твой, которого ты оставил юношей, распространил границы твоего государства до крайних пределов мира». В свете тюркской географии того времени, считавшей Средиземное море западным краем света, он, в общем, не особенно погрешил против истины. Сельджукская империя Малик-Шаха стала крупней-П1ИМ государством мира, простиравшимся от Босфора до границ Китая и Индии. Но в этих ее гигантских размерах уже скрывались зародыши скорого и полного распада.
   Еще при жизни Малик-Шаха Сельджукская держава, фактически, не представляла собой единого целого. Тот же Румский султанат лишь чисто номинально считался частью империи: сам титул султана, принятый малоазийскими правителями, говорит о том, что они явно считали себя равными верховному вождю сельджуков. Вскоре такой же султанат возник и на восточных границах империи — центробежные тенденции в гигантском, но рыхлом и аморфном государстве стремительно набирали силу. Пока был жив Малик-Шах, его авторитет старшего в роду еще позволял как-то сдерживать стихию разрушения. Но его смерть, последовавшая в 1092 году, стала настоящим детонатором взрыва, разорвавшего могучую державу сельджуков на десятки, если не на сотни, частей. Сын Малик-Шаха, Баркаярук, хотя и сохранил титул султана, но реально контролировал только Багдад и его окрестности. Остальные территории были поделены между сыновьями, родными и двоюродными братьями, да и более дальними родственниками последнего сельджукского властелина. Зачастую власть этих родственников — беков и эмиров — тоже была лишь номинальной; реально ею обладали военные вожди не из рода Сельджука, которые назывались атабеками («атабек» по-тюркски — «отец принца», а правильнее было бы перевести — «дядька, наставник»). Все эмиры и атабеки стремились к укреплению и расширению своей власти, и исламский мир быстро захлестнула волна междоусобных войн. На фоне рушащегося господства сельджуков значительно оживились и разгромленные было шииты. Незадолго до прихода крестоносцев Фатимидам удалось вновь захватить Иерусалим и вернуть еще несколько городов.4 А в 1090 открывается еще одна, чрезвычайно интересная страница истории. Исмаилитский проповедник Хасан ибн Саббах, незадолго до этого бежавший из Египта, с группой своих приверженцев захватывает в Западном Иране неприступную горную крепость Аламут (в переводе — «Гнездо орла»), и этим кладет начало существованию совершенно особого государства — имамата ассасинов. Учитывая важную роль, которую ассасины сыграли в эпоху крестовых походов, и саму необычность этого уникального исторического феномена, остановимся на нем несколько подробнее.
   Минарет аль-Мальвия. Сирия
   Слово «ассасины» представляет собой европейскую транскрипцию арабского выражения «хашши-шины» — «потребители гашиша». Так называли последователей Хасана ибн Саббаха (более известного как «Горный Старец») мусульмане Передней Азии. Сами же сторонники нового имама предпочитали именовать себя федаями — смертниками во имя веры. Но название «ассасины» закрепилось за ними навеки: слишком велика была слава этих безжалостных наркоманов-убийц. И по сию пору во французском языке слово «ассасин» означает «убийца» (кстати, именно французы составляли большинство крестоносцев вплоть до конца эпохи крестовых походов).
   Учение «Старца Горы» было, по существу, простым и от этого еще более страшным. Беспрекословное подчинение имаму его федаев, вплоть до выполнения приказа покончить жизнь самоубийством, и безжалостное физическое устранение всех противников имама и вообще любого человека, на которого он укажет — вот два столпа, на которых держалось это чудовищное государство. Абсолютное подчинение достигалось несколькими способами, главным из которых и являлось то самое употребление гашиша         
   самого сильнодействующего наркотика того времени. Он вводит человека в состояние эйфории — беспричинного счастья — и это его свойство «Горный Старец» прекрасно использовал в своих интересах. Он убедил своих приверженцев, что является властелином рая, и может дать им рай на земле. Есть, впрочем, сведения, что в некой уединенной горной долине для особо отличившихся он устраивал такой рай и наяву, с гуриями, роскошными яствами и всеми мыслимыми наслаждениями. Это еще более усиливало психологическое воздействие наркотика. Но «Старец Горы» легко мог устроить и ад. Не секрет, что любой . наркотик вызывает сильное привыкание, и наркоман, который по какой-либо причине надолго его лишается, испытывает страшные, почти нечеловеческие мучения. Гашиш в этом смысле не исключение, и поэтому имам, жестко контролирующий распределение наркотика, стал для наркоманов-федаев действительно «владыкой ада и рая». Настоящий наркоман полностью теряет собственную волю и готов выполнить любое указание, пойти на любое преступление, лишь бы получить очередную порцию зелья. Такой способ «кнута и пряника» сделал последователей Хасана ибн Саббаха безвольными исполнителями его приказов.
   Беспощадный террор, который учиняли ассасины по велению своего господина, стал второй основой его внушающей ужас власти. После 1090 года «Горный Старец» основал в самых разных местах Передней Азии неприступные твердыни, где засели его верные последователи. С этих пор ни один султан или эмир, воин или купец не мог чувствовать себя в безопасности. Внезапная смерть могла таиться и в старом слуге, ставшем рабом наркотика, и в закадычном друге, продавшем свои тело и душу грозному имаму. Все это только усиливало страх перед асса-синами — невидимыми убийцами. Этот страх быстро превратился в серьезную политическую силу, еще более усугубляющую хаос, воцарившийся на Ближнем Востоке.
   Вот такой бурлящий котел страстей, междоусобных войн и террора и представлял из себя исламский мир, когда на его западных границах неожиданно появились крестоносцы.

 

Глава 4. Клермонский призыв: дух и материя
 

   И тут мы вплотную подошли к одному из тех редких событий в истории, которые, не будучи слишком значительными сами по себе, играют роль того первого камня, с коего начинается лавина. Событие это случилось 26 ноября 1095 года на равнине близ небольшого городка Клермон, во французской провинции Овернь, и ему суждено было на века определить ход европейской истории — более того, обусловить один из главных векторов развития истории мировой. Именно здесь римский папа Урбан II произнес свою знаменитую речь о походе для освобождения Гроба Господня, и имя ничем не примечательного городка навеки связалось с крестоносным движением, олицетворяя его начало: Клермонский призыв.
   Но что же, собственно, произошло тем холодным ноябрьским днем в Оверни? Какие слова Урбана II стали искрой, разжегшей пламя крестовых походов? Почему, наконец, разгорелось это неистовое пламя? История знает сотни и тысячи призывов, пропавших втуне или не принесших ожидаемого результата, а обратные примеры — успеха сверх ожиданий — можно пересчитать по пальцам. Клермонский призыв относится к числу последних, и хотя бы поэтому достоин самого подробного рассказа.
   Уже с самого утра ,26 ноября на равнине у Клер-мона воцарилось небывалое оживление. Давно прошел слух, что после закрытия созванного в этом городе церковного собора римский папа произнесет перед народом очень важную речь. Собор открылся 18 ноября, его заседания продолжались целую неделю, и всю эту неделю к Клермону стекались толпы людей самого разного звания. Всех их вела надежда воочию увидеть и услышать главу апостольского престола и наместника Христа на Земле. Такое событие, особенно для французской глубинки того времени, было фактом совершенно исключительным — уж очень редко папы покидали Рим, а тем более пределы Италии. Всех особенно привлекало то, что и первосвященник апостольской церкви был свой, из французов, а значит, и говорить он будет для всех собравшихся. И вот к помосту, сооруженному для папы римского еще накануне славного дня, собирается огромная масса людей: среди них — сотни рыцарей и владетельных сеньоров, тысячи монахов и священников, съехавшихся из монастырей и приходов едва ли не всей Франции, десятки тысяч простолюдинов из окрестных селений. Все они ждут появления преемника св. Петра, как дети ждут чудес в новогоднюю ночь.
   И Урбан II вполне оправдал надежды верующих. Внезапно зазвонили все церковные колокола Клермо-на, и под их звон из ворот города выступила чрезвычайно торжественная процессия высших сановников католической апостольской церкви. Впереди всех, в высокой тиаре* и белом облачении — сам глава римского престола. За ним — четырнадцать архиепископов в парадных одеждах, далее на небольшом отдалении двести двадцать пять епископов и сто настоятелей крупнейших христианских монастырей. Гомон толпы превращается в рев, тысячи людей падают на колени и молят о благословении. Но вот папа всходит на помост и воздевает руку, прося тишины. Людское море медленно стихает, и Урбан II начинает свою эпохальную речь.
   О чем и как именно говорил этот бывший клюнии-ский монах, выходец из хорошего французского дворянского рода, нам доподлинно неизвестно. Сохранилось несколько списков папской речи, но даже очевидцы передавали потом его слова по-разному. Это, впрочем, вполне понятно: ведь речь папы, уже весьма пожилого человека, вряд ли была слышна всем, и его слова пересказывались стоящими в передних рядах во время многочисленных пауз. Это, однако, и не ослабило впечатления от речи, и не изменило ее основной смысл.
   Папа говорил о страданиях христиан в Святой Земле, об осквернении язычниками-сельджуками христианских святынь (сельджуки, конечно, были мусульманами, а вовсе не язычниками, и хотя бы поэтому не могли осквернить могилу Исы — одного из своих великих пророков, но чего не скажешь ради красного словца и достижения главной цели), о притеснениях, чинимых благочестивым пилигримам*. Он расписывал величайшие опасности, которым подвергались великий град Константина и восточные братья во Христе. Да, Урбан II умел находить слова... Тысячи людей плакали, тысячи посылали проклятия «нечестивым агарянам». Желаемый эффект достигнут, и папа переходит к главному. «Обратитесь на Восток, — говорит он, — освободите Гроб Господень. Возьмите в руки меч и копье и вступите в бой за правую веру. И пусть знаком вашего святого паломничества станет крест из красной материи, нашитый на одежду. Верьте в Бога и Святой Крест, и победа будет за вами».
   «Так хочет Бог!» — ревет в экстазе толпа, и Урбан подхватывает: «Да, так хочет Бог, и пусть эти достопамятные слова, внушенные Святым Духом, будут впредь боевым кличем, поддерживающим ваше благочестивое рвение и мужество». «Так хочет Бог!» — снова истошно вопит доведенное до фанатического экстаза человеческое стадо. Собравшиеся тут же нашивают на одежду красные кресты, услужливо раздаваемые многочисленными прелатами. Самые рьяные выжигают крест прямо на теле, а папа тем временем завершает свою речь. «Земля, которую вы населяете, сжата повсюду морем и горами, и поэтому сделалась тесной при вашей многочисленности. Богатствами же она не обильна и едва прокармливает тех, кто ее обрабатывает. Отсюда происходит то, что вы друг друга кусаете и пожираете, аки псы алчущие, ведете войны, наносите смертельные раны. Пусть же теперь прекратится ваша ненависть, смолкнет вражда, стихнут войны и задремлет междоусобие. Идите ко Гробу Святому, а святая церковь не оставит своим попечением ваших близких. Освободите Святую Землю из рук язычников и подчините ее себе. Земля та течет молоком и медом; те, кто здесь сиры и убоги, там будут счастливы и богаты. Иерусалим — плодороднейший пуп земли, второй рай. Он просит, ждет освобождения и непрестанно молит вас о помощи...»
   Речь Урбана II, выстроенная по всем канонам высокого ораторского искусства (и в стиле всех прошлых и будущих вождей и фюреров), имела грандиозный успех. Тут же на месте приняли крест (так называлось клятвенное обещание отправиться в поход на Иерусалим) тысячи человек, в том числе и послы графа Рай-мунда Тулузского — крупнейшего феодального властителя того времени. Что немаловажно, они дали обещание и за своего господина, и Раймунд действительно впоследствии станет одним из главных вождей Первого крестового похода. А по мере того, как слова папы расходились по Европе в пересказах фанатичных монахов-проповедников, крестовое движение все больше набирало силу.
   Здесь стоит отвлечься от непосредственных событий и задаться вопросом: а как, собственно, возникла сама идея крестового похода для освобождения Иерусалима? Доселе в практике мировой истории не было подобных феноменов. Из всего богатого прошлого человечества лишь два случая в какой-то степени сравнимы с замыслом Урбана II — если не по целям своим, то по способам: это Египетский поход Наполеона Бонапарта и беспримерный марш русских казаков, посланных императором Павлом I отвоевывать у англичан Индию. До Урбана II примеров такого рода не было, и, безусловно, надо было обладать и могучим умом, и организаторским талантом, чтобы задумать, а главное — осуществить замысел такого масштаба. И все же идея, конечно, не возникла из ничего, и к 1095 году вполне сложились те обстоятельства, которые могли подтолкнуть мысль и действия главы апостольского престола.
   Вообще-то, впервые идея крестового похода против неверных была высказана знаменитым предшественником Урбана II, Григорием VII, еще за двадцать с лишним лет до клермонских событий. Однако, по своим главным целям, да и по внутреннему содержанию, она была несколько иной. Дело в том, что внешнеполитическая ситуация в то время была совершенно другая. После сокрушительного поражения византийской армии при Манцикерте новый константинопольский бази-левс Мануил VII, находящийся в состоянии панического страха, был готов пойти на все ради спасения страны и своей власти. Он разослал послов во многие страны Европы, униженно моля оказать помощь гибнущей Византии. Прибыло такое посольство и в Рим, к преемнику св. Петра. Мануил заранее соглашался на любые условия: подчинение восточной церкви римскому папе, даже признание власти папы над самим императором, в том числе признание его права возлагать корону и утверждать нового базилевса.'Такие роскошные предложения не могли не вызвать отклика у Григория VII, известного своим .непомерным властолюбием. Папа обласкал послов и стал собирать «апостольское воинство» для борьбы с неверными и защиты Константинополя. В своих письмах 1074 года этот наместник Христа на земле хвастался, что по обе стороны Альп стоит 50 тысяч человек «святого воинства», готового под его личным руководством обрушиться на мусульман. Цифра эта, вызывает, правда, очень серьезные сомнения, однако совершенно очевидно, что были предприняты важные шаги по организации похода. Поход, в итоге, не состоялся: вскоре Григорий VII ввязался в борьбу не на жизнь, а на смерть с германским императором Генрихом IV, и от великих планов пришлось отказаться.

 
   Тем не менее, сама идея священной войны против исламского мира продолжала витать в воздухе. Тяжелые поражения, понесенные христианами на Востоке (падение Антиохии в 1084 году) и на Западе (разгром в Испании при Залакке в 1087 году), только укрепляли христиан в мысли, что необходим серьезный ответный удар. Но занятые междоусобицами светские владыки были неспособны оказать согласованный отпор наступлению ислама. Единственной силой, объединяющей Европу, была в это время католическая церковь во главе с папой, и реально лишь она одна могла собрать общеевропейское воинство. Но здесь возникал один очень важный идеологический нюанс: церковь, согласно Христовым заповедям — организация исключительно мирная, священнослужитель не мог брать в руки оружия, кроме как для защиты собственной жизни. Призыв к военному наступлению на мусульман был для церкви того времени идеологическим нонсенсом — вещью совершенно невозможной. Запрет необходимо было обойти, но как это сделать?
   При таких обстоятельствах Урбан II весной 1095 года собирает в Пьяченце церковный собор, на который съехалось около четырехсот высших иерархов католической церкви. Конечно, собор не был посвящен только этому вопросу; -здесь решались и многие старые задачи — борьба с симонией, обмирщением церкви, за укрепление папской власти. По совести говоря, мы даже не знаем, обсуждался ли в Пьяченце вопрос об организации крестоносного воинства, так как заседания собора были сугубо секретными, а в изданных после него декретах ни о чем подобном не говорилось. Однако, кое-какие обстоятельства позволяют утверждать, что эта тема не только была на повестке дня, но и являлась одной из самых главных.
   Об этом свидетельствует, в первую очередь, прием на соборе в Пьяченце послов византийского императора Алексея Комнина. Послы вновь привезли просьбу о помощи восточному христианству со стороны Запада. Надо сказать, что для Византии ситуация к этому времени значительно улучшилась. Сельджукская держава после смерти Малик-Шаха распадалась на глазах. AjieKceg уже нанес несколько поражений отдельным тЮркским 0ТрЯдам и закрепился на азиатском берегу Мраморного моря. Но этот умный, талантливый политик хорошо понимал, что сил одной Византии, ослабленной и предыдущими поражениями, и непрерывной борьбой с норманнами, засевшими в Южной Италии, никак не хватит на настоящую войну с сельджуками. Нужна была помощь — любая. В то же время Комнин был достаточно силен, чтобы не идти на унизительные уступки. Ему требовалась помощь для контрнаступления на турок; для сохранения же статус-кво императору вполне хватало собственных сил и средств. Поэтому речь шла не о подчинении православия Риму, но разве лишь о восстановлении единства двух церквей, и уж никак не мог быть поднят вопрос о том, чтобы константинопольский базилевс подчинился римскому папе.
   Далее мы уже вступаем в область догадок. Какие предложения привезли собору и папе послы Алексея Комнина? И здесь, зная изощренный в интригах ум византийца, который лишь благодаря недюжинным способностям пробил себе путь к престолу, позволим себе предположить, что именно Алексей подсказал Урбану II мысль о походе на Иерусалим. Действительно, византийский император убивал этим сразу двух зайцев. Во-первых, идея защиты Гроба Господня от поругания иноверцами позволяла обойти пресловутый запрет и получить, наконец, военную помощь. В самом деле, ведь никакой закон не запрещает поднимать оружие в собственную защиту. Что же тогда говорить о защите самого Христа, святых паломников, великих святынь, которые для каждого христианина дороже собственной жизни? Вот такая казуистика вполне в византийском (впрочем, и в церковном) стиле. Во-вторых, с учетом географического положения Иерусалима, Алексей мог успешно решить сразу две задачи: одну, реально существующую — задачу борьбы с сельджуками, и вторую, гипотетически весьма вероятную. Ведь в случае победы католического воинства над турками анархическая рыцарская вольница стала бы представлять серьезную угрозу и для самой Византийской империи. Так не лучше ли, после ожидаемой победы над главным врагом византийцев, дать этой недисциплинированной, но весьма опасной массе вооруженных людей очень заманчивую, но и очень далекую цель? Если в этом походе крестоносцы погибнут в пустынях Сирии или обломают себе зубы о твердыни Ливана и Палестины, то вторая проблема снимется сама собой. Если же Христово воинство, паче чаяния, победит, то для Византии это тоже будет неплохо, ибо победителям-крестоносцам будет уже не до нее — удержать бы завоеванное, находясь в сплошном мусульманском окружении. Да и исламские силы в этом случае вынуждены будут разделиться, а значит — и ослабить давление на империю ромеев.
   Сделал ли византийский базилевс такое предложение собору и папе, мы не знаем. Вполне возможно, что идея принадлежала и самому Урбану II или одному из его сподвижников, тем более, что и католическая церковь в случае ее реализации получала большие выгоды. Так, обходя с помощью словесной эквилибристики существующий запрет на войну, церковь и, в первую очередь, папство в ее лице, фактически приобретала собственную вооруженную силу. Конечно, сфера ее применения была достаточно ограниченной — борьба с неверными и защита паломников, но сам факт обладания такой мощью резко усиливал позиции того же папства при проведении независимой политики. В дальнейшем, как мы увидим, римская курия сполна использовала открывающиеся возможности, размахивая «крестоносной дубиной» направо и налево. Крестовые походы против еретиков — альбигойцев* или гуситов**, против язычников-литовцев и схизматиков-русских, наконец, против самого германского императора(!) и других непокорных светских владык — таков далеко не полный диапазон действий «христовых воинов» в более поздние времена.
   В случае успеха Первого крестового похода на небывалую высоту поднимался авторитет главы апостольского престола как организатора сего великого деяния.

 
   * Альбигойцы — крупная еретическая секта в Южной Франции в XII — начале XIII вв. Название свое получила от города Альби — «столицы» сектантского движения.
   ** Гуситы — сторонники великого чешского религиозного реформатора Яна Гуса, сожженного в 1415 г. по решению Констанцского собора.

 
   Возрастала духовная власть римского папы, вера в его непогрешимость. Ну, а при неудаче все можно было списать на Господню волю, нерадивость военачальников или недостаток веры у самих крестоносцев. Так что при любом варианте событий папство не оказалось бы в проигрыше. Помимо этого, успех похода мог принести церкви и новые земельные владения, новые богатства, новых прихожан, а значит, и новые налоги. Отметим попутно, что все захваченное имущество тоже облагалось церковным налогом — десятиной — и церковь таким образом получала также и десятую часть награбленного.
   Наконец, не последнюю роль играло желание церкви прекратить бесконечные междоусобные войны и рыцарские грабежи. Орды неимущих рыцарей, которые кочевали от хозяина к хозяину, порой сбиваясь в стаи, грабили все и всех и уже наносили немалый урон имуществу монастырей и приходов. Многие бароны с завистью и вожделением смотрели на накопленные церковью богатства, и духовный авторитет далеко не всегда спасал те же монастыри от погромов и разграбления. Крестовый поход позволял направить эту почти стихийную разрушительную силу в иное русло, весьма полезное для церкви.
   Здесь следует сделать одно очень важное добавление. Дело в том, что в те времена, в XI веке, такого понятия, как «крестовый поход», не существовало. Война за Гроб Господень в ходе всей крестоносной эпопеи обозначалась другими терминами — «странствование», «заморское паломничество», «путь в Святую Землю», «путь по стезе Господней» и т. п. Популярная ныне формула «крестовый поход» родилась много позже — во второй половине XVII века. В научный оборот ее ввел придворный историк французского короля Людовика XIV — иезуит Луи Мэмбур, в 1673 году опубликовавший свой труд «История крестовых походов». Церковь же того времени, в силу уже названных причин, предпочитала называть эту сугубо военную операцию «паломничеством».
   Ну а теперь, после необходимого отступления, вновь вернемся во Францию 1095 года. К каким последствиям привел клермонский призыв Урбана II; имела ли действительный успех проповедь крестового похода; как отреагировали на нее разные слои общества — крупные феодалы, мелкое рыцарство и простой народ?
   Госпиталь для паломников. Гравюра XV века
   После клермонско-го собора Урбан II, несмотря на свой преклонный возраст и далеко не богатырское здоровье, развил чрезвычайно бурную деятельность. Сам он двинулся по Франции, останавливаясь по дороге в городах и феодальных замках, и здесь, при большом стечении народа, вновь и вновь повторял свой призыв принять крест и идти освобождать Святую Землю. По всем городам и весям, а главным образом, по замкам наиболее крупных феодалов, он разослал своих полномочных легатов, поставив им задачу убедить светских владык примкнуть к крестовому походу. Взамен папа пообещал всем ряд духовных и материальных выгод: освобождение от мук чистилища* (это — от лица Господа, но, впрочем, скромность не была главной отличительной чертой Урбана II), отпущение всех грехов, взятие под церковную охрану семей крестоносцев и их владений. Кроме того, своей властью папа объявлял «Божий мир» — запрет на междоусобицы — в местностях, владельцы которых уходили в «святое паломничество», на весь период крестового похода. Посулы были серьезны, доверие к церкви велико, и во многих местах папские легаты встретили понимание и получили согласие феодалов.
   Тем временем по дорогам Франции, Италии, Германии и даже Англии расползалась целая армия проповедников. Эти фанатично настроенные люди, в основном, монахи-клюнийцы, превращали в подмостки для крестовых проповедей любое место, где их могло услышать хотя бы несколько человек. Городская площадь и деревня в десяток дворов, лесная дубрава — убежище беглых крестьян и лихого люда, и разбойничий стан безземельных рыцарей — для них годилось всё. Они не боялись разбойников, да и что можно было взять с этих бескомпромиссных фанатиков? Ну, а если убьют — что ж, возможность стать мучеником за веру людьми такого рода рассматривалась скорее как подарок судьбы. И их бесхитростные, но искренние проповеди находили отклик в душах слушателей. Тысячи и тысячи рыцарей, крестьян, разбойников с большой дороги со слезами на глазах принимали крест и клялись не сходить со «стези Господней», пока не будет освобожден Иерусалим. Мелкопоместные рыцари массами потянулись ко дворам светских владык, давших согласие на участие в походе. Крестьяне бросали свои поля и дома и сбивались в гигантские ватаги, к которым присоединялись и безземельные рыцари, и деклассированный, разбойничий, элемент. К весне 1096 года вся Европа бурлила, как гигантский котел.
   Таким образом, успех пропаганды великого крестового похода был несомненным. Почему же идея освобождения Гроба Господня вызвала столь колоссальный отклик среди столь разных социальных слоев? Что повело за тридевять земель от родного дома тысячи людей — тех людей, для которых до этого поездка в ближайший город была главным событием в жизни?

 
   Тому есть много причин, и разобраться в них не так просто: ведь в идее крестового похода сошлись духовное и материальное, дикие предрассудки толпы и сухой прагматизм таких представителей элиты, как Боэмунд Тарентский. Едва ли можно разделить здесь дух и материю — стремление к духовному подвигу и стремление к обогащению сплелись практически воедино. Все-таки попробуем разобраться в этом, и в первую очередь обратимся к духовному началу, которое все же играло главную роль в этом грандиозном движении.
   Чтобы по-настоящему понять атмосферу тех дней, нужно представить себя на месте типичного человека той эпохи. А всё мировоззрение тогдашних европейцев, от последнего серва* и нищего до крупнейшего феодала и даже короля, было насквозь пронизано необычной для современного наблюдателя и непоказной религиозностью. Духовная власть католической церкви была поистине огромной. Страх перед Господним гневом, стремление замолить грехи и избежать наказания на том свете стали в XI веке одним из сильнейших стимулов всей человеческой деятельности. Церковь всячески подогревала эти настроения: ведь, помимо укрепления ее собственного владычества над умами верующих, они приносили ей и весьма серьезные материальные выгоды. Искренне верующий крестьянин охотнее платил десятину, светские владыки в припадке религиозности дарили церкви земли и основывали монастыри. Однако проповеди священнослужителей имели успех у прихожан еще и потому, что и для самих священников, а тем более монахов, меркантильный интерес стоял все же на втором плане.
   Церковники сами искренне верили в то, что говорили, и это усиливало эмоциональный отклик у их паствы.
   Одним из первостепенных в ту эпоху было понятие греха и неотвратимости наказания за него. Само это понятие в то время трактовалось чрезвычайно широко, и почти все проявления бытия — как отдельного человека, так и общества в целом — не были свободны от греховности. Еще в эпоху раннего средневековья церковь составила гигантский кодекс всех возможных грехов, от сквернословия до геноцида. Он включал в себя крайне странные, порой даже невообразимые сегодня проступки. Кодекс этот был предназначен, если так можно выразиться, «для служебного пользования», ибо церковь, определив «преступление» против божественных установлений (но от силы лишь пятая часть статей кодекса действительно соответствовала такому определению, по крайней мере, в современном понимании), позволила себе разработать и весьма разностороннюю систему наказаний. За грехом следует кара, но кара Господня слишком страшила невежественную массу тогдашних мирян. Бог может отправить в ад или в чистилище вместо ожидаемого рая (представление о чистилище как промежуточном месте между раем и адом, кстати, свойственно только католичеству, в других религиозных системах такое понятие отсутствует). Церковь предлагала человеку альтернативу. Чтобы избежать Божьего суда, грехи можно было замолить заранее, еще при жизни. Любой грех искупался покаянием — сроком от семи дней до семидесяти лет, в зависимости от степени греховности проступка. Однако буквальное исполнение законов о покаянии было невозможно: даже вполне умеренный грешник за свою жизнь мог спокойно набрать двести-триста лет покаяния. Но церковь легко смогла найти способы преодолеть эту досадную неувязку.
   Главным средством, причем исключительно выгодным для самой церкви, стала замена покаяния денежными штрафами. Год покаяния оценивался в двадцать шесть золотых монет — сумму, исключительно высокую по тем временам. Конечно, такие деньги могли выплатить только богатые люди, но даже для крупных феодалов это часто было крайне затруднительно: долг в триста лет мог разорить далеко не бедного барона, а то и графа. Что ж, церковь с удовольствием брала взамен денег земли, деревни с крестьянами, а зачастую и оформляла закладную на будущие поколения, и за грехи отцов расплачивались дети или даже внуки и правнуки.
   Для деревенской и городской бедноты и монахов, лишенных собственного имущества, покаяние могло быть заменено бичеванием. Здесь год покаяния, путем довольно фантастических вычислений, был приравнен к трем тысячам ударов плетью. Процедура довольно-таки болезненная, а при достаточном усердии бьющего — иногда и смертельная. Впрочем, и на этом поприще находились свои герои. Широкую известность приобрел случай с неким монахом Домиником, который за шесть дней непрерывного бичевания ухитрился скостить себе сто лет покаяния, то есть получил триста тысяч ударов плетью! Не зря потом он заслужил в народе почетное прозвище Доминик Броненосец.
   И, наконец, третьим способом избежать слишком жесткого применения законов о покаянии (а в свете понимания нашей проблемы — невероятного успеха пропаганды крестового похода — и самым важным) было паломничество к святым местам. Обычно таковыми считались могилы святых или почитаемых отшельников, а также храмы, в которых хранились священные реликвии — например, гвозди, которыми был прибит к кресту Спаситель, или кусочки самого животворящего креста. Тут тоже была своя градация: далекое и трудное паломничество- оценивалось церковью значительно выше, нежели экскурсия к могиле местного святого. Но и среди этих маршрутов благочестивых странствований особой святостью выделялись два: в Сант-Яго-де-Ком-постела — предполагаемое место последнего упокоения св. Иакова — апостола Иисуса Христа, и особенно в Святую Землю, в Иерусалим — город, где принял страдания и смерть сам Спаситель. В те времена подобного рода путешествия были исключительно трудными, сопряженными с огромной опасностью для жизни, и приравнивались церковью к духовному подвигу, снимающему разом все прошлые грехи. Именно таким святым паломничеством, духовным подвигом и объявил Урбан II крестовый поход в Палестину. Надо ли удивляться тому, что в невежественной и крайне религиозной массе, (а это относилось почти ко всем слоям общества) возможность в одночасье получить отпущение грехов вызвала самый восторженный прием.
   Надо сказать, что чрезвычайно развитый в Европе культ святых мест и сам по себе сыграл в высшей степени значительную роль в успехе проповеди крестовых походов. В религиозной жизни XI века святые выполняли важнейшую функцию: они выступали заступниками за людей перед небесным Судом, позволяя церкви предоставлять грешникам возможность спасения. На земле их физические останки и принадлежавшие им предметы, как и другие священные реликвии, излучали virtus — благотворную духовную энергию, которая благодетельно действовала на верующих. Люди искренне верили, что именно в таких местах на них нисходит Святой Дух и свершаются всякие чудеса. Но самые святые места на земле — Иерусалим, храм Гроба Господня, Голгофа — находились в руках «нечестивцев-осквернителей». Поэтому не зря в своей речи папа Урбан так много говорил об ужасах, творимых турками. Слова его, независимо от их правдивости, послужили мощным стимулом, возбудившим в его пастве желание освободить главные христианские святыни.
   И все же, несмотря на всю важность духовных стимулов, сводить только к ним причины необычайного воодушевления, охватившего сотни тысяч, если не миллионы, людей, было бы абсолютно ошибочным. Да, для невежественной крестьянской массы, весной 1096 года ринувшейся в неизвестность, они были самыми главными, но даже и для нее далеко не единственными. Для рыцарства и вообще для феодального класса материальные стимулы важны были не меньше, чем духовные. Так что же, помимо духовных устремлений, привлекало и простой народ, и власть имущих в идее крестового похода?
   Положение простонародья (99% его составляло крестьянство) было в XI веке ужасающим. Самым страшным явлением был голод, тиски которого почти постоянно  сжимали  деревню.  Даже  в  обычные  годы крестьянские семьи жили впроголодь, едва дотягивая до нового урожая. Но если уж год выдавался неурожайным... А таких лет в XI веке было, ни много ни мало, — двадцать шесть.. Особенно тяжелым выдался конец столетия: «семь тощих лет» — так был назван период с 1087 по 1094 год. Люди умирали тысячами, ели коренья и даже человеческое мясо. Страшную картину голода того времени рисует бургундский монах Глабер:
   «...Когда был съеден домашний скот и птица, люди дошли до того, что вырывали друг у друга падаль и прочие отвратительные отбросы. Некоторые, спасаясь от голодной смерти, ели лесные коренья и водоросли — все напрасно!.. Страшно теперь и рассказать, до какого падения дошел тогда род человеческий. Увы! О ужас! Случилась вещь, ранее почти вовсе неслыханная: обезумевшие от лишени-й люди были доведены до того, что решились есть человеческое мясо... На путников нападали те, кто посильнее, делили их на части и, изжарив на огне, пожирали... Во многих местах тела, вырытые из земли, тоже шли на утоление голода...».
   Картина, достойная Апокалипсиса. Неудивительно, что на голодающее, задавленное феодальным гнетом крестьянство слова Урбана II об истекающей молоком и медом земле Палестины произвели самое глубокое впечатление. Земля, где никто не будет голодать, где не будет хозяев, заставляющих работать на барщине по шесть дней в неделю — таким представлялся Восток простонародью. «Хлеб, земля и воля» — вот главные мечты крестьян средневековой Европы.

 
   Огромный ущерб крестьянству приносили бесконечные междоусобные войны и охотничьи забавы хозяев. Рыцарские дружины соседа-врага сжигали целые деревни, лишая крестьянина последнего имущества; охотничьи ватаги, в азарте погони за зверем, вытаптывали крестьянские посевы — единственное средство к существованию. Куда было податься бедному крестьянину? Кто мог — уходил в монастырь или становился отшельником; многие бежали в леса и промышляли там охотой, а то и разбоем. Впрочем, по феодальным законам, охота на господскую дичь (а она вся считалась господской) была ничем не лучше разбоя и наказывалась смертной казнью. Таким образом, беглецы автоматически становились преступниками перед законом и Богом. И среди этих невольных грешников обещание Урбана II простить грехи принявшим крест имело особенный успех.
   Совсем иные причины повели в крестовый поход рыцарство. Выше уже говорилось о серьезных переменах, которые начались в Европе в XI веке. Рост городов и связанное с ним развитие товарно-денежных отношений сильно изменили жизнь феодального класса. Патриархальные нравы, когда феодал довольствовался тем, что могло произвести его поместье, и ходил в домотканой дерюге, ибо ничего лучшего нищая деревня предложить ему не могла, остались в прошлом. На первое место стало выходить стремление к богатой жизни: всем хотелось носить удобную и красивую одежду из дорогих тканей, пить изысканные вина, есть из золотой и серебряной посуды. Но все это требовало денег, и немалых, причем все больше и больше, а выжать что-то еще из задавленных, умирающих от голода крестьян стало просто невозможно. Междоусобицы, захват новых земель были обоюдоострым оружием: они могли и обогатить феодала, и сбросить его в пучину нищеты. В этих условиях папский призыв идти в Палестину, где есть возможность завоевать богатство и новые земли, да к тому же еще и покрыть себя славой, не мог не вызвать самого горячего отклика у довольно значительной части феодального класса.
   Не следует забывать и о том, что в ту эпоху главным и почти единственным занятием, достойным рыцаря, была война. И вот вместо привычных, но все же отягчающих душу несомненным грехом междоусобиц, разбоев и грабежей Урбан II предлагает рыцарству совсем другую войну — войну, справедливую по самой своей сути, ибо что может быть в глазах христианина более справедливым, чем защита христианских святынь? И какая прекрасная возможность показать свою воинскую доблесть и боевую выучку! А для тысяч Неимущих и Голяков это великолепный и, возможно, единственный шанс разорвать круг безысходности, выбиться из нищеты, причем самым благородным для рыцаря способом.
   Стоит, вероятно, отметить и обещание папы римского, что церковь возьмет под свою защиту семьи уходящих в поход паломников и все их владения и имущество. В ту эпоху повальных грабежей и междоусобиц такое обещание дорогого стоило. Крестоносец, отправляющийся в далекий и опасный путь, мог быть, по крайней мере, уверен в том, что, вернувшись, он не найдет на месте родного дома пепелище, а семью умирающей от голода. Кстати, довольно малоизвестен тот факт, что церковь, беря под защиту семьи крестоносцев, обязалась и следить за тем, чтобы община не дала им умереть с голоду и снабжала самым необходимым. Причем это обязательство было действительным до возвращения крестоносца домой, а в случае его смерти во время похода — до совершеннолетия его детей. Для сотен тысяч крестьян, а порой и для неимущих рыцарей это часто означало единственную возможность спасти свою семью от голодной смерти, и, возможно, еще и поэтому крестьянская и рыцарская беднота проявляла самое большое рвение в принятии крестоносных обетов.
   В общем, папский призыв к крестовому походу оказался тем нечастым случаем, когда произнесенные слова вступили в резонанс с господствующим настроением всего общества. Урбан II нашел струну, удивительно созвучную с духовным настроем самых разных социальных слоев, и слова его прозвучали на редкость своевременно. Вся Европа поднялась на защиту Святой Земли. И первой была деревенская беднота.

 

Глава 5. Крестовый поход бедноты
 

   Во всей двухвековой эпопее крестовых походов в Святую Землю трудно найти событие более масштабное, волнующее и, до некоторой степени, даже иррациональное, чем то, которое в более поздние времена получило название «крестовый поход бедноты». Уникален, в первую очередь, сам масштаб этого явления: по подсчетам современных историков, число принявших крест, вероятно, превосходило пятьсот тысяч человек, а возможно, и приближалось к миллиону*. Для средневековой Европы, где город в пять тысяч жителей считался крупным, а королевские и императорские армии редко превышали десять-пятнадцать тысяч человек, эти цифры кажутся просто невероятными. Но мы уже знаем, что стало причиной этого небывалого взрыва народного воодушевления. Теперь посмотрим, как это происходило.
   В своей клермонской речи папа Урбан II, помимо всего прочего, назначил и дату выступления крестоносного воинства в поход — 15 августа 1096 года. Устанавливая такую довольно отдаленную дату, римский первосвященник учитывал все многочисленные трудности по организации этой крупнейшей общеевропейской акции. Значительное время было необходимо на сбор рыцарских ополчений, на подготовку вооружения и транспорта. Немаловажно и то, что день выступления приходился на время после сбора урожая, что позволяло обеспечить гигантское многонациональное войско крестоносцев съестными припасами на его пути к Константинополю, где был назначен общий сбор. Но эффект клермонской речи оказался гораздо более значительным, чем мог предполагать сам папа, и привел к таким последствиям, к которым церковь вряд ли стремилась.
   Еще не успели просохнуть поля после зимних бурь и снегов, как крестьянскую Европу охватило невиданное доселе оживление. Деревенская беднота лихорадочно засобиралась в поход за освобождение христианских святынь. Не совсем продуманные обещания папы — а он обращал их, в первую очередь, к рыцарству — всколыхнули огромные массы крестьянства, особенно во Франции. Ведь впереди ждали свобода, богатство и, что очень ценно, полное отпущение грехов. Сотни тысяч крестьян точили свое нехитрое оружие — вилы, топоры, косы и прилаживали новые колеса к телегам. В страшной лихорадке и практически за бесценок распродавалось все оставляемое имущество — дома, сельскохозяйственные орудия, скот. По словам одного из летописцев, который был очевидцем этих горячечных сборов, Гвиберта Ножанского, «каждый, стараясь всеми средствами собрать сколько-нибудь денег, продавал все, что имел, не по стоимости, а по цене, назначенной покупателем... За одну овцу раньше давали больше, чем теперь за двенадцать овец». И вот, сбыв все за гроши, крестьянин нашивал на грудь крест, сажал на телегу жену и детей и отправлялся в «путь по стезе Господней».
   Конечно, одна лишь речь папы римского, какой бы она ни была яркой и многообещающей, не могла вызвать такого массового психоза. На помощь папскому престолу — вопрос, правда, в том, нужна ли была ему такая помощь — пришла многочисленная армия священников, монахов и просто юродивых. И в речах этих бесчисленных толкователей клермонского призыва простой народ услышал главное — в этом походе со святыми целями они завоюют свободу, богатство и райское блаженство. В далекой земле Палестины крестьяне рассчитывали добиться счастья и лучшей доли для себя и своих детей.
   Среди множества проповедников великого крестового похода особенно выделялся монах Петр из французского города Амьена, получивший прозвище Пустынник. Маленького роста, худой и уже довольно пожилой человек, он был прямо-таки двужильным. В грязной шерстяной хламиде, надетой на голое тело, с босыми ногами — а дело происходило зимой (!) — он неутомимо разъезжал на своем тщедушном ослике по лесам и полям Северной и Средней Франции, появляясь то в окрестностях Шартра, то на берегах Луары, то близ Парижа. И везде он собирал вокруг себя толпы бедняков — крестьян и рыцарей — и обращался к ним с призывом немедля идти спасать Гроб Господень. С горящими глазами, похудевший от лишений и непрерывных постов, загоревший под южным солнцем (по его словам, загар этот он приобрел в Святой Земле), он производил такое сильное впечатление на уже и без того возбужденные слухами умы крестьян, что они толпами шли за ним как за пророком Господним.
   Петр Пустынник был, несомненно, и выдающимся оратором, хорошо понимавшим психологию своих слушателей; он говорил именно то и именно так, что и как они хотели услышать. Кроме того, по свидетельству очевидцев, Петр, произнося речь, как бы воспламенялся от собственного голоса. Он рыдал, когда рассказывал о страданиях христиан в Святой Земле; его голос наливался яростью, когда он призывал отомстить «неверным». Сохранилось яркое свидетельство современника о том, насколько сильное впечатление производил Петр Амьенский на окружавших его людей. Вот это описание: «Я видел, как он проходил через города и селения, окруженный толпою, осыпаемый подарками, прославляемый всеми за святого, так что я думаю, никогда ни один смертный не был предметом такого восторга. Все приносимые ему деньги он отдавал бедным.... Все признавали его власть. Никто лучше его не умел улаживать несогласия и мирить самых жестоких врагов. Что-то божественное чувствовалось в его малейших движениях, во всех его словах. Доходило до того, что народ вырывал, как святыню, волоски у осла, на котором он ехал».
   Не довольствуясь своим ораторским даром, Петр Пустынник придумал чудесную историю, которая должна была особенно сильно воздействовать на темные, невежественные умы крестьян. История эта, в которой малая правда искусно переплеталась с большой ложью (впрочем, вполне вероятно, что Петр, с его фанатизмом и способностью к внушению, загипнотизировал сам себя и искренне верил, что все, им рассказываемое, — непреложная истина), достойна того, чтобы пересказать ее более подробно.
   По словам Пустынника, в 1094 году он отправился в благочестивое паломничество в Иерусалим и, вынеся в пути неимоверные лишения и жестокие притеснения со стороны мусульман, сумел добраться до Святой Земли. И здесь, в храме Гроба Господня, после долгой покаянной молитвы, он узрел чудесное видение. Петру явился Спаситель в небесном сиянии и обратился к нему, слабому и хилому человеку: «Петр, дорогой сын мой, встань, пойди к моему патриарху (Иерусалимскому — прим. авт.) и возьми у него посланное мною письмо. У себя на- родине ты должен рассказать о бедствии Святых мест и должен побудить сердца верующих очистить Иерусалим от жестоких притеснителей веры и спасти святых от рук язычников; Потому что врата рая открыты для тех, кого я избрал и призвал». И Петр рано утром пошел к патриарху. Патриарх (кстати, нисколько не удивившись) дал ему письмо и очень благодарил его, а затем снарядил корабль, на котором Петр и отправился в длительное морское путешествие. Наконец, он прибыл в порт Бари, а оттуда попал в Рим. Там папа Урбан II со смирением и радостью принял слово призвания и отправился в Клермон проповедовать путь Господа.
   История, безусловно, замечательная во всех отношениях. Петр Амьенский, ничтоже сумняшеся, объявляет самого себя (правда, при посредстве Спасителя) главным инициатором крестового похода, а папа лишь покорно выполняет его указания. Весьма и весьма эффектно. Для темной крестьянской массы тут есть все, что необходимо: и чудесные видения, и загадочные письмена, и небывалое уважение к нищему оборванцу со стороны самого главы апостольской церкви. А главное, поход-то, получается, организовал сам Иисус Христос, а по Господней воле придут, конечно, и великие победы, и великие богатства.
   И все бы хорошо, вот только жаль, что из всей этой истории единственной правдивой информацией являлось то, что Петр действительно принимал участие в паломничестве — правда, на год позже, в 1095 году, и вернулся оттуда, когда папа уже давно был во Франции. Он и до Иерусалима-то не добрался, согласно свидетельству византийской принцессы Анны Комни-ной, которой, безусловно, можно верить. И уж конечно, до 1096 года о существовании Петра Пустынника даже не подозревали ни папа римский, ни иерусалимский патриарх. Что же касается видения, то оно, возможно, имело место (у таких экзальтированных натур видения не редкость, и история знает немало подобных случаев), но вот только где и когда? Мы полагаем, что это могло произойти только уже после клермонской речи Урбана II (и под ее непосредственным влиянием), одним из тысяч слушателей которой и был, по-видимому, Петр Амьенский. Это, кстати, косвенно подтверждается и тем, что свои первые крестоносные проповеди он произнес в местечке Берри, находящемся совсем рядом с Клермоном. Так что вероятность того, что он лично присутствовал при клермонском призыве к крестовому походу, весьма велика. Ну, а дальше религиозный экстаз и фанатизм сделали свое дело.
   Мы так подробно остановились на этой легенде потому, что и до сих пор среди людей, интересующихся историей, и даже в среде историков-профессионалов она, хотя и с оговорками, многими принимается на веру. На деле же, как мы видим, история эта не имеет ничего общего с реальностью. Теперь, отдав дань нелепым фантазиям монаха-отшельника, вернемся к временно оставленной нами бедноте.
   Итак, уже в марте 1096 года дороги Франции заполнили многотысячные толпы вооруженных чем попало крестьян, медленно пробиравшихся на восток, к Рейну, прозванному в те времена «поповской дорогой». В пути к ним присоединялись разного рода бродяги, беглый люд и просто разбойники, примкнувшие к походу кто из благочестивых побуждений, а кто и из желания пограбить. Встали под крестьянские знамена и некоторые рыцари, особенно из числа безземельных и, соответственно, не имевших сюзерена, к которому они могли бы присоединиться в походе. Зачастую эти рыцари, как единственные знатоки военного дела, возглавляли самые значительные крестьянские ватаги. Так, одним из крупнейших народных отрядов предводительствовал некий Вальтер Голяк — обедневший рыцарь из Восточной Франции.
   В апреле 1096 года разрозненные группы бедноты, ведомые Петром Пустынником, Вальтером Голяком и десятками других, неизвестных нам вождей, соединились в районе Кельна. Здесь Петр Амьенский начал проповедовать уже среди немецкого населения — благо, язык ему был знаком. Но в Германии агитация пошла хуже, чем во Франции. Возможно, виной тому было противодействие немецких феодалов, которые из-за продолжающейся борьбы между папством и Германской империей (см. об этом в гл. 2) вообще практически проигнорировали призыв чужого для них папы. Здесь уместно напомнить, что Германия, по указанию императора Генриха IV, должна была считать главой апостольского престола Климента II — антипапу, который лишь за три года до этого оставил град Святого Петра и бежал в Германию, под защиту императора. Во всяком случае, немецкие крестьяне начали подниматься далеко не сразу, и, в конце концов, Петр Пустынник, признанный глава похода, вскоре после Пасхи приказал французскому крестьянскому ополчению, во главе которого встал уже небезызвестный нам Голяк, двигаться к Константинополю, а сам остался в Кельне — убеждать недоверчивых немцев.
   Судьба французской части бедняцкого крестоносного воинства оказалась довольно плачевной. Вот когда сыграло свою фатальную роль непродуманное решение Петра Амьенского и иже с ним о времени выхода в поход. Те припасы, которые крестоносцы сумели взять с собой (а их не могло быть много, так как весна всегда была для крестьян самым голодным временем года), быстро кончились; очень скоро вслед за ними закончились и взятые в поход деньги. К этому времени французская крестьянская армия только еще вышла к дунайским рубежам Византийской империи. До Константинополя оставался еще долгий путь через болгарские земли. Чтобы прокормиться, крестоносцы вновь разделились на несколько отрядов — ведь большую армию в походе прокормить намного труднее. Это решение оказалось для них роковым.
   Не имея больше собственных припасов, новоявленные «Господни воины», чтобы не умереть с голоду, приступили к грабежу местного населения. Это, естественно, очень не понравилось болгарам, которые восприняли крестоносцев как захватчиков. Религиозные разногласия (болгары — православный народ) и языковой барьер только усугубляли ситуацию, не позволяя достичь хоть какого-то компромисса между войском французов и местными жителями. Болгарские крестьяне поднялись в свой «крестовый поход», и банды мародеров получили достойный отпор. Большинство французских крестоносных отрядов было уничтожено или рассеяно, и в итоге лишь небольшой костяк войска, не более десяти тысяч человек (в начале похода в крестьянской армии было, по разным данным, от шестидесяти до ста пятидесяти тысяч только боеспособных мужчин, не считая женщин и детей), во главе с Вальтером Голяком, сумел пробиться к Константинополю, где, к счастью, был приветливо встречен императором Алексеем.
   Более счастливая судьба (впрочем, до поры до времени) ждала вторую армию «Христова воинства». Состояла она, в основном, из немецких крестьян, все же сагитированных Петром Пустынником. Сорокатысячная крестьянская рать, ведомая этим новоявленным пророком, избрала иной путь к берегам Босфора. Возможно, отшельник получил какие-то сведения о судьбе предшественников, и, как человек, не совсем лишенный здравого смысла — а в молодости Петр некоторое время был рыцарем — повел свои полки прямой дорогой, через венгерские степи. Здесь тоже не обошлось без столкновений с местным населением, которое еще не совсем забыло, как полтора века назад держало в страхе всю Европу. Однажды войско Пустынника и вовсе оказалось на грани полного разгрома, но все же большей его части удалось пробиться на территорию Византии. В конце июля его разношерстные отряды прибыли к Константинополю.
   Но и это еще не было концом сбора великого крестьянского ополчения. Вслед за первыми двумя по дорогам Европы двинулась третья, и самая большая волна «Христовых воинов». Она уже не имела единого командования и состояла из отрядов самых разных национальностей — итальянцев, немцев, англичан, скандинавов и даже испанцев, которым показалась слишком малым подвигом борьба с маврами-мусульманами в родной Испании. Доходило до курьеза, понять который можно, лишь постигнув душу тогдашнего темного, невежественного крестьянина, верившего в то, что в поход его ведет сам Бог. Предводителями одного из крупнейших крестьянских отрядов были... гусь и коза, которые шли перед войском и указывали ему путь к Иерусалиму. По мнению крестьян, эти животные были проникнуты божественным духом, и лучше любого рыцаря или монаха могли указать верную дорогу к Святому Гробу. Крестьянское знание географии вообще оставляло желать много лучшего — при приближении к любому небольшому городку или замку дети, сидящие в телегах, спрашивали у своих родителей, не Иерусалим ли это, и не всегда могли получить ответ.
   Важно отметить, что эта третья волна великого крестьянского выступления сильно испугала — да что там, попросту ввергла в панику феодальный класс. Обезлюдели тысячи деревень, некому было убирать господский урожай, не из кого стало выбивать налоги и недоимки. Это, антифеодальное по своей сути, движение, только проходящее под религиозными лозунгами, начало угрожать самим основам существующего строя. Действительно, это небывалое устремление народных низов к снободе, хотя и не направлялось прямо против господ, грозило лишить деревню рабочих рук, а может быть, и сломать всю социальную структуру общества. Лишь тогда церковники и сам папа Урбан II поняли, какую лавину они вызвали своими недостаточно продуманными воззваниями. И теперь те же тысячи священников, что еще месяц назад призывали всех к походу, принялись увещевать крестьян оставаться дома — они] мол, не умеют владеть оружием, а их семьи будут только обузой на долгом и трудном пути и могут помешать Христову воинству в его священной войне с неверными. На кого-то эти призывы возымели действие, и настоящего социального катаклизма удалось избежать. В этом последнем крупном народном выступлении уже меньше было собственно крестьян, и был особенно велик процент бродяг, нищих, разбойников с большой дороги и прочего деклассированного элемента. И это привело к довольно печальным последствиям.
   Дело в том, что эти толпы энтузиастов, распаляемые голодом и подстрекаемые своими вождями из фанатично настроенных монахов, не стали ждать далеких битв с неверными и обрушились на тех, кого они считали врагами Христа — на многострадальных евреев. В то время на берегах Рейна располагалось множество еврейских колоний, которые были многолюдны и богаты. Император и церковь, понимая всю выгоду хороших отношений, не препятствовали евреям в свободном исповедании их религии и не мешали им заниматься торговлей, ростовщичеством и разнообразными ремеслами. Со всего этого власти — и светские, и церковные — получали хорошие доходы в виде налогов и полупринудительных даров. Но для темной крестьянско-люмпенской массы евреи были врагами — и потому, что они были богаты, и потому, что верили «не в того» Бога, и вообще, как говорится, «евреи Христа убили». И по всей Германии покатился девятый вал погромов, убийств, грабежей. Особенно свирепствовали отряды монахов-изуверов Готшалька и Фолькмара. Были убиты тысячи евреев, сотни синагог разрушены до основания. Зачастую бедные иудеи сами поджигали свои дома и, чтобы избежать ярости толпы, бросались в пламя или в воды Рейна. Прокатившись кровавым потоком по Рейнской Германии, Баварии и Австрии, крестоносные отряды к началу лета вышли к границам Венгрии. Но здесь они столкнулись с сильнейшим сопротивлением жителей, уже имевших опыт «общения» с крестоносцами Петра Амь-смского. Один за другим венгры разгромили несколько крупных отрядов, и наконец у стен города Везельбурга дали бой главной армии крестоносцев под командованием графа Эмиха Лейнингенского. И здесь, в венгерской степи, слезы ни в чем не повинных евреев полностью отлились «воинствующим пилигримам». Почти все их войско — а, по свидетельству современников, в нем насчитывалось до двухсот тысяч человек* — полегло под копытами венгерских коней, и лишь жалкие остатки его смогли впоследствии добраться до Константинополя.
   Как бы то ни было, к началу августа под стенами византийской столицы оказалась огромная толпа нищих, оборванных, голодных, но вооруженных людей. До Константинополя дошло около шестидесяти тысяч крестоносцев-крестьян, и всю эту армию нужно было кормить. Причем, эта орда, лишенная мало-мальского понятия о воинской дисциплине, тут же приступила к тому, что у нее получалось лучше всего, то есть к грабежам. Уговоры сохранивших здравомыслие вождей, и даже самого Петра Пустынника, не возымели никакого действия. Нищие ватаги продолжали бесчинствовать: они разоряли сады и виноградники, поджигали дома и, позабыв о своей святой миссии, начали грабить даже церкви и монастыри. После того, как в стычках с «франками» — так называли пришельцев византийцы — вдобавок еще и погибло несколько греков, терпение императора окончательно лопнуло, и он поспешил избавиться от столь опасного соседства. Собрав весь свой флот, он переправил крестоносцев на азиатский берег Босфора, в крепость Циботус (европейцы называли ее Цивитот), непосредственно граничившую с владениями сельджуков. Алексей Комнин, несомненно, понимал, что это плохо вооруженное (Анна Комнина презрительно называла крестоносцев «безоружными толпами») и лишенное дисциплины войско не может воевать с сельджуками. По свидетельству современников, он даже пытался отговорить «паломников» от ведения боевых действий, советуя дождаться прихода рыцарского войска. Но ни его уговоры, ни увещевания Петра Пустынника не помогли. «Христовы воины», охваченные духом благочестия и надеясь на богатую добычу, рвались в бой с сарацинами. В конце концов, Петр Амьенский, г.идя, что его авторитет уже ничему не может помочь, умывает руки и возвращается в Константинополь. С этого момента войско крестьян, лишенное теперь даже иллюзорного единоначалия, было окончательно обречено на гибель.
   Впрочем, в первые недели «циботусского сидения» еще ничто не предвещало трагического исхода. В нескольких стычках крестоносцы нанесли поражение мелким сельджукским отрядам, а в начале октября крупный французский отряд совершил рейд под стены Никеи — она находилась в тридцати семи километрах — и вернулся оттуда с богатой добычей. Но удача французов, которая только разожгла аппетиты других отрядов, оказалась последним успехом крестоносцев. Национальные распри, в том числе и вызванные завистью к удачливым французам, окончательно разорвали всякое понятие о единстве «Христова войска», и каждая национальная группа стала действовать сама по себе. Немецкая часть крестоносцев оставила укрепленный лагерь в Циботусе и двинулась на восток в надежде завладеть богатейшей Никеей — столицей Румского султаната. Недалеко от Никеи немецкие крестоносцы заняли укрепление Ксеригордон, но вскоре были окружены в этой крепости огромным войском сельджуков. И течение восьми дней германские крестьяне отбивали атаки врага, но в итоге, преданные своим вождем, неким Рейнальдом, перешедшим на сторону турок, были частью перебиты, частью взяты в плен.
   Слух об окружении немецкого отряда дошел до главного лагеря в Циботусе, и все «Христово воинство» немедленно бросилось на выручку. При этом крестоносцы даже не позаботились о самых простых вещах, известных каждому военному — предварительной раз-вёд'ке или хотя бы,боевом охранении. 21 октября 1096 года беспечная армия пилигримов, совершенно не ожидая нападения, приняла свой последний бой в долине, рлсположенной на полпути между Циботусом и Нике-сп. Первые же выстрелы турецких лучников окончательно смешали царивший до этого хотя бы минимальный порядок, а вслед за тем сельджукская конница обрушилась на дезорганизованное крестьянское войско. Для сельджуков — прирожденных воинов — крестоносцы стали легкой добычей. Разгром был полный. Около двадцати пяти тысяч крестьян пало здесь же, на поле битвы, тысячи попали' в плен, и лишь немногим удалось вырваться из кровавого ада и проложить себе путь к побережью, где они были подобраны византийским флотом и вывезены в Константинополь. Но таких счастливцев было очень мало — менее трех тысяч; все остальные нашли на азиатском берегу Босфора только собственную гибель.
   Так бесславно и трагически закончилось величайшее народное выступление в истории средневековой Европы — крестовый поход бедноты.

 

Глава 6. Великое крестоносное воинство и его вожди
 

   Когда деревенская беднота, гонимая религиозным фанатизмом, уже шла по дорогам Европы навстречу своей гибели, феодалы и рыцарство еще только готовились к крестовому походу. Сеньоры собирались обстоятельно — ведь поход обещал быть очень длительным и тяжелым. Нужно было собрать урожай, подготовить оружие и доспехи для себя и своей дружины, накопить достаточно денег, которые могли пригодиться в пути. Стремление феодалов любой ценой добыть деньги жестоко отразилось на крестьянах, и наверняка многие из них пожалели, что не ушли в крестовый поход еще раньше. Ведь теперь каждый землевладелец старался выжать из своих крестьян все, что возможно, все недоимки и платежи за несколько лет вперед. Но и этих денег было, конечно, недостаточно. Широко распространилась сдача феодальных владений в залог с правом выкупа по возвращении из похода. Деньги под залог охотно давали и монастыри, и наиболее дальновидные феодалы, прекрасно понимая, что очень многие крестоносцы никогда не вернутся домой, да и у многих ли почиратившихся потом найдутся деньги на выкуп? Залог стал прекрасной возможностью приобрести, фактически за бесценок, огромные богатства. Доходило и до курьезов: герцог Роберт Нормандский заложил все свои 1вмли (десятую часть Франции) английскому королю 1')плыельму II, своему брату, за десять тысяч марок серебра — сумму, по тем временам огромную, но со-Вбршённо несопоставимую с реальной стоимостью владений (двести-четыреста тысяч марок).

 
   Что же заставляло феодалов идти на такие издержки и немалый риск? Конечно, имели место и совершенно иррациональная, нелепая вера в скорое баснословное обогащение, и свойственная тому веку убежденность в божественном промысле. Но для этой великой лихорадки займов, залогов и продаж имелись и более объективные причины. Чтобы понять эту ситуацию, нужно уяснить, что же представляла собой армия того времени, а в более широком смысле, — и вся средневековая военно-феодальная организация.
   Выше уже говорилось об огромной стоимости рыцарской экипировки. Случаи, когда цена рыцарского снаряжения превышала ценность всех его владений, были не так уж редки. Судите сами: вот классическое вооружение феодала той эпохи. Первое место, конечно, занимал рыцарский конь особой тяжеловесной породы. Эти кони проходили долгое обучение и были предназначены не только для перевозки всадника. В бою такой конь превращался в адскую фурию, становясь живым оружием. Он был обучен кусать противника, бить его и передними, и задними копытами, таранить грудью врагов и даже небольшие укрепления. В опытных руках он представлял собой страшную силу. Более поздние времена знают случаи, когда несколько рыцарей обращали в бегство тысячные крестьянские толпы и даже крупные отряды легковооруженных воинов. Не зря уже в наше время конного рыцаря назвали «танком средневековья». Необычайно высокой была и цена рыцарского коня — она достигала, а иногда и значительно превышала сумму в триста золотых безантов, что равнялось годовому доходу крупного баронского поместья.
   Собственно оружие рыцаря составляли тяжелый обоюдоострый меч из довольно качественной стали и длинное (порой до шести метров длиной!) деревянное копье с железным ромбо-иидным наконечником. Из-за того, что копья при столкновении с противником часто ломались, требовалось иметь их с собой в изрядном количестве. По этой же причине в бою рыцаря всегда сопровождал оруженосец, одной из задач которого было быстро снабдить господина новым копьем. К слову сказать, экипирование оруженосца, тоже стоившее немалых денег, было заботой рыцаря, а у крупного феодала таких оруженосцев было несколько (иногда десятки). Кроме того, у каждого рыцаря, помимо боевого коня, должен был быть и ездовой, а учитывая невероятную сложность предстоящего похода, то, конечно, и не один. Наконец, немалых средств стоили и доспехи: кольчуга, простая или двойная (кольца в ней искусно сплетались в два слоя, существовали и тройные кольчуги), или латы, в то время еще не сплошные, а также рыцарский шлем. И все это нужно было брать с запасом, так что вслед за крестоносными армиями двигались огромные обозы с доспехами, оружием и продовольствием.
   Таким образом, снаряжение даже одного рыцаря с обязательным оруженосцем стоило целого состояния, а с учетом ожидаемых огромных трудностей столь небывалого предприятия, суммы на экипировку еще больше возрастали. Но и это было не все. Крупные затраты феодалов были заложены уже в самой сущности феодализма и связанных с ним принципах формирования армии. Каждый землевладелец, владетель феода* должен был за свой счет снарядить и небольшой военный отряд пехотинцев: лучников, пращников, мечников. Они считались слугами рыцаря и официально не являлись воинами (miles) — таковыми числились только рыцари — однако были хорошо вооружены и представляли собой довольно организованную воинскую силу. Количество таких пехотинцев зависело от богатства и знатности феодала: за мелким рыцарем следовало 3-5 вооруженных воинов, владетельного же князя порой сопровождала целая армия в несколько тысяч человек. По подсчетам современных историков, в среднем на одного тяжеловооруженного конного рыцаря приходилось по десять пехотинцев. Впрочем, пехотинцы — название достаточно условное: в походе эти войска также передвигались верхом на лошадях, а при необходимости и в бой могли идти в конном строю.
   Из вышесказанного вполне понятно, насколько велики были расходы феодалов на военные действия. Дальность же похода еще удваивала, а то и утраивала издержки, и впоследствии это стало одной из главных причин падения популярности крестоносного движения. Даже сверхудачный первый поход вряд ли окупил все материальные затраты организаторов, хотя и принес всем огромное духовное удовлетворение. Во всяком случае, становится понятным, почему, скажем, Первый и Второй крестовые походы разделило целых полвека. Однако крестоносное движение в его классическом виде (походы в Святую Землю) просуществовало почти два столетия, принципиально не меняясь. Почему же рыцари продолжали участвовать в походах, несмотря на большие финансовые потери? С религиозными стимулами все, в целом, ясно — они были достаточно серьезными. Второй цементирующей силой крестовых походов стали особые отношения, сложившиеся в феодальном обществе — так называемый п.-кхалитет.
   Как правило, едва упоминается это сло-во, почти у каждого всплывает в памяти фраза: «Вассал моего вассала — не мой иассал.». И действительно, отношения подчиненности низших слоев дворянства высшим носили довольно сложный, если не сказать, запутанный характер. Некий барон мог быть вассалом (подчиненным) графа, который сам был вассалом герцога. Однако, барон герцогу не подчинялся, и герцог должен был сначала приказать графу, а уже тот давал указание барону. Больше того, у барона были и собственные вассалы, ответственные только перед ним. С точки зрения привычной для нас армейской дисциплины — очевидная нелепица: армия в такой ситуации становится трудноуправляемой. Еще хорошо, если во главе армии один командующий, связанный с вооруженным рыцарством цепочкой вассальных отношений. А если во главе войска несколько высших князей? А ведь именно так было в ходе большинства крестовых походов, в том числе и Первого, и это впоследствии сыграло важную роль в серьезных поражениях крестоносцев, о чем будет подробно рассказано в дальнейшем. И все же, несмотря на все свои минусы, вассалитет действительно долгое время обеспечивал крестоносное движение притоком все новых и новых «Христовых рыцарей», несмотря на крупные затраты и многочисленные неудачи. Каким же образом?
   Вассальные отношения скреплялись клятвой верности вассала своему господину/ За нарушение клятвы следовали довольно суровые наказания, важнейшим из которых было лишение нарушителя пожалованных ему земель. Кара более чем серьезная, и поэтому вассальная клятва, особенно для мелких феодалов, была важным стимулом для подчинения. Нарушив присягу, они могли потерять все средства к существованию. Для крупных владетелей с большими земельными угодьями это было меньшим сдерживающим фактором — ведь многие из них были связаны вассальными отношениями сразу с несколькими господами. Какой-нибудь герцог мог быть вассалом короля — как герцог, и в то же время владеть графством, пожалованным ему неким маркизом. И король мог обрушить кару на герцога, но ничего не мог сделать с ним как с графом. Эта чрезвычайно замысловатая иерархия веками поддерживала феодальную раздробленность, была и почвой, и топливом для многих дворянских мятежей. Порой вассалитет приводил и к абсолютно парадоксальным ситуациям. Так, например, английский король Эдуард III, будучи верховным сувереном у себя на родине, одновременно являлся вассалом французской короны как герцог Аквитании — территории на юго-западе Франции. Пока англо-французские отношения были мирными, эта ситуация могла бы вызвать только улыбку, но когда вспыхнула Столетняя война между Англией и Францией, аквитанским дворянам стало не до смеха. Ведь теперь, чтобы не нарушить клятву верности, они должны были воевать со своими соотечественниками на стороне чужеземцев! Вот таковы были парадоксы феодализма.
   Вернемся, однако, к крестовому походу. Феодал объявлял о своем стремлении отправиться в вооруженное паломничество в Святую Землю, принимая крест. Само принятие креста считалось делом сугубо личным, так сказать, движением души. Но вассалитет, вошедший в дворянскую плоть и кровь, и здесь оказывал сильнейшее воздействие. Если герцог или граф принимал крест, большинство вассалов тут же следовало его примеру — из чувства долга или опасаясь немилости. В этом отношении весьма интересно свидетельство Жана де Жуанвиля, записавшего разговор двух рыцарей накануне Восьмого крестового похода. На вопрос собеседника, нужно ли им отправляться в поход, второй рыцарь заметил: «Если мы не примем крест, мы потеряем благосклонность короля; если же мы примем крест, мы потеряем благосклонность Господа Бога, поскольку сделано это будет не для Него, а только из-за боязни огорчить короля». Как же в этом случае поступили рыцари? Правильно, отправились в поход.
   Само собой, чем ниже стоял сеньор на феодальной иерархической лестнице, тем меньшим влиянием он пользовался, однако суть дела от этого не менялась. Существует бесчисленное количество свидетельств о том, как тот или иной епископ, барон или другой сеньор принимал крест — и немедленно то же делали его домочадцы и вассалы. Такая практика сложилась уже перед Первым крестовым походом. Его серьезной особенностью было лишь то, что в нем не принял участия ни один из суверенных христианских государей*, что в более позднее время стало почти правилом. И Первый крестовый поход уникален не только своим размахом, небывалым энтузиазмом крестоносцев и завершившим его грандиозным успехом. Он оказался единственным в своем роде, лишенным хотя бы какого-либо элемента единоначалия, соединив в одном войске нескольких совершенно независимых феодальных князей. Кто же были они — вожди Первого крестового похода, и кого они повели за собой?
   Еще на Клермонском соборе Урбан II определил дату выступления в поход — 15 августа 1096 года — и место общего сбора крестоносного воинства — Константинополь. Путь к столице греческой империи каждый руководитель отряда был волен выбирать себе сам. Однако уже в процессе подготовки сформировалось четыре основных центра сбора рыцарских ополчений. Это были: Северная Франция (позднее к се-псрофранцузскому примкнуло фландрское войско);
   Лотарингия — территория со смешанным франко-германским населением; Южная Франция, т. е. Лангедок и Прованс — в то время практически независимая от французской короны, и населенная преимущественно провансальцами — народом, так и не ставшим нацией, однако в XI веке четко отделявшим себя от французов, а по языку и культуре близким к итальянцам; Южная Италия — территория, незадолго до этого завоеванная норманнами во главе с Робертом Гвискаром. У каждого из ополчений были свои руководители, у каждого лидера — свои интересы и амбиции.
   Самым пестрым по составу и количеству независимых вождей было Северное войско. Во главе собственно французских феодалов стояли граф Гуго де Вер-мандуа и Стефан, граф Блуаский и Шартрский. Первый из них был, пожалуй, самым знатным из всех участников Первого крестового похода, поскольку был родным братом французского короля Филиппа I. Вполне вероятно, что поначалу он предполагал возглавить нею Северную армию; однако ни его личные качества, mi реальные возможности (а богатством он уступал тому же графу Стефану) не позволили ему этого сде-лать. Обиженный граф решил отколоться и отправился с небольшой дружиной в Константинополь морским путем. Увы, ему не слишком повезло. Корабль, на котором плыл Гуго де Вермандуа, потерпел крушение у берегов Греции; сам граф спасся только чудом и в результате прибыл в византийскую столицу лишь с небольшим отрядом рыцарей и почти без средств к существованию.' Впоследствии он играл в походе самую минимальную роль.
   Стефан, граф Шартра, Блуа и Труа, в истории Первого похода фигурирует то как Стефан Блуаский, in как Стефан Шартрский. Чтобы не вносить путаницу, остановимся на первом названии. Так вот, Стефан Г>луаский пользовался вначале довольно большим авторитетом. Он был одним из самых богатых людей своего времени — в частности, его земельные владения превышали домен* самого короля Франции, а количество принадлежащих ему замков сравнивали с шелом дней в году. Кроме того, Стефан заметно выделялся среди других руководителей похода, людей малограмотных, а порой и вовсе неграмотных, своей высокой по тем временам образованностью. Он был весьма начитан, владел началами риторики*, а потому неудивительно, что вскоре на совете вождей Северного ополчения Стефан был избран в его председатели, и одно время его даже прочили в военные руководители всего похода. Но уже после выступления в поход выяснилось, что Стефан, будучи всем хорош, богат и образован, несколько... трусоват. Его военная карьера стремительно покатилась вниз, а участие в походе завершилось позорным и трусливым бегством из осажденной Анти-охии. Впоследствии Стефан Блуаский искупил свое малодушие героической гибелью в так называемом Арьергардном крестовом походе и этим сохранил уважение потомков.
   Совсем иными, чем Стефан, людьми (но очень схожими между собой) были два других вождя Северной армии, два Роберта — Роберт, герцог Нормандский и Роберт, граф Фландрский. Особенно колоритной фигурой был герцог Нормандский. Выше уже упоминалось о его совершенно залихватском деянии, стоящем на грани фанатизма и идиотизма — отдаче под мизерный залог всех своих огромных владений. Пожалуй, в этом и был весь Роберт Нормандский. Увлекающийся и бесстрашный, но безграмотный и не блистающий умом; великолепный рыцарь и воин, но совершенно никудышный полководец; старший сын знаменитого Вильгельма Завоевателя, выпустивший из рук английскую корону лишь по собственной безалаберности и лени — что к этому можно добавить? Действительно, Роберт Нормандский и в поход-то пошел, гонясь в первую очередь за рыцарской славой, а позже его непредсказуемые поступки на поле боя то спасали крестоносцев, то ставили их на грань поражения. Иное дело его войско, состоявшее из нормандских рыцарей, потомков свирепых викингов — вероятно, лучших воинов своего времени. К Роберту примкнуло немало и английских рыцарей, которые, впрочем, англичанами были только по названию, являясь теми же нормандцами, ведь норманнское завоевание Англии состоялось лишь за трид-цать лет до этого, и все английское войско составляли сами завоеватели и их сыновья.
   Роберт Фландрский был таким же бесстрашным ру-o.'iкой, как и его нормандский тезка. Позже историки Первого похода называли его «мечом и копьем христиан». Прекрасный солдат, он, по выражению Эдуарда Гиббона, «иногда позабывал об обязанностях генерала». В общем, второе издание Нормандца, только «ростом пониже и мошной пожиже». Войско его также уступало нормандскому и в количественном, и в качественном отношении.
   Несколько иным, чем в Северной армии, было положение в других частях Великого крестоносного воинства (выражение того времени). Отличие состояло, главным образом, в том, что во главе каждого из трех остальных рыцарских ополчений оказался авторитетный вождь, сумевший подчинить себе анархическую рыцарскую вольницу. Одним из таких полководцев был Готфрид (Годфруа) Бульонский.
   Как и многие его соратники, Готфрид владел сразу несколькими титулами. Граф Бульонский по отцу, он ПО наследству от своего дяди по матери и благодаря личному расположению императора Генриха IV получил герцогство Нижней Лотарингии (на территории со-иременной Бельгии и, частично, Франции и Германии, С преимущественно-франкоязычным населением). Это сразу поставило его в ряды крупнейших и богатейших феодалов того времени, поскольку Нижняя Лотарингия была одной из самых густонаселенных и экономически развитых областей Европы. Она непосредственно граничила с владениями графа Фландрского, но Готфрид Ьульонский предпочел действовать самостоятельно — ио.чможно, из религиозных побуждений (его войско было единственным, выступившим в точно назначенный паном срок), а может быть, опасаясь конкуренции. По-лдпсйшие летописцы сделали из Готфрида Бульонского гл а иного героя Первого крестового похода (каковым он и действительности не был), этакого «рыцаря без стра-М и упрека», и до сих пор историкам трудно определить, где кончается правда и начинается легенда о Готфриде. Впрочем, можно с большой долей уверенности говорить, что для лотарингского герцога гораздо большее значение, чем для его товарищей, имели религиозные стимулы. Он пошел в поход не за рыцарской славой, как Роберт Нормандский — она и без того никем не ставилась под сомнение; не с целью добыть себе княжество на Востоке, как Боэмунд Тарентский — к чему оно было владельцу одной из богатейших земель Европы; похоже, он был единственным из лидеров крестоносцев, кто с гордостью мог носить звание «Христова воина». Нельзя, конечно, сказать, что Готф-рид был лишен честолюбия или не стремился к овладению богатствами, но эти желания у него все же были выражены не так явно, как у других крестоносцев.
   Стоит упомянуть и о двух братьях Готфрида Буль-онского, также участниках этого похода. Впрочем, старший, Евстафий, ничем особенным себя в походе не проявил, все время оставаясь в тени своего могущественного брата. Младший же, Балдуин, оказался одним из героев «святого странствования» и показал себя талантливым полководцем и абсолютно беспринципным политиком. Впоследствии именно он стал первым официальным королем Иерусалимского королевства.
   Обратимся теперь на юг Франции, где на благодатных землях Лангедока и Прованса собиралась третья армия крестоносцев. Ее безоговорочным вождем был Раймунд Тулузский. Даже среди целого созвездия герцогов и графов, участников Первого похода, он выделялся своим колоссальным по тому времени богатством. Достаточно перечислить титулы этого уже пожилого — к началу похода ему перевалило за шестьдесят — искателя приключений. Раймунд, граф Сен-Жилль, граф Тулузский, герцог Нарбоннский, маркграф Прованский, был, возможно, в те годы самым богатым человеком Европы, не исключая английского и французского королей и даже, может быть, германского императора. Уже с самого начала похода Раймунд Тулузский стал претендовать на место верховного военачальника. Порукой тому были и его баснословное богатство, и то, что он командовал самым крупным из всех ополчений, и, уж конечно, его испытанное благочестие. Граф Ту-лузский действительно был истово верующим католиком и, единственный-из вождей похода, уже сражался С мусульманами в соседствующей с ним Испании. К тому же, он самым первым из крупных феодалов принял крест, сразу после Клермонской речи. Казалось ом, ему самой судьбой предназначено было стать пред-иодптелем всего «Христова воинства», ведь и в свои шестьдесят он отличался крепким телосложением и ;|.|||||дпым здоровьем. Однако честолюбивым замыслам Раймунда Тулузского не суждено было воплотиться в ЖИЗНЬ, Все его плюсы с лихвой перекрывались его же минусами. Заносчивый и упрямый, честолюбивый сверх Всякой меры, он быстро перессорился почти со всеми лидерами крестоносцев, а его полководческий дар, как быстро выяснилось, оказался близок к нулю. Религиозное рвение, возможно, и не показное, увы, заметно уступало его жадности. Он с самого начала сделал своей главной целью завоевание крупного и богатого княжества. И прежде всего он зарился на Антиохию — один из богатейших городов Востока, столицу древних эллинистических царей. Его непомерная алчность вызвала сильное противодействие у других князей — как тех, кто рвался в бой за святую веру, так и еще больше у тех, кто сам рассчитывал на хорошую поживу в походе. В конце концов, Раймунду Тулузскому пришлось довольствоваться руководством только своими подданными.
   Между тем войско его, хотя и находилось под единым командованием, оказалось далеко не самой боеспособной частью крестоносных армий. Несмотря на долгую подготовку — а граф Тулузский, хотя и принял крест раньше всех, в путь отправился последним — его отряды в боевом отношении оставляли желать много лучшего. Тому было несколько причин. Одной из них была сама величина армии — вместе с примкнувшей к ней беднотой она составляла около ста тысяч человек. Удерживать такую орду в рамках воинской дисциплины было делом чрезвычайно трудным. Положение еще усугублялось тем, что войско набиралось в землях, сильно отличающихся друг от друга по языку и по культуре. Отряды испанских авантюристов соседствовали с когортами дворян Лангедока — самой боеспособной частью войска, а к провансальским полкам, сравнительно неплохо обеспеченным и вооруженным, при переходе через Ломбардию примкнули многотысячные толпы мелких итальянских дворян и простолюдинов, больше напоминавшие оборванцев времен весеннего похода бедноты. Не на высоте была и боевая подготовка Южного ополчения — Южная Франция славилась своими ремесленниками и торговцами, но никак не воинами, как, например, Нормандия. Слабая дисциплина и невысокие боевые качества армии Рай-мунда Тулузского еще не раз скажутся позже, хотя до роковых последствий дело и не дойдет.
   Следует упомянуть и еще об одной живописной фигуре, сопровождавшей со своим отрядом армию графа Тулузского. Это Адемар де Пюи, епископ Монтейльс-кий — номинальный глава похода, назначенный на этот пост самим Урбаном II. Он принадлежал к боковой ветви знаменитого рода графов Валентинуа, рода, восходящего чуть ли не к Карлу Великому. Несмотря на СВОЙ духовный сан, он был отличным воином и, по словам хрониста, «ловок в седле». Как священнослужитель он не имел права проливать кровь, а потому в бою обычно пользовался окованной дубиной, владел которой пре-иосходно. Поскольку численность его собственного вой-ска была ничтожна, епископ Адемар и не претендовал на военное руководство, но дипломатические способности и неплохой ораторский дар часто делали его посредником в многочисленных спорах горячих крестоносных вождей. Как духовный глава похода, епископ Монтейльский оказался на высоте.
   Теперь остается, наконец, кинуть взгляд на Южную Италию, где под руководством Боэмунда Тарентского формировалась последняя, самая малочисленная из крестоносных армий. Боэмунд, князь маленького княжества Тарентского, был, пожалуй, самым ярким персонажем действа, именуемого Первым крестовым походом. К моменту похода князю Тарентскому было уже около сорока лет, за его плечами были многолетние войны с Византией; десятки походов и сражений. Но казалось, >то никак не отразилось на его облике. Он был строен и гибок, как юноша, несмотря на огромный рост; лицо дышало здоровьем и силой. Анна Комнина, дочь византийского императора, оставила нам замечательный по сиоей выразительности портрет этого старинного врага Империи: «Не было подобного Боэмунду варвара или мишна во всей ромейской земле — вид его вызывал иосхищение, а слухи о нем — ужас. ...Он был такого большого роста, что почти на локоть возвышался над самыми высокими людьми, живот подтянут, бока и плечи широкие, грудь обширная, руки сильные. Его тело не <>ыло тощим, но и не имело лишней плоти, а обладало совершенными пропорциями... У него были могучие руки, пи'рдая походка, крепкая шея и спина. По всему телу его кожа была молочно-белой, но на лице белизна окрашивалась румянцем. Волосы у него были светлые и не ниспадали, как у других варваров, на спину — его голова не поросла буйно волосами, а была острижена до ушей. Была его борода рыжей или другого цвета, я сказать не могу, ибо бритва прошлась по подбородку Боэмунда лучше любой извести. ...Его голубые глаза выражали волю и достоинство. ...В этом муже было что-то приятное, но оно перебивалось общим впечатлением чего-то страшного. Весь облик Боэмунда был суров и звероподобен — таким он казался благодаря своей величине и взору, и, думается мне, его смех был для других рычанием зверя. Таковы были душа и тело Боэмунда: гнев и любовь поднимались в его сердце, и обе страсти влекли его к битве. У него был изворотливый и коварный ум, прибегающий ко всевозможным уловкам. Речь Боэмунда была точной, а ответы он давал совершенно неоспоримые. Обладая такими качествами, этот человек лишь одному императору уступал по своей судьбе, красноречию и другим дарам природы».
   Боэмунд Тарентский действительно резко выделялся на фоне других крестоносных вождей. Он был старшим сыном от первого брака знаменитого норманнского вождя Роберта Гвискара, завоевателя Южной Италии и основателя норманнского государства на итальянской земле. Боэмунд сопутствовал отцу в его завоевательных походах, долгое время сам командовал войсками, сражающимися против Византии в горах Эпира и Македонии. Однако Роберт Гвискар, поддавшись на уговоры своей второй жены — принцессы из знатного итальянского рода — оставил почти все свои владения младшему сыну Роджеру, вместе с герцогским титулом. Боэмунду достался лишь город Тарент с окрестностями и громкий, но не подкрепленный богатствами титул князя. Обделенный наследник смирился с волей отца, но с этих пор ничего не желал так сильно, как добыть для себя земельные владения, власть и доходы не меньшие, чем у его удачливого сводного брата.
   Многолетние войны с Византией явились для Бо>мупда отличной школой. Он стал великолепным зна-гоком военного дела, не стесняясь учиться этому у ■ ионх врагов — наследников славы победоносного Рима. А хорошее знакомство с изощренными хитросплетениями византийской политики, помноженное на его собственные таланты, резко выделяло его из сре-цы сиропейских феодальных властителей того времени -~ как правило, необразованных и обладающих несьма узким кругозором. Даже внешне он больше походил на византийца, чем на католического воина — он брился и стригся, сильно отличаясь этим от боро-п.ггмх и длинноволосых крестоносных вождей. Ясное понимание политической ситуации и всех трудностей похода, четкое осознание своих собственных целей гякже возвышали его над соратниками. Блестящий полководец, умный, хитрый и коварный политик, он, ПО словам Анны Комниной, «хитростью и отвагой... превышал всех прочих латинских князей настолько же, насколько уступал им богатством и численностью СВОИХ  ВОЙСК».
   Армия Боэмунда действительно была невелика — и количественном отношении она в четыре-пять раз уступала ополчениям Раймунда Тулузского или Готф-рида Бульонского. Но по своим боевым качествам Отряды тарентского князя, безусловно, были лучшими I крестоносном воинстве. Это было, в том числе, и i.u-лугой самого Боэмунда, отказавшегося брать с собой многочисленные толпы плохо вооруженной бедноты, Также рвущейся в поход. Соотношение рыцарской Конницы и пехоты в армии Боэмунда Тарентского не м|н'нышало один к трем, что выгодно отличало ее от /фугнх католических армий, перенасыщенных неповоротливой, недисциплинированной и небоеспособной пехотой. Очень важно было и то, что большинство его рЙЦарёй были норманнами (правильнее, конечно, «нор-м.щдцами», но пусть останется устоявшийся термин), ю сеть прирожденными воинами, к тому же имевшими многолетнюю практику войны с Византийской империей. Потомки викингов, державших в страхе всю Европу! потомки тех бойцов, что совсем недавно завоевали Англию и Италию, они, вместе со своим талантливым предводителем, по существу, составили ядро крестоносного войска и, несмотря на свою малочисленность, сыграли огромную роль в успехе Первого крестового похода.
   Таковы были вожди и таковы были армии, которые осенью 1096 года двинулись по дорогам Европы, с тем, чтобы соединиться в Константинополе и начать свой великий поход за освобождение Гроба Господня.

 

Глава 7. Крестоносцы в Византийской империи
 

   Раньше всех крестоносных вождей в «путь по стезе Господней» двинулся герцог Нижней Лотарингии Готфрид Бульонский, имевший под своим началом около десяти тысяч конных воинов — рыцарей и оруженос-1ЦЧ1 — и до восьмидесяти тысяч пехоты. Ополчения его собирались близ берегов Рейна, и потому выбор пути п.ли Готфрида был ясен: он остановился на сухопутном варианте, кровавом и печальном пути похода бедноты. Но лотарингский герцог оказался вполне на высоте положения; он учел грустный опыт своих предшественников и перед вступлением в Венгрию заключил с венгерским королем Коломаном договор о взаимном ненападении, благодаря чему почти без потерь прошел м Венгрию, и Болгарию. Лишь во Фракии, уже в преддверии византийской столицы, он разрешил своей армии грабежи — либо вследствие того, что у войска кончались припасы, либо для того, чтобы показать Алексею I Комнину свою силу. Позднейшая легенда о том, что своим приказом грабить Готфрид мстил императору за арест и заключение Гуго де Вермандуа, едва ли имеет под собой реальную почву. Брат французского короля был принят Алексеем весьма торжественно, был обласкан и одарен, ведь на графа Вермандуа хитроумный Комнин возлагал немалые надежды.
   II здесь надо четко представить себе то положение, и котором оказался властелин некогда могучей, а ныне только-только начавшей восстанавливать свои силы Византийской державы. Когда 23 декабря 1096 года Алек-I'ii I со стен своей столицы смотрел на подходящие к великому Константинову граду полчища лотарингцев, то уже очень хорошо знал, что это только начало. Ведь еще осенью император получил донесения о том, что «весь Запад, все варварские народы, живущие от Адриатического моря до Геркулесовых Столпов»* двинулись на Восток. А это представляло для империи огромную проблему.
   В самом деле, когда послы византийского базилевса на соборе в Пьяченце просили папу римского о помощи против сельджуков, едва ли Алексей I мог представить себе, какую людскую лавину сорвет со своих мест обращение Урбана II. Поистине, по словам современника, «Запад опрокинулся на Восток». Рассчитывая получить от католической Европы небольшую вспомогательную армию в десять-двадцать, от силы в пятьдесят тысяч человек, Комнин уже в лице лотарингского ополчения столкнулся с военной силой, которая, если не своей боеспособностью, то хотя бы числом, могла сравниться со всей византийской армией. Что же будет, когда к Константинополю подойдут все крестоносные отряды? Не отступит ли далекая неясная цель — Иерусалим — перед возможностью захватить богатейший из городов Европы? Алчность франков была Алексею хорошо известна; уже первые действия крестоносцев, начиная с похода бедноты, вполне ее доказывали.
   В то же время Алексей Комнин ни в коей мере не хотел отказываться от тех небывалых возможностей, которые ему предоставили фанатизм и рыцарское рвение «латинских варваров»**. Ведь если бы удалось хоть в малой степени подчинить себе эти неисчислимые орды, византиец смог бы чужими руками, почти не прикладывая собственных усилий, разгромить своих главных врагов — сельджуков и вернуть империи территории, утраченные после катастрофы при Манцикерте. Да, для iToro империи и императору нужно было «пройти по лезвию бритвы». И сейчас судьба византийской держаны, причем на века вперед, оказалась в руках первого из великих Комнинов.
   История в очередной раз очутилась на распутье. Перед императором открылось разом несколько дорог: он мог со всей своей военной силой примкнуть к крестоносцам и, уже благодаря тому, что его войско пре-носходило по боевой мощи каждое из отдельных крестоносных ополчений, стать фактическим руководителем похода. Он мог также, умыв руки, как можно быстрее спровадить за Босфор бесчисленные толпы алчных ■ шантюристов и ожидать, когда две противостоящие силы ослабят друг друга. Но Алексей I выбрал третий путь и тем самым... задал невероятно сложную головоломку сотням историков, занятых исследованием этой >похи. Научные споры о том, какое решение Комнина было бы лучшим для Византии, не прекращаются и по сей день. Для одних историков действия императора представляются роковыми, приведшими к фатальному /(..ли Византии Четвертому крестовому походу, а затем и к гибели некогда великой державы под ударами турок. Другие считают их наилучшими, позволившими Византии еще около ста лет оставаться самым сильным и оогатым государством христианского мира. Что же представлял собой этот «третий путь» Алексея Комни-ii.i, что он мог принести Византии, и кто же, наконец, прав в этом затянувшемся споре?
   Базилевс «империи ромеев»* решил связать всех вождей похода, от крупнейших, вроде Готфрида, до мелких баронов и рыцарей, вассальной присягой на верность византийскому императору. В случае принесения крестоносцами такой присяги, Алексей сразу становился с-сли не фактическим, то юридическим вождем похо-/i.'i. Более того, это означало, что все земли, которые удастся завоевать крестоносцам, подпадали под верховную власть императора как суверена, а будущие завоеватели изначально получали эти территории как лен*, то есть феодальное пожалованное владение. Таким образом, византийский император, не принимая непосредственного участия в крестовом походе, получал от него наибольшие выгоды. Идея была, безусловно, блестящей, но в ней имелось два огромных подводных камня. Первый: удастся ли принудить чрезвычайно самолюбивых и непокорных католических князей дать такую присягу? И второй, тесно связанный с первым: удастся ли заставить их соблюдать данную ими клятву? Забегая вперед, скажем, что с первой проблемой Алексей справился блестяще (подробнее об этом ниже), но для решения второй у него просто не хватило сил. Времена Константина и Юстиниана остались далеко в прошлом, и реальные возможности «империи греков и римлян» были для этого слишком малы.
   И все же, оценивая с высоты прошедших столетий этот шаг Алексея Комнина, нельзя не признать его великолепным и, по существу, единственно реалистичным. В самом деле, если бы Алексей со всей своей армией принял участие в крестовом походе, что бы это ему дало? Да, его армия была сильнее каждого из крестоносных ополчений, но, соединенные вместе, католические войска значительно ее превосходили. Идти в поход с людьми, до этого не раз и не два показавшими себя врагами Византии, поставить на карту не только судьбу своей армии, но и самое существование Империи — мог ли пойти на это Алексей I? Разумеется, нет, если он дорожил своей короной и своей страной. К этому добавлялся и еще один важный и абсолютно неприемлемый для византийцев фактор. Участие императора и имперской армии в походе, затеянном главой католической церкви, ставило их в подчиненное положение по отношению к римскому папе, а с этим никогда бы не согласилась православная церковь. Таким  образом,  ни  в  военно-политическом,  ни  в идеологическом плане, решение такого рода становилось невозможным.
   Мог император действовать и в совершенно противоположном направлении — переправить крестоносцев в Азию и выжидать, чем кончится дело. Это был действительно возможный вариант — в конце концов, именно так и поступил Алексей с участниками кресто-1ОГО похода бедноты, а значит, действия подобного рода изначально принимались им во внимание. Однако в случае с главным войском крестоносцев этот мудрый политик поступил иначе и был, безусловно, прав. Ведь В такой ситуации,, если бы войско крестоносцев одер-/к;ию победу (а чтобы предположить, что будет именно (РВК, имелись веские основания), Византийская империя получила бы на своих границах не менее сильного врага, чем мусульманские эмиры. Больше того, ситуация для империи еще ухудшилась бы, ибо одно дело иметь двух рамных противников, неспособных сговориться из-за религиозных разногласий, и совсем другое — оказаться в полном католическом окружении, с постоянной опасностью войны на два фронта. Так что можно констатировать, что и этот путь был для византийской стороны неприемлем, а это значит, что попытка Алексея I была стратегически абсолютно верной, а все позднейшие споры о ее целесообразности стоит признать достаточно надуманными, опирающимися на анализ событий гораздо более поздних, а не на реальную историческую обстановку того времени.
   А обстановка эта требовала от Алексея Комнина весьма решительных действий, если он хотел добиться осуществления своих планов. Стремясь хотя бы номинально подчинить крестоносцев, базилевс обязан был учитывать и такой важный фактор, как время. Поскольку он ни при каких обстоятельствах не мог допустить соединения крестоносных армий под стенами своей столицы — это могло поставить всю державу на грань гибели, — император должен был действовать быстро и без колебаний.
   Искушенному византийскому политику сильно помогла не раз уже упоминавшаяся разобщенность крестоносных вождей. Уроки древнего Рима, в основу политики которого был положен принцип «разделяй и властвуй», были хорошо усвоены этим потомком римской славы. Используя все доступные ему меры воздействия — от запугивания до банального подкупа, он приступил к осуществлению своих планов сразу же, как только первый из лидеров крестоносцев — Гуго де Вермандуа '— оказался в его руках. Надо сказать, что с этим французским принцем крови Алексею I повезло. Тот, потеряв большую часть войска в морских бурях у греческих берегов, фактически стал пленником императора и в этой ситуации .оказался не на высоте. Достаточно было Комнину сначала слегка нажать на высокородного принца, а затем ослепить его блеском и богатствами своего двора, как тот согласился со всеми доводами опытного в интригах политика и в торжественной обстановке принес ему клятву верности.
   Совсем иначе обстояло дело с другой крупной фигурой крестового похода — Готфридом Бульонским, поиска которого незадолго до Рождества 1096 года пришли под стены Константинополя и расположились лагерем на противоположном от города берегу залива Золотой Рог.
   Готфрид Бульонский оказался куда более крепким орешком, чем тщеславный французский принц. На тре-гювание византийского императора принести клятву мерности Готфрид ответил решительным отказом, моти-иируя это тем, что, приняв крест, он посвятил себя только Богу, и его единственной целью является освобождение Гроба Господня. Никаких иных обязательств он на себя не возьмет, тем более, что уже связан присягой с германским императором, а встречаться с ба-шлевсом ромеев не будет до подхода всего Христова шжнетва. Это, конечно, никак не могло устроить Алексея I, и завязались долгие и бесплодные переговоры. Не раз и не два лодки с посланцами Комнина переплывали Золотой Рог, везя новые и каждый раз все (юлее заманчивые предложения. Бесполезно, Готфрид был тверд как скала (а может быть, упрям как бык). Император бросил на чашу весов свою козырную карту — в один из дней перед неуступчивым лотарингцем предстал Гуго де Вермандуа и стал умолять того согласиться с требованиями византийца. Ответ владель-11,,-1 Бульонского замка едва ли пришелся по вкусу честолюбивому принцу: «Ты, сын короля, стал рабом и хочешь из меня также сделать раба?» Сконфуженный 1 уго убрался восвояси.
   Между тем, в напрасных словопрениях уходило время. Положение резко обострилось в начале апреля 1097 года, когда Алексей I получил тревожное сообщение о ТОМ', что к Константинополю приближаются войска Бо-)мунда Тарентского, старинного недруга Византии. Ситуация накалялась еще и потому, что незадолго до пого Комнин узнал о секретных переговорах Боэмунда С Готфридом. Норманнский князь, недолго думая, предложил лотарингскому герцогу взять штурмом Константинополь и поделить между собой византийские земли и богатства. К чести Готфрида Бульонского, он отка-шлся от заманчивого предложения неистового норманна, сказав ему буквально то же, что перед тем императору: его миссия — освобождение Гроба Господня, и точка. Но поднаторевший в интригах византиец не без оснований опасался, что такая похвальная твердость лотарингца может дать трещину с подходом войск союзника, тем более, что и отношение крестоносцев Гот-фрида к Византии за последние месяцы значительно ухудшилось. Допустить соединение двух крестоносных армий было для империи смерти подобно, и решительный константинопольский базилевс приступил к самым энергичным действиям.
   В один далеко не прекрасный день лотарингские крестоносцы обнаружили, что подвоз в их лагерь хлеба, рыбы, вина, а также овса для лошадей, до этого осуществлявшийся по приказу византийского двора, полностью прекращен. Воины Готфрида, давно уничтожившие собственные запасы, подняли ропот. Герцог, до крайности взбешенный неприкрытым нажимом, вывел из лагеря своих рыцарей и повел их на штурм ворот, ведущих к Влахернскому дворцу базилевса. Но здесь крестоносцев уже ждали, и зарвавшиеся католические вояки получили решительный отпор. Под натиском императорской гвардии рыцари вновь отступили в лагерь, который был немедленно оцеплен печенежской конницей — союзницей императора. Крестоносцы попытались отогнать печенегов, но под ливнем стрел вынуждены были отступить. Тут уже и твердолобому Готфриду стало ясно — присягу придется принимать, если он не хочет погубить свое войско. Через несколько дней несговорчивый герцог в присутствии виднейших византийских вельмож принес торжественную вассальную клятву, после чего сам был одарен многочисленными подарками, а его войско в мгновение ока переправлено на азиатский берег Босфора. Козыри императора оказались выше.
   Боэмунд Тарентский, до которого тоже доходили слухи о неурядицах между базилевсом и лотарингцами, очень хотел успеть встретиться с Готфридом Бульонс-ким до принесения тем присяги. Он даже оставил свое медленное тянущееся воинство, и с десятком наиболее приближенных рыцарей бросился к Константинополю. 11 опоздал всего на один день — лотарингцы были уже в Азии. Но этот изворотливый и талантливый политик умел проигрывать, а порой и превращать поражения в победы. Ромейский базилевс и норманнский князь — ОДИН византиец по крови, другой по духу — были действительно достойны друг друга. Боэмунд сделал вид, ЧТО единственная цель его столь спешного приезда — приветствовать великого императора. Алексей с опаской ожидал своего старинного врага, но тарентский князь уже при первой встрече провозгласил себя вернейшим союзником империи. Едва ли он сумел обмануть тертого византийского интригана, но своей цели /юбилея — император, пораженный сверх всякой меры, Одарил своего друга-врага богатейшими подарками, что для Боэмунда, самого бедного из латинских князей, было отнюдь не лишним.
   Сохранился интересный рассказ о том, как Боэмун-м приняли в Константинополе. После встречи с Алексеем Комнином сыну Роберта Гвискара отвели апартаменты, едва ли не самые роскошные во дворце, и окружили поистине царской пышностью. Однажды, когда он проходил по дворцовой галерее, за одной из незатворенных дверей (разумеется, совсем не случайно оставленной открытой) его глазам предстала комната, которая была завалена до потолка разбросанными в кажущемся беспорядке грудами золота и серебра, шелковыми тканями и драгоценными камнями, многими изящными и дорогими предметами роскоши. «Какие завоевания, — воскликнул честолюбивый, но бедный норманнский князь — могут считаться невозможными при обладании такими сокровищами!» — «Все эти сокровища принадлежат Вам», — неожиданно изрек сопровождавший его грек, и Боэмунд, после небольшого колебания, согласился принять столь великолепный подарок.
   Этот бесхитростный рассказ средневекового хрониста, наивно повторенный Эдуардом Гиббоном в своем монументальном труде, как нельзя лучше характеризует Боэмунда Тарентского. Не удалась задуманная им операция по совместным антивизантийским действиям — что ж, превратимся в лучшего друга империи, благо, слова остаются словами. Нужно дать присягу на верность императору? Да ради Бога, подчиняться великому базилевсу ромеев — хрустальная мечта моего детства. Нужно уговорить других вождей — я к вашим услугам, господа. Да, достойный соперник в интригах достался Алексею Комнину.
   Безусловно, норманнский князь ни минуты не думал о соблюдении клятвы верности. Время еще покажет, кто останется на коне, а пока расчетливый ум норманна уже прикинул все выгоды хороших отношений с византийским двором. Ведь кроме многочисленных подарков лично ему, император снабжает необходимыми запасами провианта его войско. И разве в далеком и трудном походе будут лишними греческие проводники, хорошо знающие местность? Поэтому Боэмунд Тарентский с легким сердцем приносит присягу императору, а его войско незамедлительно переправляется через Босфор.
   Перил ли Алексей I своему старинному недругу? Конечно же, нет. Но в данный момент для него было крайне важно связать Боэмунда хотя бы формальной присягой, ведь к Константинополю непрерывно прибы-иали все новые и новые отряды крестоносцев, и пример тарентского князя должен был серьезно облегчить переговоры с ними. И до поры до времени это действи-гельно помогало; но, когда в Константинополь прибыл самый богатый и важный из католических князей — Раймунд Тулузский, — нашла коса на камень.
   Богатейший феодал Европы уперся не хуже своего предшественника Готфрида Бульонского. При этом он пыдвигал те же доводы, что и лотарингский герцог: '■питой долг паломничества, освобождение Иерусалима си1 неверных и т. п. Однако его неприятие главного требования византийского престола было все же не только и не столько сугубо религиозным делом. Раймунд Тулузский, уже при отправлении в поход, объя-вил своим ближайшим родственникам, что на родину он, по всей видимости, не вернется. Вторым стремлением этого крупнейшего феодала, не уступавшим для него ПО значимости объявленному духовному подвигу, было желание стать в Святой Земле суверенным государем, обладание королевским титулом стало для Раймунда, по существу, навязчивой идеей, ведь это было един-• гиенное, чем он не обладал. И этот граф, по словам современника., «благочестивый, как монах, и жадный, кпк норманн», категорически отверг притязания кон-паптинопольского базилевса. Это был для него даже не иопрос совести.
   Для Алексея Комнина упрямство тулузского графа было неприятной неожиданностью, но теперь уже делим отнюдь не смертельным — ведь большая часть крестоносного войска к тому времени была переправлена в Азию. Однако дальновидный император хорошо понимал, что клятва Раймунда, претендующего на руководство всем крестовым походом, является вещью Очень важной, в первую очередь, в моральном плане.

 
   Потеряв надежду переубедить провансальца путем переговоров и обещаний, Комнин вновь, как и в случае с Готфридом, принял самые жесткие меры. Однажды его гвардейцы атаковали беспечно расположившихся под стенами столицы крестоносцев Раймунда и вынудили тех отступить и запереться в укрепленном лагере. Казалось бы, очутившись, по сути, в безвыходном положении, граф вынужден будет пойти на уступки. Но не тут-то было. Раймунд вообще закусил удила, отказался от встреч с базилевсом и стал требовать мести за проявленное вероломство.
   В конце концов, помощь Алексею пришла с совершенно неожиданной стороны. Против упрямого Раймунда резко выступил Боэмунд Тарентский. Трудно сказать, шел ли этот демарш норманнского князя от чистого сердца или же находился в общем русле его нарочитой провизантийской политики. Однако, как опытный полководец, Боэмунд понимал, что несговорчивость тулузского графа ухудшает положение самих же крестоносцев. Заканчивалась весна, а воинство все еще стояло на берегах Пропонтиды*. Тарентский князь пообещал государю ромеев, что употребит все свое влияние в среде крестоносных вождей и заставит неподатливого графа уступить.
   Но история эта имела совершенно неожиданное продолжение, в котором с блеском проявила себя пресловутая византийская хитрость. Когда Раймунд узнал о действиях норманна, он буквально впал в неистовство. Граф Сен-Жилль не без основания подозревал Боэмун-да в таких же, как и у него самого, великодержавных амбициях, и поступок тарентского князя заставил его пойти на личную встречу с императором. Раймунд начал разговор в резких тонах. Он нападал на Боэмунда, обвинял его в предательстве, заклинал Алексея I не верить лживому норманну. Но Комнин мягко прервал излияния провансальца, а затем, удалив из комнаты всех свидетелей, в разговоре тет-а-тет признался графу, что с самого начала не доверяет Боэмунду — своему извечному, хитрому и коварному врагу. Он-де, император, на стороне таких прямых и честных вождей, как Готфрид и Раймунд, настоящих христианских ры-и,|рой. Потрясенный Раймунд Тулузский слушал Алек-сои, как не слушают и оракула. Ненависть к общему ii|>;iry сближает, и тулузский граф тут же пообещал, ЧТО даст клятву императору, но не о полном подчинеиии, а лишь в том, что не предпримет ничего против жизни византийского монарха и его чести. Поскольку содержание этого обещания, с помощью хитроумных византийских законоведов, можно было весьма и весьма расширить, Алексей Комнин согласился и на такую усеченную присягу.
   Итак, византийская дипломатия, в конце концов, вышла победительницей в этих состязаниях упрямства, хитрости и жадности. За исключением очень немногих, все рыцари-крестоносцы присягнули императору. Одним из этих немногих оказался племянник Боэмунда, Танкред, впоследствии прославившийся в походе. Этот итальянец по отцу, норманн по матери, алчностью не уступал своему дяде, да и самому Раймунду Тулузско-му. Чтобы избежать присяги на верность базилевсу, он переоделся в крестьянское платье и с несколькими друзьями-норманнами тайком перебрался на азиатский берег Босфора. Впрочем, особых дивидендов эта хитрость ему не принесла, поскольку сам он являлся вассалом Боэмунда, который такую клятву дал.
   Добившись от крестоносных вождей необходимой ему клятвы, Алексей Комнин решил, что для закрепления его победы присяга должна быть повторена всеми мало-мальски значимыми руководителями похода в торжественной обстановке императорского дворца. Церемония проходила в тронном зале, сам император восседал на троне, а рыцари, один за другим, преклонив колено и держа руку на Евангелии, клялись, что признают его верховным сюзереном всех земель, которые они отвоюют у неверных. Здесь произошел забавный эпизод, который хорошо показывает колорит той эпохи. Один французский граф (вероятнее всего, это был граф Роберт Парижский), особенно уязвленный унизительностью присяги (по византийскому обычаю, крестоносцев обязали целовать колено императора), совершил абсолютно бестактную выходку. Воспользовавшись тем, что император встал с тронного кресла, парижский граф тут же сел на его место. Греческие вельможи подняли его и сделали соответствующее внушение, которое поддержали даже крестоносцы, шокированные фортелем француза. В ответ Роберт Парижский произнес фразу, ставшую эталоном высокомерия, тупости и невежества латинских вождей. — «Кто этот неуч, — спросил он, — который сидит в то время, когда такие знаменитые графы и герцоги стоят перед ним?» Инцидент в конце концов замяли, Алексей даже предостерег парижского выскочку от слишком вызывающих действий на поле боя, посоветовав ему не высовываться вперед. Впрочем, предостережение императора прошло у чванливого графа мимо ушей: он был убит в первом же сражении с турками, о чем с удовольствием сообщает Анна Комнина.
   После принятия присяги ничто более не удерживало крестоносцев от начала похода. Но прежде чем они двинулись в свой тысячемильный путь, состоялось последнее действо на не слишком гостеприимной для «Христовых рыцарей» земле Византии — смотр великого крестоносного воинства.
   Смотр состоялся на равнинах Вифинии у азиатских берегов Мраморного моря и стал подлинным апофеозом первого этапа крестового похода. Описание этого события дошло до нас в изложении нескольких разных авторов. Их сведения порой противоречат друг другу, но, тем не менее, представляют значительный интерес, так как позволяют оценить, каково же было общее количество воинствующих пилигримов, отправившихся в Святую Землю, в тот период, когда их численность была максимальной.
   Самая экстравагантная оценка численности крестоносцев принадлежит одному из современников похода, утверждавшему, что «их было как песка в море и звезд на небе». Если же серьезно, то наиболее близкой к истине представляется точка зрения папы Урбана II, объявившего, что в поход двинулось около 300 тысяч вооруженных людей. Капеллан графа Балдуина, брата Готфрида Бульонского, определяет численность крестоносцев, способных носить оружие, в шестьсот тысяч человек, не включая сюда священников, монахов, женщин и детей, сопровождавших войско. Цифра кажется взятой «с потолка» и вызывает очень большие сомнения, особенно если сопоставить ее с другим мифическим числом, приведенным тем же автором — оказывается, общая численность принявших крест достигала шести миллионов человек. Если учесть, что настоящим успехом проповедь крестового похода пользовалась только во Франции и Италии, это мнение восторженного священника представляется абсолютной нелепицей. Большей точности в оценке позволяет достигнуть анализ уже более поздних событий, и он, по-видимому, дает возможность в целом подтвердить суждение Урбана II.
   Следует, однако, отметить, что из трехсот тысяч крестоносцев далеко не все представляли реальную воинскую силу. Уже приводился пример с войском Готфрида Бульонского, почти 9/10 которого составляла пехота, а реальное число хорошо вооруженных людей — конников и пехотинцев — вероятно, не превышало двадцать-тридцать тысяч человек. В других крестоносных ополчениях, скажем, у Боэмунда Тарентского, с этим обстояло получше, но все же, если оценивать качественный состав крестоносных армий, то, по всей вероятности, ядро войска — рыцари, оруженосцы, тяжеловооруженные мечники и копейщики — насчитывало около ста тысяч человек. Некоторую долю оставшейся части крестоносцев составляли подготовленные лучники, но в целом большая часть «Христова воинства» представляла собой плохо вооруженную, в основе своей крестьян-скую массу, примкнувшую к крестовому походу либо из духовных побуждений, либо в результате банального подчинения своему сеньору.
   Довольно любопытна и национальная окраска похода. Летописец называет девятнадцать (!) наций участниками великого европейского деяния. Но затем он начинает перечислять нации: лангедокцы, провансальцы, омернцы, нормандцы, бретонцы, франки — и сразу все становится на свои места. Подавляющую часть крестоносцев составляли жители французских земель или ./поди, говорившие на разных диалектах французского языка. Даже в отрядах лотарингцев и итальянских норманнов Боэмунда франкоязычные воины составляли большинство. Некоторую долю «воинов Христа» составляли испанцы и итальянцы, попадались искатели приключений из далеких Шотландии и Скандинавии, но не они играли первую скрипку. Первый крестовый поход на 4/5 был французским. Это, кстати, вполне объясняет, почему на протяжении всей эпохи крестовых походов крестоносцев на Востоке и в Византии называли франками.
   Весной 1097 года все эти многотысячные толпы франков выступили под стены Никеи — столицы Румского султаната. Первый крестовый поход, «великий путь по стезе Господней», вступил в свою решающую фазу.

 

Глава 8. Путь на восток: от Никеи до Антиохии
 

   Столица румских султанов Никея в то время была крупнейшим городом Малой Азии. Известная еще с античности, она долгое время была оплотом владычества византийских императоров в азиатской части империи. Лишь за двадцать лет до описываемых событий она пала под ударами сельджукских армий принца Сулеймана. Для христиан, особенно православных, имя Никеи было священно: ведь именно в этом городе в IV веке состоялись два церковных вселенских собора, на которых были приняты основополагающие христианские догматы — символ веры (Никейский символ веры и по сей день лежит в основе православия, и русского православия в том числе). Говорят, что император Алексей велел своим слугам ежедневно напоминать ему о судьбе Никеи. Что же касается сильного желания Алексея Комнина вернуть Никею под власть Византии, то, помимо духовных стимулов, не меньшую роль играли и военно-стратегические. Никея была, по существу, ключом к западной части Малой Азии, а также могла служить плацдармом для дальнейших завоеваний и в то же время прикрывать подступы к византийской столице со стороны Азии в случае оборонительной войны. Ни один противник не осмелился бы двинуться к берегам Босфора, оставив у себя в тылу такую мощную крепость.
   А крепость эта в конце XI века была действительно первоклассной. Окруженная мощной шестикилометровой стеной с более чем двумястами башнями (возможно, их число достигало двухсот пятидесяти), она стояла на берегу Асканского озера. Западная стена города поднималась прямо от уреза воды, и враг, задумавший полностью блокировать Никею, должен был бы позабо-гиться и о военном флоте. Именно благодаря этому замечательному географическому положению Никейс-кая крепость долгие столетия стояла неприступной тердыней на пути мусульман. Лишь полная военная и государственная неразбериха, царившая в Византии мосле Манцикертской катастрофы, отдала эту цитадель под власть сельджуков. Словом, задача, стоящая перед крестоносцами, которые с конца апреля, после неподготовленной и неудачной попытки взять крепость с налета, приступили к планомерной осаде Никеи, была необычайно сложной.
   Надо сказать, что вначале крестоносцам повезло. Дело в том, что в Никее в это время не было крупных сельджукских воинских сил, за исключением постоянною гарнизона. Султан Килидж-Арслан, сын Сулейма-ii.i, тот самый, что в 1096 году разгромил крестьянское ополчение, видимо, поверил, что с этой победой неприятности, идущие с Запада, кончились, и вместе с вой-ском ушел на восток, воевать с неподвластными ему сельджукскими эмирами. Так разобщенность мусульманского мира уже в начале похода сыграла на руку крестоносцам; В итоге отряды Готфрида, Боэмунда и спн'рофранцузских князей смогли без помех занять подступы к северной и восточной стенам крепости. На южном направлении должен был действовать Раймунд Тулузский со своими людьми, но он в это время был сильно занят своей склокой с византийским императором. Отсутствие единого командования и недоверие вождей друг к другу (а чем еще можно объяснить то, что крестоносцы не окружили всю крепость сразу, как не позицией Раймунда, не доверявшего друзьям-соперникам) могли дорого обойтись крестоносцам. В середине мая стало известно, что Килидж-Арслан с большой армией спешит на выручку своей столице, и оголенпоеть южного участка стала представлять серьезную угрозу.

 
   Лучше всех это понимал Боэмунд Тарентский — единственный из вождей крестоносцев, сведущий в искусстве осады городов. Понятно поэтому то неистовство, с которым он накинулся на упрямого тулузского графа. И эта ярость Боэмунда, вкупе с подозрительностью Раймунда, все же в последний момент помогли «Христовым рыцарям». 17 мая конница Килидж-Арсла-на, видимо, знавшая от своих разведчиков об отсутствии христианских войск у южной стены города, стала прорываться в Никею именно с этой стороны. Но как раз утром этого дня отряды Раймунда уже заняли свои позиции, и атака сельджуков (тем более, не ожидавших здесь сопротивления) была сорвана. В последующие дни турки потерпели несколько поражений и на других направлениях и, потеряв убитыми и ранеными несколько тысяч человек, вынуждены были отказаться от попыток деблокировать Никею и ограничиться мелкими налетами.
   Однако, судьба Никеи далеко еще не была решена. Стены ее были высоки и крепки, да и у крестоносцев почти не было необходимой осадной техники — ведь в Западной Европе столь мощных крепостей в ту эпоху просто не существовало. По сути, единственным способом заставить Никею сдаться была бы только полная блокада твердыни; проще говоря, взять ее можно было только измором. Но с этим дело обстояло из рук вон плохо. Камнем преткновения для «воинов Христа» стала западная часть города, примыкавшая к озеру. Окружить все огромное озеро войсками крестоносцы не могли, и защитники крепости по воде получали все необходимые припасы. Осада грозила затянуться на неопределенный срок, а тем временем Килидж-Арслан начал собирать большое войско в долинах Анатолии. Затягивание осады грозило неудачей всему походу. Никею нужно было взять до подхода главных сил сельджуков. И здесь на помощь крестоносцам пришла Византия. Алексей Комнин лучше всех понимал, что неудача под Никеей сломает все его далеко идущие планы, а занятая им вначале выжидательная позиция становится опасной и для самой Империи. И тогда по приказу императора к озеру было перенесено на руках и спущено на воду несколько десятков небольших военных кораблей. Так Никея оказалась блокированной и с моря, и с суши.
   С середины июня руководителям гарнизона в Никее стало ясно, что город обречен. Помимо всего прочего, в условиях начавшегося голода обострились отношения с гражданским населением, в большинстве своем греками-христианами. Только общий страх перед жестокими варварами-франками еще удерживал народ в повиновении. А вечером 19 июня до сельджукских полководцев в Никее дошла страшная весть: на следующий день намечен общий штурм города. А что творили крестоносцы в городах даже дружественной им Византии, было вождям никейского гарнизона хорошо известно. Фактически, город был обречен на поругание и гибель.
   Но если этого боялись сельджукские военачальники, то разрушение города никак не вписывалось и в планы хитроумного византийского базилевса. Священный город империи с тысячелетней историей не должен был достаться крестоносцам. И Алексей Комнин решил разыграть свою собственную карту. Поздно вечером 19 июня перед сельджукскими командирами, оборонявшими Никею, предстал греческий офицер, начальник одного из двух небольших византийских отрядов, также принимавших участие в осаде. Офицер подтвердил им, что штурм Никеи крестоносцами намечен на следующее утро, а вслед за тем передал предложение императора: впустить его отряд в город и сдать Никею византийским войскам. Взамен была обещана жизнь и свобода гарнизону, более того — Алексей I обязался отпустить на свободу жену Килидж-Арслана и его детей. Вожди сельджуков думали недолго. Через два часа, под покровом ночи, византийский отряд вошел в город.
   Утром 20 июня перед крестоносцами, хорошо отдохнувшими накануне намеченного штурма, предстало зрелище, которое привело их в неописуемую ярость. На башнях города, который они уже считали своим, развевались византийские флаги, а по стенам ходили воины греческого базилевса. Огромная добыча была уведена у крестоносцев буквально из-под носа. Вскоре рыцари узнали, что вся султанская казна и знатные пленники, за которых можно было получить немалый выкуп, перевезены в ставку Алексея Комнина — город Пелека-нум. Неистовство алчных «Христовых воинов» дошло до предела, и они уже готовы были броситься воевать с императором, которому только что дали клятву верности. Но Алексей Комнин вновь оказался на высоте. Он понял, что для сохранения большего стоит поступиться меньшим. В конце концов, он получил в свои руки столь необходимый ему город-крепость, ну а богатства — дело наживное. И умный византиец передает несметную казну Килидж-Арслана (возможно, конечно, и не всю) в руки крестоносных вождей. Блеск золота и драгоценных камней сразу затмил глаза крестоносцам и заставил их прикусить языки. Состоялось примирение с императором, больше того — руководители похода вновь торжественно поклялись базилевсу в верности (на этот раз не увильнул от присяги и Танкред). После недельного отдыха, крестоносцы, умиротворенные первой добычей, наконец, двинулись на Восток.
   О том, насколько слабо представляли себе вожди похода все трудности предстоящего тысячемильного пути, говорит, в частности, отрывок из письма Стефана Блуаского своей жене Адели: «Через пять недель мы будем в Иерусалиме, если только не задержимся под Антиохией». Бедный самоуверенный граф и представить себе не мог, что пройдет еще целых два года, прежде чем Христово воинство увидит стены Священного города, а его «если только», действительно, окажется пророческим, и долгие месяцы под стенами Ан-тиохии судьба крестового похода будет висеть на волоске от катастрофы.
   Впрочем, в первые дни судьба похода не внушала крестоносцам и их вождям никаких опасений. Сельджуки, казалось, были разбиты, продовольствия вполне хватало, лишь в воде на этих пустынных плоскогорьях ощущался недостаток. Для большего удобства и, видимо, совсем не задумываясь о возможной сельджукской угрозе, отряды крестоносцев разделились на две (а фактически на три) армии, следующие параллельным курсом. При этом авангард крестоносного войска, шедший под командованием Боэмунда, Танкреда, Роберта Нормандского и графа Блуаского, еще и значительно опережал основные силы. Беспечностью латинских князей, которые, в уверенности, что им ничто не угрожает, пренебрегли и разведкой, и положенным в таких условиях боевым охранением, не замедлили воспользоваться сельджуки.
   Килидж-Арслан, вынужденный отступить от Никеи, отнюдь не терял времени даром. Осознав всю опасность нашествия христиан, он без промедления заключил мир со своими противниками "из числа мусульманских эмиров и в течение июня сумел собрать вокруг себя почти все воинские силы, которыми располагал Румский султанат. А силы эти были довольно значительны: по некоторым сведениям, они достигали 200 тысяч человек, но даже и по самым скромным подсчетам, превышали сотню тысяч. В основном, это была легковооруженная сельджукская конница, главным оружием которой были лук и кривая турецкая сабля. Безусловно, и этих сил было недостаточно, чтобы справиться со всем крестоносным войском; но Килидж-Арслан, который, несмотря на неудачу под Никеей, вовсе не был бездарным полководцем, замыслил разбить христиан поодиночке. Поэтому он запретил какие-либо нападения на франкское войско, чтобы окончательно усыпить бдительность его вождей, а сам тем временем подготовил великолепную ловушку.
   Утром 1 июля 1097 года, когда авангард крестоносцев спустился в плодородную Дорилейскую долину (в окрестностях современного города Эскишехир), уже предвкушая прекрасный отдых после унылых плоскогорий, на него неожиданно со всех сторон ринулись орды сельджуков. Турки применили свою обычную тактику: сначала крестоносцы были засыпаны тучей стрел, а затем на них обрушилась конная лава. Уже в первые минуты боя всякий порядок в крестоносном воинстве был нарушен, тысячи крестоносцев пали или были взяты в плен. Казалось, поражение христиан неминуемо. И лишь один человек в этой кровавой бойне сохранил холодную голову — Боэмунд Тарентский. Норманнский князь начал быстро отводить свое войско к реке, чтобы обезопасить себя от удара с тыла, а его передовые части ощетинились копьями, сдержав первый, самый мощный удар сельджуков. Маневр Боэмунда, фактически спасшего армию от немедленного разгрома, мог, однако, и не удаться, если бы не безрассудная смелость герцога Нормандского. Роберт,_ который в бою становился настоящим берсерком*, подобно своим предкам-викингам, показал себя достойным их. славы. В самый критический момент сражения рассвирепевший герцог вырвал из рук знаменосца свое белое с золотом знамя и с криком: «За мной, нормандцы!» —: ринулся в одиночку на врага. К счастью, его порыв поддержало около пятисот наиболее преданных воинов, в противном случае для герцога поход окончился бы в самом его начале. Удар закованных в железо конных латников на время ввел в замешательство турецкую конницу, и, прежде чем она успела отбить неожиданную контратаку и вновь перейти в наступление, Боэмунд закончил свой спасительный маневр. Тарентскому князю удалось даже немного укрепиться и создать некое подобие лагеря— вероятно, были использованы многочисленные повозки. Вокруг этого лагеря и вдоль реки и разгорелся самый ожесточенный бой. Сельджуки, стремясь разбить Боэмунда до подхода главных христианских сил, не жалели себя и бились с небывалым исступлением и яростью; крестоносцы же, в храбрости отчаяния, и веря в близкую помощь, держались из последних сил.
   Гонцы Боэмунда, уже в самом начале боя отправленные, чтобы поторопить герцога Лотарингского, идущего следом, поспели вовремя: Когда сельджуки уже, казалось, окончательно прижали армию тарентского князя к реке и готовились к последнему, убийственному натиску, запели трубы лотарингского ополчения. Шестидесятитысячная армия Готфрида Бульонского с ходу бросилась в атаку, и бой разгорелся с новой силой. Однако судьба Дорилейской битвы отнюдь еще не была решена, силы противников сравнялись, не более того. Самая крупная часть крестоносного войска — армия Раймунда Тулузского — отстала далеко и блуждала где-то среди холмов Фригийского плоскогорья. Судьбу сражения решил случай. В самый разгар неистовой сечи глубоко в тылу сельджуков появился шеститысячный отряд епископа Монтейльского Адемара и, мгновенно спустившись с холма, ударил по не ожидавшим этого туркам. Самое удивительное выяснилось впоследствии. Оказывается, выход отряда Адемара в тыл сельджукам ни в коей мере не был блестящей тактической уловкой! Крестоносцы просто заблудились в незнакомой местности... Как бы то ни было, счастливое для христиан стечение обстоятельств окончательно решило дело. Мусульман охватила паника. Вероятно, они посчитали, что в тыл им вышла вся армия Раймунда, и их войско вот-вот окажется в полном окружении. Армия сельджуков смешалась, сломала строй, а затем, бросая обозы, снаряжение и даже шатры своих предводителей, кинулась прочь. Христиане одержали первую свою решительную победу.
   Разгром сельджуков под Дорилеей имел огромное значение. Судьба Малой Азии была практически решена: у Килидж-Арслана больше просто не было сил, чтобы сдерживать наступление христиан. Крестоносцы захватили, кроме того, и огромное количество трофеев; по словам провансальского хрониста, «взяли большую добычу, золото и серебро, коней и ослов, верблюдов, овец, быков и многое другое». Мощь Румского султаната была основательно подорвана.
   Однако, несмотря на катастрофический исход битвы под Дорилеей, сельджуки вовсе не отказались от сопротивления западным захватчикам. Но теперь они перешли к новому методу борьбы — опробованной еще древними скифами тактике «выжженной земли»*. На псом дальнейшем пути крестоносцев уничтожались посевы и запасы продовольствия, жители городов и деревень, прихватив свои пожитки, бежали кто куда.

 
   Теперь крестоносцы шли по обезлюдевшей стране, не встречая ни друзей, ни врагов. Припасы христианского войска быстро таяли, а пополнить их не было никакой возможности. Особенно тяжелое положение сложилось с водой. Равнины Анатолии, по которым шли теперь «Христовы рыцари», представляют собой, в сущности, засушливую степь, лишь изредка перемежающуюся плодородными долинами. Источники воды здесь и так весьма нечасты, а усилиями турок, засыпавших большинство колодцев вдоль старой караванной дороги, они вообще стали исключительной редкостью.
   Положение западного воинства еще усугублялось страшной летней жарой. На безлесных равнинах негде было укрыться от палящих лучей солнца. Для непривычных к жаркому климату северных рыцарей это стало чрезвычайно суровым испытанием. Особенно тяжело пришлось пешему ополчению. По словам одного из участников похода, «мужчины, ослабевшие от чрезмерной испарины, шли с открытыми ртами, чтобы побольше вдыхать в себя воздуха и тем самым уменьшить муки жажды, но все это не облегчало их». Бедные, наивные «Христовы дети». Они и не понимали, что этим лишь усиливают обезвоживание организма. Смерть шла по пятам пешего воинства. В один из дней начала августа погибло от зноя и жажды около пятисот человек. А сколько было еще таких дней!
   Лишь в середине августа, войдя в благословенный Иконийский оазис, крестоносцы смогли немного перевести дух. Сам город был брошен турками, запасы увезены или сожжены, но здесь, по крайней мере, было изобилие воды и тенистые рощи, в которых можно было переждать жару. Верные себе, рыцари уже через день-другой устроили в оазисе свою любимую забаву — охоту. Дичи, правда, было не слишком много, и на снабжении всего войска этот метод пополнения продовольственных запасов никак не отразился; по крайней мере, владетельные феодалы смогли разнообразить хотя бы свое собственное меню.
   Набравшись в Йконии сил, крестоносцы вскоре смогли продолжить свой путь и в начале осени подошли к  стенам  Гераклеи (оовр. Эрегле),  брошенной сельджуками крепости у подножия Тавра   —   мощного горного хребта с высокими (до четырех тысяч метров) горами, скрывающими путь в Сирию и Палестину. Дьявольскими горами» назвал их позже один из участников похода. Вид неприступных горных вершин, кое-где уже покрытых снегом, вероятно, сильно испугал крестоносных вождей, и на совещании в Гера клее они отказались от более короткого пути в Сирию, проходящего через населенную армянами Кили-кию. Только брат Готфрида Балдуин и племянник тарентского князя Танкред решили идти этим южным путем, рассчитывая на хорошую добычу. Основная часть поиска повернула на северо-запад и двинулась вдоль сорного хребта, надеясь обогнуть его с севера. Как вскоре выяснилось, это решение было чудовищной ошибкой.
   К концу сентября главная армия крестоносцев вышла к Кесарии — старинной римской крепости у север-пых отрогов Тавра. И лишь здесь до вождей крестонос-цев начало доходить, что, вместо того, чтобы приближаться к Святой Земле, они все более удаляются от нее. На новом совещании было решено идти через горы к городу Мараш, и крестоносцы снова повернули на юго-запад. Здесь им и пришлось столкнуться с тяжелыми результатами гераклейской ошибки.
   Одним из следствий гибельного гераклейского решения было то, что европейские рыцари упустили время. Если бы они пошли сразу на юг, то вышли бы в кпликийские долины еще до начала сезона осенних дождей, как, собственно, это и произошло с отрядами Балдуина и Танкреда, не встретившими на своем пути больших трудностей. В начале же октября в этой местности поход через горы превращается в чрезвычайно опасную игру со смертью. Непрекращающиеся дожди размывают горные тропы, и они становятся почти непроходимыми. Вторым следствием Гераклеи стал неверный по существу выбор пути. Дело в том, что на севере горы Тавра расширяются и разделяются на несколько хребтов, и путь через горы становится втрое длиннее южного и, разумеется, втрое опаснее. Конечно, крестоносцы, незнакомые с географией, не могли этого знать, но где был их простой здравый смысл? Во всяком случае, последствия гераклейского малодушия сказались очень скоро.
   Осень 1097 года выдалась особенно дождливой. Крестоносцам приходилось буквально карабкаться по тропам, то поднимаясь к заоблачным вершинам, то скользя вниз по крутым обрывам. То и дело люди, но прежде всего кони, срывались в пропасти. Поскольку лошадей в горном походе принято было связывать вместе, казалось бы, для безопасности, то часто падение одного животного приводило к тому, что срывалась целая вереница. Большинство телег вообще пришлось бросить, так как они не были приспособлены для движения по горным кручам. Рыцари продавали свои доспехи за бесценок, а порой просто бросали их в грязь, ибо везти их было не на чем, а нести на себе в этих условиях было просто невозможно. Жесточайшим испытанием для войска стал пятнадцатикилометровый переход через сплошные заросли колючего кустарника, где дорогу приходилось буквально прогрызать. Теряя людей и коней, «Христово воинство» все же медленно продвигалось вперед и, наконец, вышло-таки к Марашу. Самый тяжелый участок пути остался позади, и можно было немного передохнуть. Вскоре в Мараш пришли также отряды Балдуина и Танкреда, и был вновь собран совет вождей.
   На повестке дня стоял один, но очень важный вопрос: следует ли немедленно двигаться на Антиохию, или лучше переждать зиму, рассредоточив войска, благо, соседнюю Киликию и предгорья Тавра населяли союз-пики крестоносцев — армяне. После долгих споров рещено было продолжать поход. Только строптивый Балдуин, завязавший во время совместного рейда с Гапкредом неплохие отношения с несколькими армянскими князьями, отказался подчиниться постановлению сонета. Собрав своих рыцарей и солдат — всего около двух тысяч человек — он двинулся на восток к армянскому городу Эдессе*. Кто бы мог подумать тогда, что эта строптивость Балдуина окажется спасительной для крестоносцев, и уж тем более поверить, что именно Балдуин, с его небольшим отрядом, станет основателем первого из крестоносных государств!
   Увлекшись рассказом о суровых испытаниях главного войска крестоносцев, мы оставили без внимания тех, кто ушел от Гераклеи на юг, в Киликию, а между тем, их приключения были, по-своему, не менее интересными. Оба предводителя отколовшихся отрядов и Балдуин, и Танкред — были вполне типичными образчиками крестоносных вождей. Алчность, стремление к наживе, к основанию пусть небольшого, но собственного феодального княжества — вот главные для них стимулы крестового похода. Впрочем, человеческие их качества были довольно различны. Танкред был, по сути, лишь отличным рубакой, стремящимся ввязаться в драку, где и когда только возможно, но рыцарская слава и духовный подвиг для него все же не были пустым звуком. Балдуин же впоследствии показал себя неплохим полководцем и толковым политиком. Святые цели похода никогда не затмевали для него его собственных целей, ради которых он мог и пойти на примирение с врагом, и учинить резню среди своих же союзников — армян. Забегая вперед, скажем, что именно Балдуин стал вскоре первым законным государем Иерусалимского королевства, хотя и воинские силы, и заслуги в святом паломничестве у таких видных руководителей крестоносцев, как Раймунд Тулузский, Боэмунд Тарентский или даже Роберт Нормандский были гораздо более значительными.
   В южном походе между двумя младшими крестоносными князьями быстро вспыхнуло чрезвычайно острое соперничество. Довольно скоро достигнутые успехи, связанные с присутствием в Киликии малого количества сельджукских войск и с помощью местных армян, только усилили их взаимное и, кстати, вполне справедл иное недоверие друг к другу. После взятия Тарса — города, прославленного в христианском мире как родина знаменитого апостола Павла — это подспудное про-тпиостояние переросло в открытое кровавое столкновение Первое, но, увы, далеко не последнее среди «воинов Христа». Спор из-за Тарса, который каждый вождь считал своим, вылился вначале в личную ссору Танк-рвда с Балдуином: дело дошло даже до мечей. Их рыцари поддержали каждый своего вождя, и вскоре иепыхнул настоящий бой, в котором, благодаря численному превосходству — семьсот рыцарей против пятисот у соперника — победу одержал Балдуин, вытеснивший отряд Танкреда из города. В бою, как и положено, были убитые, раненые и даже пленные. Вот так мило развлекались порой «святые пилигримы».
   Позже Танкред присоединился к основному войску, а вот ненасытный Балдуин двинулся на восток, в армянские области за Евфратом. И здесь ему неожиданно улыбнулась удача. Армянский правитель Эдессы, князь Торос, управлявший городом под верховной властью сельджуков, видимо, решил с помощью крестоносцев ликвидировать ненавистную для него мусульманскую опеку. Престарелый князь пригласил Балдуина с его отрядом в Эдессу, и, немного погодя, объявил его своим наследником. Спустя короткое время князь Торос погибает при невыясненных обстоятельствах. Презумпция невиновности запрещает нам обвинить крестоносца в этом убийстве (сам-то он объявил виновниками армян), ведь доказательств его причастности нет, но... «Cui prodest», — гласит известное латинское выражение, — «кому выгодно» — и все сразу становится на свои места. В марте 1098 года, проведя предварительно жестокие репрессии среди армянского населения, Балдуин провозглашает город и земли вокруг него графством Эдесским, а себя, соответственно, его графом. Так возникает первое из крестоносных государств — как ни странно, в районе, наиболее удаленном от главного театра военных действий. Для довольного Балдуина крестовый поход на этом был, разумеется, окончен, но развернувшиеся вскоре события не оставили в стороне и отдаленную Эдессу, а новоиспеченный граф волей-неволей оказал крестоносному воинству серьезную услугу. Но об этом в свое время, а сейчас мы вернемся к главной армии крестоносцев, которая поздней осенью 1097 года спустилась с гор Тавра на равнины Сирии и 21 октября увидела перед собой белокаменные стены «жемчужины Средиземноморья» — Антиохии.

 

Глава 9. Завоевание Святой Земли
 

   Антиохия, древняя столица эллинистических царей, еще незадолго до крестовых походов считалась метрополией всей Азии и была одним из крупнейших городов мира. Расположенная в одном из благодарнейших уголков Северной Сирии, на берегах реки Оронт, она занимала исключительно выгодное географическое положение. Здесь заканчивалась южная ветвь Великого шелкового пути — знаменитой караванной дороги, связывающей Средиземноморье с далеким и богатым Китаем. От нее расходилось несколько главных торговых путей: на юг, в Палестину и Египет; на северо-запад — в Малую Азию и Константинополь; из гаваней Антиохии корабли плыли в Италию, Францию и Испанию*. Во времена расцвета (то есть в античную эпоху) в Антиохии проживало более трехсот тысяч жителей. Она славилась своими ремесленниками: здесь изготавливались лучшие ковры и изделия из шелка, непревзойденными мастерами считались антиохийские гончары и стеклодувы. «Воротами Востока» называли этот город ВО времена Юстиниана.
   Арабское завоевание и последовавший за ним разрыв связей с Западом сильно отразились на судьбе Антиохии. Город постепенно стал хиреть, хотя по-прежнему оставался крупным торгово-ремесленным центром. Новый импульс к развитию он получил в X веке, когда византийцы отвоевали его у арабов. Именно в ВТО время были отремонтированы старые городские укрепления и построены новые. Греки стремились превратить Антиохию в поистине неприступную крепость, и, в общем-то, им это удалось. Еще тринадцать лет после памятной битвы при Манцикерте она возвышалась несокрушимой христианской твердыней в сплошном исламском окружении, и лишь предательство ее собственных правителей отдало Антиохию во власть сельджукского султана.
   Новое мусульманское завоевание нанесло тяжелый удар великому городу. Купцы и ремесленники в поисках лучшей доли начали покидать Антиохию, переселяясь, кто в Константинополь, кто в Каир и Александрию. Православные греки и армяне-монофизиты были обложены непосильным налогом, и перед ними было, по существу, только два пути — либо перейти в ислам, предав собственную веру, либо уехать из города. К моменту появления крестоносцев Антиохия уже потеряла свое значение великой торговой столицы; тысячи домов были покинуты, из десятков городских ворот действующими оставались только пять. Впрочем, не стоит и преувеличивать степень этого упадка. В 1097 году в Антиохии все еще проживало около ста тысяч только постоянных жителей, а бросившееся под защиту городских стен окрестное население еще увеличило это число вдвое. Хозяйственная разруха не отразилась и на мощи городских укреплений. Антиохийская крепость по-прежнему оставалась одной из величайших твердынь мира. И эту неприступную цитадель предстояло взять изрядно поредевшим после малоазиатского похода войскам крестоносцев.
   Единственным серьезным преимуществом для христианского войска была малочисленность антиохийского гарнизона. Двухсоттысячному крестоносному воинству (легко подсчитать, что в степях и горах Малой Азии навеки осталась лежать, по меньшей мере, третья часть «Христова воинства») командующий гарнизоном Баги-зьяни мог противопоставить не более десяти тысяч профессиональных солдат. Между тем, длина городских стен составляла почти двадцать километров, и Багизь-яни приходилось сильно рассредоточивать своих людей.

 
   Антиохийская крепость даже для того времени была пилением почти исключительным. Ее стены поднимались в высоту на двадцать пять метров, что очень штрудняло использование осадных лестниц, при такой иысоте не слишком эффективных. Город опоясывала цепь мощных башен из природного камня (по разным сведениям, их насчитывалось от трехсот шестидесяти до четырехсот пятидесяти), находящихся на расстоянии полета стрелы друг от друга. Стены были настолько толсты, что по их верху свободно могла проехать упряжка из четырех лошадей. Такая толщина стен позволила защитникам крепости быстро перебрасывать необходимые подкрепления к участкам, находящимся в опасности. Кроме того, западный и южный отрезки стены заходили в горный массив, что делало полную блокаду крепости чрезвычайно сложной задачей, с которой крестоносцы, кстати, так и не справились.
   Как бы то ни было, мощная Антиохийская крепость запирала самый короткий путь в Святую Землю и была, безусловно, наиболее могучей твердыней Восточного Средиземноморья. Просто обойти крепость, оставив ее за спиной, крестоносцы не могли (да, впрочем, и не хотели — ведь о богатствах Антиохии ходили легенды), так как это было чревато самыми тяжелыми военными последствиями. Фактически, судьба Святой Земли, судьба крестового похода, а, по большому счету — и всего крестоносного движения, решалась здесь, у стен древней эллинистической столицы. Антиохию нужно было взять во что бы то ни стало, но вот с этим у крестоносцев дело сразу не заладилось.
   После тяжелейшего малоазиатского перехода «Христовы воины» отнюдь не рвались в бой. Лишь Раймунд. Тулузский, по-видимому, имеющий особые виды на Антиохию, пытался убедить других вождей немедленно штурмовать город. Но грандиозность укреплений испугала лидеров христианского войска: было решено приступить к осаде. Решение, пожалуй, было довольно разумным — для штурма такой первоклассной крепости у крестоносцев не было необходимого оборудования: штурмовых башен, таранов, катапульт. В этой ситуации единственно возможным вариантом была полная блокада, с тем, чтобы лишить город всех источников снабжения и голодом принудить его защитников к сдаче. Однако крестоносцы повели себя крайне беспечно: слабая воинская дисциплина и усиливающиеся разногласия среди вождей привели к тому, что ни один из крестоносных отрядов не захотел прикрывать подступы к Антиохии со стороны гор. Конечно, стоять в плодородной долине Оронта, устраивая пиры и развлечения, было не в пример приятнее; в результате через ворота в южном и западном участках стены защитники города получали продовольствие и могли производить неожиданные вылазки.
   Вскоре беззаботность осаждающих привела к еще более тяжелым последствиям. Долина Оронта, этот райский уголок, могла бы прокормить все крестоносное войско, но «Христовы воины» уже в течение месяца уничтожили весь скот и припасы местного населения. Часто десяток солдат жарили себе на обед целого быка, а несъеденное просто выбрасывалось с веселым смехом. В декабре веселье закончилось — лагерь крестоносцев поразил голод. Беспечным рыцарям Гроба Господня пришлось затянуть пояса и задуматься о будущем. Большие отряды крестоносцев двинулись в еще не разграбленные области в поисках продовольствия. Крупнейший из этих отрядов — 30-тысячная армия под руководством Боэмун-да и Роберта Фландрского — в последний день 1097 года неожиданно натолкнулся на равное ему по силам войско дамасского эмира, спешащее на помощь осажденным. Состоялось кровопролитное сражение с огромными потерями с обеих сторон. Результат битвы оказался ничейным, но большую пользу это принесло крестоносцам, так как сельджуки, получив отпор, не осмелились пойти дальше и вернулись в Дамаск. Крестоносцы также возвратились в лагерь, но в своем обозе они везли не добытые продукты, а несколько тысяч раненых.

 
   В январе голод еще больше усилился. Ежедневно сотни людей умирали голодной смертью. В довершение всех бед, от гниения многочисленных неубранных трупов людей и лошадей начался мор, тоже собиравший свою обильную жатву. В стане крестоносцев воцарилось уныние. Большинство «паломников» уже не верило в успех своего святого странствования. В лагере участились случаи дезертирства. В один из январских дней бежал и сам. Петр Отшельник, но за ним в погоню кинулся Танкред со своим отрядом, и Петр был с позором возвращен обратно.
   Совершенно катастрофическая ситуация сложилась с лошадьми. Гордость «Христова воинства» — рыцарские кони — умирали от голода тысячами, а ездовых коней сами крестоносцы забивали на мясо. К лету 1098 года из первоначальных шестидесяти тысяч лошадей осталось менее двух, тысяч, да и из них не более двухсот еще сохранили достаточно сил для участия в бою. Главная сила крестоносного войска — тяжеловооруженная рыцарская конница — фактически перестала существовать. Между тем, шел месяц за месяцем, а конца осаде не было видно.
   Правда, нельзя сказать, что за семь месяцев осады крестоносцы не добились вообще никаких успехов. Так, поставив против каждых ворот укрепленные башни, им удалось почти полностью пресечь вооруженные вылазки гарнизона, а это, в свою очередь, позволило улучшить ситуацию со снабжением лагеря. Еще перед этим, в феврале, отряды Боэмунда Тарентского отбили войска Ридвана, эмира Халебского, пытавшиеся прорваться на помощь цитадели. Весной в соседний средиземноморский порт Лаодикею (совр. Латакия) прибыло полтора десятка кораблей из Италии, Прованса и даже из далекой Англии. Были привезены все необходимые материалы для строительства осадных машин и башен. И все же ситуация была еще далека от перелома, когда в мае 1098 года появились первые слухи о том, что сельджукские эмиры, объединившись наконец против общего врага, спешат на помощь осажденному городу. И эти слухи, в отличие от многих других, оказались абсолютно верными. Положение крестоносцев стало быстро приближаться к критическому.
   И здесь на арену вновь выступил тарентский князь. Лнтиохия давно, возможно, еще со времен константинопольского сидения, стала главной целью его стремлений. Овладение столь богатым торговым и ремесленным городом было бы для Боэмунда самым достойным завершением его стараний в крестовом походе. Хитроумный норманн давно уже не возлагал особых надежд на то, что эту крепость удастся взять чисто военными методами, и исподволь начал прощупывать обстановку среди осажденных, не без оснований рассчитывая на то, что там, где бессильна сила, все может решить предательство., Боэмунд хорошо помнил, что большинство горожан, да и значительную часть гарнизона, составляли греки и армяне. Первоначальный расчет на восстание христианского населения города не оправдался — варвары-франки были для греков ничем не лучше сельджуков. Но среди офицеров гарнизона Боэ-мунду удалось найти человека, который согласился помочь честолюбивому норманну. Это был некий Фируз, армянин по национальности, несколько лет назад перешедший в ислам в поисках лучшей доли. То ли этот человек не получил того, на что рассчитывал, то ли его ренегатство было мнимым, а в душе жила ненависть к сельджукам —- сейчас уже нельзя сказать, что именно толкнуло его на предательство. Да и было ли это действительно предательством: поистине, чужая душа — потемки. Во всяком случае, Фируз, действуя либо из личной ненависти и страсти к наживе, либо из подлинного патриотизма, согласился помочь крестоносцам. Этот армянский офицер был командиром мощной угловой башни, состоявшей, фактически, из трех отдельных башен, тесно примыкавших друг к другу, и называвшейся «башней трех сестер» (между прочим, само существование подобной башни позволяет, с большой долей вероятности, разрешить загадку уже упомянутых выше расхождений очевидцев, называющих разное количество антиохийских башен). Фируз согласился впустить в свою башню под покровом ночи Боэмунда с соратниками, а затем переправить их к близлежащим воротам.
   Неизвестно, как долго держал этого туза в рукаве поднаторевший в интригах норманн, но, как только в войске осаждающих появились первые слухи о приближающейся к ним огромной армии мусульман, он понял, что настал его час. По требованию Боэмунда был собран совет латинских вождей. На нем тарентский князь объявил, что знает способ быстро овладеть крепостью, но тут же потребовал от собравшихся поклясться в том, что, если город будет взят с помощью именно этого средства (о сути его он не проронил ни слова), то Антиохия станет владением Боэмунда.
   Неожиданный демарш тарентца весьма озадачил крестоносных лидеров, и на совете разгорелся нешуточный спор. Танкред, естественно, сразу поддержал своего дядю; в пользу Боэмунда склонялись и оба Роберта, которым давно надоело многомесячное сидение в лагере. Но против норманнского князя резко выступил его главный противник, Раймунд Тулузский. Провансалец, конечно, рассчитывал, что Антиохия достанется ему он объявил, что неотложные дела призывают его на родину, и, поскольку осада затягивается, он вынужден оставить войско. Угроза отъезда Боэмунда — лучшего полководца католической армии, да еще в такой критический момент, испугала крестоносных вождей. Еще дважды собирались совещания по тому же вопросу; большинство латинских князей выступало уже на стороне норманна, и лишь неистовое сопротивление графа Тулузского не позволяло решить спор в пользу тарен-тского князя. Тем временем по лагерю все сильнее распространялись панические слухи о несметной мусульманской рати, идущей на выручку защитникам Антиохии. У страха глаза велики, и лагерная молва уже утверждала, что к Антиохии приближается чуть ли не миллионное войско всех мусульманских эмиров, сколько их есть от Босфора до Инда. А поздно ночью в начале июня прискакал запаленный гонец из Эдессы, который сообщил, что страшный слух является правдой: на христиан с несметной ратью движется могучий мосульский эмир Кербога, а с ним войска еще двадцати восьми сельджукских эмиров и беков, и что не позже, чем через неделю, мусульмане будут под Анти-охией.
   Паника, охватившая при этом известии всех крестоносных вождей, окончательно решила дело. На совете, состоявшемся 2 июня, все христианские князья согласились с притязаниями Боэмунда и дали необходимую клятву. Скорее оказаться в безопасности за стенами города, прежде чем Кербога уничтожит всех — так теперь думали все, не исключая Раймунда, и норманнский князь получил, наконец, карт-бланш.
   Как только это было решено, Боэмунд, со свойственной ему энергией, приступил к делу. Вечером 2 июня он вывел часть своего войска в горы и в течение ночи скрытно привел свой отряд к подножию Башни Трех Сестер. Когда прошел очередной патруль, Фируз подал условный знак, и Боэмунд с тремя десятками отборных норманнских рыцарей взобрался по приставленной штурмовой лестнице в башню. Большая часть его отряда заняла тайную позицию против ворот святого Геория, прилегающих к башне, и напряженно ожидала, чем закончится авантюра отважного тарентского князя. К счастью для крестоносцев, Фируз не подвел и сделал-и,,-Iже больше, чем ожидалось, проведя норманнских поинов к самым воротам. Дальнейшее было, как говорится, делом техники. Боэмунд и его рыцари в стреми-гельной атаке перебили стражу и открыли ворота, в которые тут же хлынули его главные силы. В это же иремя (а уже занималась заря) другие крестоносные князья предприняли отвлекающую попытку штурма в ряде других мест. Защитники города, застигнутые врасплох, не смогли оказать серьезного сопротивления. Сам Багизьяни погиб при попытке вырваться из города, а его сын, собрав остатки гарнизона — около трех тысяч человек — заперся во внутренней цитадели. К полудню 3 июня последние очаги сопротивления мусульман были подавлены, и весь город превратился в арену небывалого грабежа и кровавой резни.
   Зверства, совершенные крестоносцами в Антиохии, далеко превзошли все их прежние «деяния». Город подвергся самому дикому разграблению, многочисленное христианское население могло рассчитывать только на сохранение жизни, но никак не имущества; все мусульмане убивались на месте. Сохранилось яркое свидетельство очевидца, участника штурма. «Невозможно ус-r;i повить, —i писал этот достаточно объективный свидетель, — сколько пало сарацин и турок, и было бы слишком жестоко повествовать о тех видах смерти; которыми они погибали или которыми были умерщвлены. Трудно сказать и о количестве добычи, собранной II Антиохии: представьте себе, сколько можете, а пото.:. добавьте еще». По мнению другого автора, ведшего хронику похода, при взятии города было убито около семидесяти тысяч- мусульман — эта цифра, правда, клжется сильно преувеличенной. Но все же, как бы ни шокировала нас сегодня антиохийская резня, свирепость крестоносцев не стоит преувеличивать. XI век, да и более поздние времена, были жестокой эпохой; города, взятые штурмом — как тогда говорили, «на щит», — по законам того времени отдавались войску на трехдневное разграбление. Массовая же гибель мусульман была неизбежным следствием самой направленности крестового похода как борьбы за веру. Крестоносцы убивали мусульман и иудеев — с их точки зрения, врагов священной веры Христовой; жизнь же греческих и армянских христиан была, в общем-то, вне опасности. Так что нельзя сказать, будто крестоносцы были как-то по-особому безжалостны: увы, подобная бесчеловечность была всего лишь нормой той эпохи, причем те же мусульмане нисколько не отличались от католических воинов в лучшую сторону.
   Жестокий грабеж, сопровождающийся непрерывными пирами, имел, однако, для христианского воинства самые печальные последствия. За три дня неистового разгула, когда крестоносцы вознаграждали себя за перенесенные при осаде лишения, были уничтожены все запасы хлеба, мяса и вина, обнаруженные в Антиохии. А их было не так уж и много, ведь город семь месяцев подвергался осаде. Три дня беспрерывных пиршеств вызвали самое тяжелое похмелье, когда на четвертый день долину Оронта затопила 300-тысячная армия Кербоги*.
   Здесь стоит упомянуть о том, что судьба крестоносного войска могла оказаться и несравненно худшей, если бы не стратегическая ошибка, допущенная Кербогой. Дело в том, что мосульский эмир, неверно понимая свою главную задачу, вместо того, чтобы стремительным маршем двигаться к осажденной Антиохии, решил сначала взять Эдессу, захваченную Балдуином. В течение трех недель войска сельджуков безуспешно штурмовали стены Эдессы, и вполне возможно, что именно эта неожиданная задержка спасла христианское войско под Антиохией. В самом деле, встреча в чистом поле с превосходящими силами противника, да еще имея в тылу враждебную крепость, откуда всегда можно было ждать внезапной атаки, не сулила крестоносцам ничего хорошего. Судьба, в. лице упорного Балдуина и бесталанного Кербоги, снова — в который раз — пришла на выручку воинственным пилигримам.
   И все же положение крестоносного войска, запертого в антиохийских стенах, оставалось крайне тяжелым. Сражения, болезни и голод унесли за семь месяцев осады около пятидесяти тысяч человек, и от огромного 300-тысячного войска, год назад гордо дефилировавшего на азиатском берегу Босфора, осталось сто пятьдесят тысяч голодных, отчаявшихся людей, разуверившихся в победе. Окруженные вдвое большей армией, все время в напряженном ожидании штурма или неожиданных вылазок из цитадели, защитники Гроба Господня обратились к своей последней надежде — надежде на Божье чудо. Всю армию охватило мистическое настроение, упование на то, что в последний момент Господь подаст свой знак и спасет верных христиан.
   Тем временем голод дошел до крайнего предела, В пищу шло всё: кожаная упряжь, древесная кора, дохлые кошки. Свежее крысиное мясо считалось лакомством, а кое-где уже доходило и до случаев людоедства. Многие не выдерживали мук голода и пытались бежать прочь из города. Ночью на веревках они спускались со стен и, постоянно рискуя наткнуться на разъезды мусульман, бежали к кораблям, стоящим в гавани. Дезертиров иронически прозвали «веревочными плясунами». Но бежали не только простые воины или рыцари; страх и отчаяние охватили и некоторых вождей. Среди дезертиров оказался граф Стефан Блу-аский; под более благовидным, но явно надуманным предлогом покинул войско и Гуго де Вермандуа. Предательство лидеров нанесло новый тяжелый удар по моральному духу «Христовых воинов».
   Ожидание неминуемой гибели до предела обострило религиозные чувства крестоносцев. Многие впадали в молитвенный экстаз и простаивали коленопреклоненными дни и ночи напролет в многочисленных антиохий-ских церквах, моля Господа об избавлении. Ожидание чуда стало таким нестерпимым, что оно не могло не свершиться. И «чудо» произошло.
   В один из июньских дней в покоях заболевшего графа Тулузского появился бедный провансалец Петр Барте-леми. О нем мало что известно, даже очевидцы называли его то обычным солдатом южнофранцузского ополчения, то бенедиктинским монахом. Думается, что первое ближе к истине. Так вот, Петр Бартелеми утверждал, что у него было божественное видение: якобы святой первоапостол Андрей показал ему копье, которым римский воин Лонгин пронзил распятого Христа, из жалости прервав его мучения; это святое копье зарыто под церковью святого Петра в Антиохии, и, если пилигримы найдут это копье и пойдут с ним в бой, то Господь пошлет им победу над неверными.
   Поверил ли Раймунд рассказу своего солдата, или >ке он сам был режиссером этой мистификации — это ii;iвсегда осталось тайной и поводом для почти тысяче-летнего спора, который начали уже сами участники похода, а продолжили многочисленные исследователи. По если тулузский граф и не приложил к этому руку, m псе выгоды от обладания подобной святыней он понял очень хорошо. Тотчас же, по его приказу, в храм, ука-1ВННЫЙ Петром Бартелеми, была послана группа .рыцарей и священников с заданием непременно найти Копье Лонгина. Весь день, сменяя друг друга, рыцари, голдаты и монахи копали землю. Уже в сумерках, ког-ца яма достигла почти четырехметровой глубины, в нее опустился босой, в длинной нательной рубахе, сам Петр Ьлртелеми, и через несколько мгновений, крича от восторга, поднял над головой ржавый обломок копья. Христианское воинство обрело-таки свою победоносную святыни):
   Конечно, не все поверили в столь своевременное чудо. Боэмунд Тарентский в узком кругу откровенно плсмехался над «святостью» этого копья, которое, по ОГО мнению, пару лет назад принадлежало какому-нибудь сарацину. Даже папский легат Адемар выра-шл самые серьезные сомнения в подлинности новоявленной святыни. Но скептики были вынуждены прикусить языки, когда увидели, какое мощное впечатление произвела эта находка на отчаявшееся крестоносное воинство. Сразу 'прекратились случаи дезертирства, окрепла дисциплина: воодушевленные крестоносцы поверили в скорое торжество над врагами. И Боэмунд, не самый ревностный христианин, но прирожденный полководец, быстро понял, что изменившееся настроение войска дает пусть небольшой, но реальный шанс ii.i победу.
   Совет латинских князей, собравшийся 25 июня, на-ш,1чил Боэмунда Тарентского на четырнадцать дней гл.чиным предводителем войска, с почти неограничен-noii властью. Энергичный норманн предпринял самые жесткие и решительные действия для укрепления воинской дисциплины: так, когда некоторые отряды в страхе попытались уклониться от предстоящей битвы, он приказал сжечь их квартиры, и более двух тысяч домов Антиохии было обращено в пепел. Победа или героическая смерть на поле брани — только такой выбор оставлял яростный норманнский князь христианскому воинству.
   Рано утром 28 июня войску был отдан приказ выходить из города и, перейдя через мост, строиться в боевые порядки на северном берегу Оронта против полчищ Кербоги. Маневр был непростой, мусульмане легко могли ему помешать — хотя бы перекрыв лучниками выход с моста. Но на помощь крестоносцам пришли усилившиеся разногласия среди исламских эмиров. Двадцать восемь мусульманских владык с трудом признавали верховенство Кербоги, считая себя равными ему. К этому добавились и идеологические противоречия — ведь в армии Кербоги воевали и сельджуки-сунниты, и сторонники исмаилитских Фатимидов. А незадолго до решающего сражения несколько исламских князей, и в их числе эмир Дамасский с 30-тысячной армией, вообще покинули войско, посчитав, что крестоносцы уже обречены, и в их помощи нет необходимости. Но и оставшиеся мусульманские эмиры и сам Кербога были также абсолютно уверены в победе и потому не стали препятствовать христианам в построении войска в боевой порядок. Трудностям медленной, но верной осады Кербога предпочел риск скоротечной и непредсказуемой битвы — что ж, он был не первым и не последним из бездарных полководцев.
   Утром 28 июня 1098 года началась битва, предрешившая в итоге судьбу крестового похода. Самоуверенность Кербоги и мусульманских эмиров позволила Боэмунду Тарентскому построить крестоносцев в двенадцать штурмовых колонн (по числу апостолов) и двинуть армию на врага, так и не сумевшего как следует изготовиться к кавалерийскому нападению. Пока конные сельджукские отряды выстраивались в боевую линию — причем и здесь не обходилось без нелепых раздоров исламских вождей — норманнский князь, даже не ожидая, когда все его воины перейдут мост, бросил армию в отчаянную атаку. Крестоносцы, почти все пешие, шли в бой в каком-то исступлении, священники с дубинами в руках пели воинственный псалом; впереди, рядом с тулузским знаменем, бежал со «святым» копьем капеллан графа Раймунда (сам Раймунд из-за болезни в битве не участвовал). Отчаяние придало христианским воинам силы, и удар их был страшен. Центр сельджукского войска был прорван, а попытка Кербоги ударом во фланг и тыл рассечь и окружить франкскую армию была отбита норманнами Боэмунда. Среди мусульман вспыхнула паника, многие сельджукские военачальники начали отступать со своими отрядами, даже не вступив в бой. Вскоре отступление превратилось во всеобщее паническое бегство, и к полудню могучее исламское войско Кербоги перестало существовать. Победа крестоносцев была полной. В своем неудержимом бегстве турки бросили и свой лагерь, и многочисленные обозы. В руки франков попал и огромный шатер Кербоги, который, как говорят, мог вместить одновременно три тысячи человек, и все богатства, что в нем хранились.
   Поражение армии Кербоги стало для сельджуков настоящей катастрофой. Фактически, в битве под Анти-охией турецкому могуществу был нанесен смертельный удар. Единство сельджукской империи, и без того уже почти эфемерное, рухнуло окончательно. С этих пор крестоносцы имели дело уже с отдельными эмирами и беками, что, конечно, облегчало и дальнейшие завоевания, и вообще само положение порядочно поредевшего крестоносного войска. Поражением сельджуков не преминули воспользоваться и их исконные враги Фатими-ды, летом этого же года почти без боя занявшие Иерусалим. Но, как это часто бывает, огромная победа, одержанная крестоносцами столь высокой ценой, так и не стала окончательной. И виной тому были сами «рыцари Христа».
   Впрочем, не стоит возводить на простых рыцарей и солдат крестового похода грехи их вождей. Воины-паломники рвались в бой, ведь их главная цель — Иерусалим — была уже так близка. Но среди латинских князей, только что спасшихся от казавшейся неминуемой гибели, с новой, и еще большей силой вспыхнули раздоры. Зачинщиком их был, как водится, граф Ту-лузский. Сразу же после победы он вновь поднял на совете, казалось бы, уже решенный вопрос о том, кому владеть Антиохией. Аргумент был тот же: присяга Алексею Комнину. Но если месяц назад Раймунду удалось уговорить большинство вождей согласиться с ним, то сейчас, после победы, одержанной, к тому же, без какой-либо, даже минимальной, помощи греческого императора, мало кто из членов совета поддержал тулузского графа. Общие симпатии и крестоносных лидеров, и всего войска были на стороне Боэмунда — подлинного творца этой победы. Тогда Раймунд использовал свой последний козырь, пресловутое копье. Тулузский граф утверждал, что великая победа была одержана только Божьим соизволением, и никакой заслуги Боэмунда в ней нет; наоборот, именно он, Раймунд, должен считаться тем человеком, который внес наибольший вклад в успех крестоносного дела. Ведь это его воины обнаружили святыню христианства, а сам Раймунд был на совете вождей назначен хранителем святого копья. Вес графа Сен-Жилля в войске был чрезвычайно велик — ведь ему подчинялось больше трети крестоносцев, и потому спор вокруг копья разгорелся с новой силой. Боэмунд довольно ехидно высмеял претензии провансальца на святость, а вскоре и прямо обвинил его в руководстве театрализованной мистификацией. После этого все войско раскололось на сторонников и противников «святости» копья. Чтобы окончательно решить проблему, был, в конце концов, назначен «Божий суд». Для бедного Петра Бартелеми настал «момент истины». Посреди лагеря разожгли огромный костер, состоявший из двух половин, разделенных узенькой тропкой. Вот через этот костер пятиметровой длины, пламя которого порой вздымалось на высоту десяти метров, и должен был пройти несчастный провансальский солдат. К чести его надо сказать, что Петр Бартелеми не струсил — а может быть, был убежден в своей правоте — но он смело бросился в костер, и через несколько секунд... появился с обратной стороны. Ликованию сторонников Раймунда не было предела, но увы... На следующий день несчастный провансалец скончался от многочисленных ожогов, и теперь торжествовали уже приверженцы Боэмунда. В конце концов, тулузский граф, видя, что большая часть вождей и войска его не поддерживает, отказался от дальнейшей борьбы. В гневе он собрал свои отряды и двинулся на юг, к Триполи, рассчитывая укрепиться в этом мощном бастионе.
   Теперь тарентский князь окончательно стал хозяином Антиохии. Он быстро вытеснил из города последних оставшихся там провансальцев, а вскоре выступил с армией вслед Раймунду, который застрял у города Маарры. Это был довольно крупный торговый центр, но он находился далеко к востоку от главного театра военных действий, и действия Раймунда можно объяснить только стремлением к обогащению и желанием насолить сопернику (Маарра издавна тяготела к Антиохии). Боэмунд, в свою очередь, ни в коем случае не хотел упускать из виду своего главного конкурента, а тем более позволить ему обогащаться, по сути, за свой собственный счет.
   Приход армии Боэмунда решил судьбу Маарры, которая, конечно, не могла сопротивляться столь мощному войску. Провансальцы и норманны одновременно вступили в город, и между вождями вновь вспыхнул жестокий спор о праве владения. Препирательства приобрели настолько острый характер, что дело быстро шло к вооруженному конфликту; но тут против обоих зарвавшихся в своем противостоянии вождей выступили простые крестоносцы.
   Рядовые воины, рыцари и солдаты, уже давно выражали недовольство корыстолюбием своих лидеров. Еще в Антиохии они требовали от князей прекратить распри и вести их на Иерусалим. Эти люди из народа пошли в великое паломничество ради освобождения Гроба Господня, и раздоры вождей, казалось, уже забывших о главной цели похода, вызвали сильный гнев «маленьких» людей. Они верили в то, что освобождение Иерусалима от «неверных» позволит им исполнить свой долг перед Богом, и алчность военачальников становилась главной преградой в исполнении святого обета. В Маарре исподволь накапливающееся возмущение вылилось, наконец, в открытый бунт. Спор князей из-за богатого города был решен самым радикальным способом. Поднялись все: старые и больные, хромые и увечные — и в один день все стены, башни и укрепления Маарры были разрушены до основания. «Это место не должно нам более мешать» — таково было общее мнение народа.
   Бунт простых крестоносцев оказался холодным душем для их предводителей. Раймунд, как говорят, даже плакал от ярости и бешенства, но против воли войска пойти не посмел. Весной 1099 года был отдан приказ о продолжении похода, и войска крестоносцев двинулись в Палестину.
   Армия, идущая на юг, к священному городу Иерусалиму, была на удивление невелика. Потери крестоносного воинства были огромными, причем осады и сражения сыграли здесь отнюдь не главную роль. Жажда, голод, болезни собрали куда более страшную жатву. Уже после великой победы под Антиохией внезапно разразившаяся эпидемия унесла около пятидесяти тысяч жизней. Среди умерших был и епископ Аде-мар, герой Дорилеи — единственный, кто мог примирять повздоривших вождей. К весне 1099 года от некогда огромной армии паломников осталось менее ста тысяч человек. Кроме того, споры князей и напряженная обстановка в Северной Сирии, где ожидали скорой высадки не смирившихся с потерей Антиохии византийцев, заставили Боэмунда Тарентского отказаться от похода к Святому Гробу. А с победоносным норманном осталась половина войска — причем не худшая. Так и получилось, что в «последний бросок на юг» пошло лишь около пятидесяти тысяч человек, из которых только двадцать тысяч были способны носить оружие.
   И все же эти двадцать тысяч по-прежнему представляли собой грозную силу. Это были уже не те задиры, что смело грабили мирное население под Константинополем, но в страхе бежали в лагерь при появлении печенегов. Сейчас на Иерусалим шли ветераны великого похода, преодолевшие кровь, голод и смерть, прошедшие путь от отчаяния к надежде, люди, уверенные, что сам Бог ведет их от победы к победе. Армия крестоносцев сильна была теперь не числом, но духом.
   У мусульман же после сокрушительного антиохий-ского поражения этот самый боевой дух был явно не на высоте. Ни один из исламских властителей не осмеливался более открыто противостоять франкам. Эмиры крупных приморских городов — Тира, Бейрута и Акры — отправляли к ним послов с богатыми дарами, поставляли христианской армии продовольствие. Прислал послов и великий визирь Фатимидского государства Алафдал; он тоже боялся военного столкновения и, под предлогом того, что их общие враги, сельджуки, разбиты, попытался отговорить латинских вождей от продолжения похода. Визирь предложил лидерам крестоносцев чрезвычайно почетные условия мира: порт Яффа передавался паломникам, всем пилигримам предоставлялся свободный доступ к христианским святыням, они получали право строить странноприимные дома и иметь свой квартал в Иерусалиме. Но все дипломатические усилия Алафдала, даже подкрепленные богатыми дарами, были тщетны; все или ничего — таким было настроение войска, и таким был ответ франкских вождей. 7 июня перед крестоносцами с вершины Горы Радости (название дано самими «воинами Христа») предстали стены Иерусалима.
   Город, прославленный в веках, священное место трех мировых религий — иудаизма, христианства и ислама — Иерусалим в XI веке являл собой, по существу, уже лишь осколок былой славы. Некогда несокрушимые стены, за тысячелетие до Первого крестового похода сдерживавшие в течение долгих четырех лет натиск лучшей в истории армии — легионов могучего Рима — теперь находились в довольно плачевном состоянии. Часть стен рухнула, а проломы были заделаны наспех; выдвинутые вперед бастионы представляли собой не более чем груду камней. Однако все эти недостатки крепости возмещались ее исключительно удачным географическим положением. Неприступным Иерусалим делали не столько укрепления, возведенные людьми, сколько сама здешняя природа. Город был фактически вырублен в скале, а неровная, гористая местность чрезвычайно затрудняла самую возможность штурма. На случай осады имелись солидные запасы продовольствия, было много колодцев, а в стенах центральной цитадели бил неиссякаемый источник.
   Фатимиды за год тоже сделали немало для успешной обороны города. В Иерусалим был отправлен крупный отряд профессиональных лучников и большое количество вооружения. Были обновлены запасы необходимых средств для отражения штурма — на стенах теснились бочки со смолой, горшки с нефтью, поленницы дров для разогрева смолы и тюки с паклей. За счет населения, сбежавшегося под защиту городских стен, удалось значительно увеличить гарнизон — до двадцати тысяч человек, так что защитники крепости числом почти не уступали крестоносцам. Таким образом, Иерусалим был неплохо подготовлен к обороне.
   У крестоносцев же, окруживших священный город со всех сторон, дела обстояли не лучшим образом. Самой большой проблемой была нехватка воды. Летом окрестности Иерусалима представляют собой засушливую пустыню; единственный непересыхающий источник — Кедронский — в летние месяцы превращается в небольшой ручей. Отсутствие леса также представляло серьезную трудность: не из чего было строить башни и машины, необходимые для штурма и осады. Страшным испытанием для франков была и жара, свойственная этой местности: ведь здесь, вблизи Мертвого моря, температура воздуха порой достигает в тени пятидесяти градусов по Цельсию. Недостаток воды только усугублял их страдания.
   Не желая вновь пережить ужасы, сопровождавшие осаду Антиохии, крестоносцы решили взять Иерусалим стремительным штурмом. Но нападение, предпринятое 12 июня, было плохо подготовлено. «Христовы воины», не имевшие даже лестниц, были отбиты с большими потерями. Волей-неволей им пришлось перейти к осаде. И здесь судьба вновь помогла крестоносцам.
   В самом начале осады в гавань Яффы (ближайшего к Иерусалиму морского порта, в семидесяти километрах от Священного Города) вошли шесть больших кораблей из Генуи и Англии. Они привезли гвозди, веревки, плотницкий инструмент — словом, все необходимое для постройки осадных сооружений. С галерами прибыли и два искусных осадных дел мастера. В это же время Танкред, рыскавший по округе со своим отрядом в поисках продовольствия и приключений, обнаружил в области Самария большую рощу. Она была вырублена до основания, и все бревна переправлены во франкский лагерь; так «Христово воинство» получило все, нужное для осады и штурма.
   В начале июля были построены две огромные подвижные башни. Их называли «башня Готфрида» и «башня Раймунда» — по именам предводителей. 9 июля удалось придвинуть к восточной стене первую, а 13 июля провансальцам посчастливилось на западе со второй. Битва за Град Господень вступила в решающую фазу.
   На 15 июля был назначен всеобщий штурм. Чтобы поднять боевой дух христиан и воодушевить их перед последним боем, был устроен грандиозный крестный ход. Трижды все войско, босиком, но в полном вооружении, обошло стены Иерусалима. На священных для каждого христианина местах — Сионской и Масличной горах, в Гефсиманской долине — все князья, рыцари и простолюдины становились на колени, а священнослужители (в их числе и Петр Пустынник) обращались к ним со словами проповеди. Они напоминали о великом долге и близости исполнения обета, рассказывали о страданиях Христа, которые мессия здесь претерпел. Воинственные паломники, охваченные небывалым религиозным пылом, клялись умереть, но исполнить свой долг перед Богом.
   Рано утром 15 июля начался последний штурм Иерусалима. Неистовой ярости нападавших защитники крепости противопоставили столь же исступленную неукротимость в обороне. Ужасная битва свирепствовала и на стенах, и у их подножия. Осажденным удалось сжечь башню Раймунда, забросав ее горшками с нефтью, но в это же время лотарингские стрелки смогли выбить защитников с другого участка стены. Со второй башни на стену был переброшен мост, и большая группа рыцарей во главе с Готфридом Бульонским и его братом Евстафием ворвалась в город. В это же время через сделанный в стене пролом пробились на улицы Иерусалима отряды Танкреда и Роберта Фландрского. К полудню участь «Святого Града» была решена: Иерусалим перешел в руки христиан.
   Захват города сопровождался небывалой доселе резней, затмившей по своим масштабам даже антиохий-скую. Фанатики-крестоносцы, озлобленные сопротивлением жителей, не щадили никого. По бесстрастному свидетельству летописца, «защитники Гроба Господня вытаскивали, словно скот, из узких и самых дальних переулков тех, кто укрывался там от смерти, и избивали их на месте... Ходили по домам и извлекали оттуда отцов семейств с женами и детьми, прокалывали их мечом или сбрасывали с крыш». Самой страшной была бойня, которую крестоносцы устроили в мечети Аль-Акса*. Мусульмане надеялись найти здесь спасение: ведь по неписаным законам самих христиан, за стенами церкви каждый может просить защиту. Тщетной была эта надежда. Ворвавшиеся в мечеть воины Танкреда превзошли в жестокости всех своих соратников. Коленопреклоненных стариков, женщин и детей, обратившихся к Богу с молитвой о спасении, убивали как скот на бойне. В этот день в мечети Аль-Акса и у ее стен погибло более десяти тысяч мусульман.
   Только через три дня, когда уже самим «Христовым воинам» стало, по словам Вильгельма Тирского, «противно видеть содеянное», кровавая резня, наконец, прекратилась. Победители добились своего: крест восторжествовал над полумесяцем, а Гроб Господень «освобожден от ига неверных». Настало время подводить первые итоги.
   Самой главной, конечно, стала проблема власти. И в вопросе о том, кому владеть завоеванным Иерусалимом, сразу же наметились серьезные разногласия. На этот раз их инициаторами были не князья, а священники. Римская церковь считала, что в священном городе не должны господствовать светские власти. Новый папский легат Дагоберт, заменивший умершего епископа Адемара, потребовал, чтобы в Иерусалиме было создано церковное государство, подобное папскому, и вся власть передана в руки иерусалимского патриарха. Но ультиматум Дагоберта, который, к тому же, не мог поддержать его лично, так как в этот момент находился при Боэмунде, был отвергнут войском. Более того, в пику Дагоберту, патриархом был позднее избран капеллан Роберта Нормандского Арнульф, представлявший собой интересный тип авантюриста в монашеском облачении. Иерусалим же был объявлен светским владением, столицей будущего Иерусалимского королевства.
   Но после того как атака церковников была отбита, на первый план вышли амбиции вождей. Особенно усердствовал в закулисных интригах Раймунд Тулузский. Для графа Сен-Жилля иерусалимская корона была пределом мечтаний — ведь как король он должен был стать верховным сюзереном всех формирующихся крестоносных государств. Но высокомерный провансалец вновь наткнулся на сопротивление войска. К этому времени граф Тулузский подрастерял доверие даже своих собственных солдат, а в остальных отрядах к нему относились с откровенной неприязнью. Раймунду припомнили и его склоки с Боэмундом, поставившие в свое время все великое начинание на грань катастрофы, и последнюю неудачу при штурме. В конце концов, граф Сен-Жилль, скрепя сердце, отказался от борьбы. На совете вождей он объявил, что не претендует на корону, так как недостоин ее носить в этом святом месте. Но даже и в этом своем поступке Раймунд вряд ли был до конца искренен. Представляется вполне вероятным, что он рассчитывал и на подобный же отказ других крестоносных вождей, и на дефицит времени, так как уже пришло известие о том, что Фатимиды направили большую армию для отвоевания Иерусалима. Если именно таким был замысел тулузского графа, то в какой-то мере он оправдался. Почти тут же объявили о своем отказе от короны оба Роберта — Нормандский и Фландрский, которые предпочли свои реальные европейские владения довольно эфемерному заморскому королевству. Кандидатуры Стефана Блуаского и Гуго де Вермандуа, которые по своей знатности тоже могли претендовать на высокий пост, были сразу отвергнуты по причине проявленной ими трусости, граничащей с предательством. И в этот момент стало ясно, что единственным реальным кандидатом является человек, который никогда не рвался на первую роль, человек, не запятнавший себя участием в междоусобных сварах — отважный воин, первым ворвавшийся в Иерусалим, герцог Нижней Лотарингии Готфрид Бульонс-кий.
   22 июля 1099 года при огромном стечении народа и полном одобрении всего войска, Готфрид был провозглашен защитником Гроба Господня. Скрытый маневр Раймунда и здесь принес свои плоды: в приступе благочестия лотарингский герцог отказался от королевского звания, удовлетворившись уже названным титулом. Таким образом, престол Иерусалимского королевства юридически остался вакантным, что оказалось чревато довольно серьезными последствиями.
   Пока же перед новым руководителем встала во весь рост большая военная проблема. Наспех собранное, но все же весьма значительное фатимидское войско под командованием Алафдала к этому времени прошло через пески Синайской пустыни и расположилось в плодородной долине близ Аскалона (теперешний Ашкелон в секторе Газа). Здесь к арабской армии присоединились еще уцелевшие орды сельджуков и довольно крупные бедуинские отряды. Промедление с отражением нового нашествия могло привести к самому плачевному результату, и Готфрид Бульонский не стал терять времени.
   12 августа под стенами Аскалона состоялась последняя битва великой крестовой эпопеи. 18-тысячная армия крестоносцев сошлась здесь в жарком бою с 50-тысячным войском фатимидского султана. Однако огромное численное превосходство вновь не помогло мусульманам; в стремительной атаке христианские рыцари прорвали центр арабского строя, который удерживали три тысячи тяжеловооруженных нубийцев. Алафдал, показавший себя никчемным полководцем, бежал с поля боя, хотя положение еще можно было поправить. Бегство командующего вызвало панику, и мусульмане начали в полном беспорядке отходить к морю. Воодушевленные успехом крестоносцы усилили натиск, и вскоре отход превратился в беспощадное избиение фатимидских горе-вояк. Даже Аскалон мог быть взят с налету, настолько велико было смятение в рядах арабов, но промедление Готфрида, увлекшегося преследованием, дало мусульманам необходимую передышку и позволило отстоять город.
   И все же, хотя победа и не была полной, она имела огромное историческое значение. Крестоносцы наголову разгромили последний крупный очаг сопротивления. Теперь положение завоеванного Иерусалима было твердым, христиане стали полными хозяевами в Палестине, а Первый крестовый поход с этой победой был, в сущности, доведен до своего логического конца.

 

Глава 10. Итоги похода. Становление крестоносных государств
 

   Невероятный, оглушительный успех крестового похода в Европе был воспринят как чудо. Волна небывалого религиозного энтузиазма захлестнула все католические страны. Господство подобных настроений легко объяснимо —ведь всего за год до этого весь христианский мир был уверен, что «Христово воинство» обречено на гибель. Масла в огонь подливали вернувшиеся в Европу дезертиры — Стефан Блуаский, Гуго де Вер-мандуа и другие. В стремлении оправдать собственную трусость они еще преувеличивали бедствия, которым подвергались пилигримы, и большинство населения было убеждено, что страшное известие об уничтожении великого крестоносного воинства придет со дня на день. И вдруг — одно радостное сообщение за другим: Анти-охия свободна, полчища Кербоги разбиты наголову, города и замки мусульман сдаются один за другим. А затем, в августе 1099 года, как венец всему, из итальянских портов по дорогам Европы разлетается невообразимая весть — Иерусалим взят (всего нескольких дней не дожил до этой великой новости инициатор похода Урбан II — он скончался 29 июля). А осенью того же года начинают возвращаться герои похода, и в их числе оба Роберта и брат Готфрида Бульонского Евстафий — всеобщее ликование достигает апогея. И пусть число возвратившихся невелико, а великий поход собрал страшную жатву — из огромного трехсоттысячного войска на родину вернулась едва десятая часть, это не умаляет радости. Господь услышал молитвы своей паствы, он ведет и будет вести верных христиан от победы к победе, пока вера Христова не завоюет весь мир — таков был лейтмотив общих настроений.
   На волне этого повального энтузиазма возникает идея еще одной крестовой экспедиции — теперь уже для полного разгрома мусульман. Все кричат о победоносном походе на Багдад, самые горячие головы мечтают о завоевании Индии и Китая. Во Франции, Италии, Германии новые сотни тысяч людей принимают крест и встают под знамена своих предводителей; среди этих вождей и замаливающие грех трусости граф Блуаский и Шартрский и Гуго де Вермандуа. Многочисленные фанатики, уверенные в победе, рвутся в бой. К речам немногих сохранивших холодную голову людей не прислушиваются. Ополчения даже не дожидаются друг друга и следуют каждое само по себе. Ученые и до сих пор спорят, сколько армий тогда двинулось на Восток, две или три, но одно не вызывает никаких споров: число новых крестоносцев было не меньшим, чем количество паломников клермонского призыва. Участники этого похода, обычно называемого Арьергардным, были уверены, что им нужно лишь достойно завершить великие деяния предшественников. Они не ожидают сильного сопротивления, считая, что мусульмане полностью разбиты и деморализованы. Они идут не воевать, а побеждать.
   Арьергардный крестовый поход закончился полной, сокрушительной катастрофой. Оправившиеся от поражений сельджуки разбили крестоносные армии поодиночке. В этих сражениях или в последующем бегстве погибли сотни тысяч человек. В горах Киликии нашел свою смерть Гуго де Вермандуа, а Стефан Блуаский, сумевший все же добраться до Яффы, погиб уже в Святой Земле, кровью смыв пятно на своей рыцарской чести.
   Разгром крестового похода 1101 года имел самые серьезные последствия. Он поставил под сомнение действительно выдающиеся результаты, достигнутые предшественниками. Судьба только что завоеванных земель оказалась под угрозой, и прежде всего потому, что обескровленная Европа, потерявшая за пять лет огромное количество людей (общие потери во всех трех походах достигали пятисот тысяч человек, а возможно, и превышали это число; большинство крестоносцев составляли молодые здоровые мужчины), уже не могла оказать серьезной поддержки еще остававшимся в Святой Земле крестоносцам. Лишь через два поколения, залечив раны, христианский мир оказался вновь способен на большое усилие, пока же возникающие государства крестоносцев, фактически, оказались предоставлены сами себе.
   Все же неудача Арьергардного похода не смогла перечеркнуть значение достигнутого первыми воинствующими пилигримами. Сам крах третьей крестоносной волны во многом стал следствием того, что ее участники переоценили первоначальные успехи, но нам вряд ли стоит впадать в другую крайность и умалять значимость свершений Боэмунда со товарищи. Каково же истинное место Первого крестового похода в мировой истории?
   Главным следствием Первого похода стал прорыв фактической внутренней изоляции Европы. Долгие столетия Темных Веков разорвали сложившиеся в античную эпоху связи Запада и Востока. Только Византийская империя еще пыталась хоть как-то сохранить наследие великого Рима, но и ее территория, и ее влияние со времен Юстиниана почти непрерывно уменьшались. В конце концов, сложилась ситуация, когда Византия вместо связующего звена превратилась в образование, одинаково чуждое и католическому, и исламскому миру. Западная же Европа замкнулась сама на себя, выплавляя в тигле беспрерывных войн и нашествий элементы новых общественных отношений. К концу XI века этот бурлящий котел готов был взорваться от перегрева, но вовремя открытый клапан позволил сбросить лишнюю энергию вовне. Новая, западноевропейская, цивилизация совершила первый крупный прорыв из своей изоляции.
   Среди значительной части историков господствует мнение, что крестоносное движение было чем-то экзотическим и периферийным и не оказало почти никакого итогового влияния на исторические процессы. Некоторые вообще склонны утверждать, что чуть ли не единственным достижением крестоносцев было то, что они познакомили Европу с сахаром. Разумеется, утриро-ванность подобного взгляда достаточно очевидна; тем не менее, если не видеть ситуацию во всей ее глубине, а рассматривать только внешние достижения, то результаты даже Первого крестового похода, а тем более всех последующих кажутся чрезвычайно малыми. Но такая точка зрения совершенно неоправданно сужает роль Первого похода до уровня обычной колонизационной экспедиции, только большого масштаба. Между тем, это лишь один из множества аспектов, и даже не самый важный.
   Чтобы увидеть, в чем заключается заслуга Первого крестового похода, стоит задать себе вопрос: а что было бы, если бы он не состоялся? Пусть говорят, что история не любит сослагательного наклонения (хотя это, скорее, относится не к истории, а к историкам), тем не менее существуют исторические законы, определяющие ее ход. Образование новых цивилизаций всегда сопровождается бурными выплесками человеческой энергии (Л. Н. Гумилев называл ее пассионарной*). Если энергия не находит выхода, то она может взорвать весь процесс формирования цивилизации, спровоцировать ее саморазрушение, и 'тогда достаточно малейшего внешнего толчка, чтобы привести ее к окончательной гибели. И примеры такого рода развития событий имеются: распад и затем уничтожение монголами такого уникального культурно-государственного образования, как Киевская Русь; еще более показательна история империи инков, потерявшей возможность сбрасывать излишки энергии вовне, что привело к кошмарной междоусобной войне и неспособности отразить слабенький удар сотни испанцев. Не вызывает сомнений, что такая участь могла постичь и Европу: предпосылки к этому ясно прослеживались на протяжении всего XI века, о чем подробно говорилось выше.
   Первый крестовый поход снял судороги этого излишнего напряжения и позволил Европе перейти на новый, более спокойный этап развития, сопровождавшийся усовершенствованием институтов общественной жизни и ростом производительных сил. Пока святые паломники, большую часть которых составляли фанатики и авантюристы, гибли на дорогах Малой Азии и Палестины, оставшееся население наслаждалось всеми благами внутреннего мира. С началом крестовых походов резко утихли до этого почти беспрерывные междоусобные войны, да и позднее они уже никогда не набирали такой силы. В европейских королевствах началось укрепление центральной власти, ибо главные возмутители спокойствия теперь предпочли внутренним усобицам славную внешнюю войну. И, кажется, не будет преувеличением сказать, что Первый крестовый поход позволил сохранить самый фундамент западноевропейской цивилизации.
   Но и этим отнюдь не исчерпывалась роль великого крестоносного начинания. И сам по себе выход на Восток, прорыв вынужденной изоляции дал Европе очень многое (хотя бы и пресловутый сахар!). Столкновение с внешним врагом значительно укрепило осознание единства христианского мира. Только выйдя за свои границы, Европа окончательно почувствовала себя Европой. В то же время, знакомство с новым для себя миром позволило гораздо яснее увидеть и собственные недостатки, и постепенно, используя в том числе и достижения Востока, исправлять их. Через первых крестоносцев и созданные ими государства христианский Запад впервые получил понятие о великой исламской культуре. Только после Первого похода началось проникновение в Европу великих научных и культурных достижений арабов, персов и тюрков.
   Огромное влияние успех Первого крестового похода оказал на развитие торговли, которая до этого, по сути, находилась в зачаточном состоянии. Особенно выиграли от результатов похода итальянские приморские города-республики — Венеция и Генуя. Для них «святое странствование» стало, в конечном итоге, новой точкой отсчета. Взяв в свои руки всю торговлю с Левантом, итальянские города получили гигантский импульс развития. Совершенно особую роль играла торговля пряностями, ставшая тем ядром, вокруг которого начали стремительно набирать силу новые товарно-денежные отношения.
   Завоевание Святой Земли имело и еще одно немаловажное следствие. Резко возросло количество европейских паломников, отправляющихся поклониться Гробу Господню. Помимо вполне естественного расширения кругозора пилигримов, это усилившееся движение дало и вполне конкретные экономические результаты, содействуя значительному развитию производительных сил. Появилась целая индустрия, обеспечивающая нужды паломников — ведь требовались корабли для их перевозки, а значит, появились и судостроительные верфи; пилигримы нуждались в наличных деньгах — и откуда ни возьмись, возникло множество ростовщиков, менял, а вскоре и банков.
   Весьма серьезные дивиденды от Первого крестового похода получила и католическая церковь. Завоевание Леванта, помимо простого приращения христианского мира и соответственного увеличения паствы, появления новых монастырей и епископств, привело также к небывалому росту церковного авторитета. Главной выигравшей стороной оказалось папство. Престиж римских первосвященников после великой победы поднялся на недосягаемую высоту. Именно эпоха крестовых походов, XI—XIII века, стали временем наивысшего расцвета папской власти. Великий понтификат Иннокентия III, распоряжавшегося порой королями, как своими подданными, был бы невозможен без клермонской речи и подвигов Боэмунда и его соратников.
   Наконец, некоторую выгоду получили и участники похода — разумеется, те, что остались в живых — а также их наследники. Главные вожди — Боэмунд, Гот-фрид, Балдуин, а позднее Раймунд — смогли основать на завоеванных землях собственные княжества (дело Раймунда закончил уже его сын Бертран). Предводителям досталась и львиная доля захваченных богатств, что, например, позволило Роберту Нормандскому не только выкупить свое герцогство, но и вступить в борьбу за английский престол, окончившуюся, правда, неудачей и долгим тюремным заключением. Бароны и рыцари, из числа тех, что решили остаться в Святой Земле, тоже получили земельные владения, замки и свою долю богатств. Крестоносцы из простонародья — и те не остались внакладе. Конечно, молочные реки и кисельные берега достались не им, но своими подвигами в Палестине они добились главного — свободы. Все выжившие участники похода из числа крестьян получили освобождение от крепостной зависимости, многие из них навсегда остались в Леванте, где пользовались немалыми привилегиями. Большинство первых пилигримов осело в приморских городах, занялось ремеслом и торговлей; часть ушла в монастыри и впоследствии сыграла значительную роль в возникновении военно-монашеских орденов.
   Но Первый крестовый поход, как и любое крупное явление, принес с собой не одни плюсы. Речь даже не о проигравшей стороне — впрочем, и для исламского мира это обернулось не только отрицательными моментами. Выше уже говорилось, что в трех волнах крестового похода Западная Европа понесла колоссальные потери, возможно, до полумиллиона человек. Еще долго после этого в ряде местностей Европы ощущалась нехватка рабочих рук. Но главным пороком крестоносного движения, оказавшим серьезное влияние на весь последующий ход исторических событий, стала спровоцированная им религиозная нетерпимость. Основным посылом похода стал религиозный фанатизм, которым до клермонского призыва Европа, в общем-то, не страдала. Но брошенный клич: «Бей чужих!» (а чем иным, в сущности, была клермонская речь?) привел вскоре и к еврейским погромам, и к кровавой борьбе с ересью, стал идеологическим обоснованием инквизиции. Первый крестовый поход, дав определенный толчок развитию экономики, привел в то же время к серьезному застою в идеологии. Уже новые фанатики-крестоносцы залили кровью Пруссию, Литву и Русь, нанесли жестокую, незаживающую рану Южной Франции, уничтожили великую культуру мусульманской Испании, разрушили последнее наследие античности — Византию. И все же, для Европы в целом, итоги Первого крестового похода следует оценить положительно. Основы европейского мышления, пусть и с его идеей духовного и расового превосходства, но в то же время и с его практицизмом, стремлением к личному обогащению, достигнутому собственными трудами — эти основы закладывались именно тогда. И если бы не прозвучала клермонская речь, Европа, наверное, не стала бы тем, что она есть.
   А теперь от общих итогов Первого крестового похода перейдем, немного изменив угол зрения, к его более непосредственным результатам и окинем взглядом ту ситуацию, в которой оказалось Восточное Средиземноморье к моменту окончания похода.
   Прямым следствием великой крестоносной экспедиции и ее успехов стало формирование в самом сердце мусульманского мира группы христианских государств. Становление этого католического анклава, окруженного сплошным исламским морем, проходило совсем непросто. И причиной этого не всегда было противостояние двух религиозных систем; здесь сплелись личные и национальные амбиции, несовпадение политических и экономических интересов различных участников клер-монского начинания.
   Первоначально самое острое положение сложилось в только что завоеванном Иерусалиме. Едва только победа под Аскалоном позволила крестоносцам перевести дух, как между ними вновь вспыхнули раздоры. И здесь Готфрид Бульонский, лихой рубака и фанатичный католик, но, в общем-то, слабый правитель, оказался не на высоте.
   Зачинщиком скандала вновь стал папский легат Дагоберт — архиепископ Пизанский, — который претендовал на верховную власть в Иерусалиме. Только что избранный иерусалимским патриархом Арнульф попытался противостоять требованиям пизанца. Его поддерживал Готфрид и другие герои штурма Святого Города, но в сентябре положение резко переменилось в пользу Дагоберта и стоящей за ним могучей фигуры Боэмунда Тарентского. В сентябрьские дни 1099 года большая часть иерусалимских паладинов, и в их числе сюзерен Арнульфа Роберт Нормандский и главный враг Боэмунда Раймунд Тулузский, погрузилась в Лаодикейской гавани на корабли и отправилась восвояси. С Готфридом осталось очень небольшое войско — в основном, его лотарингцы — числом менее пяти тысяч человек. В то же время, норманнский князь, ссылаясь на опасность, исходящую от Алексея Комнина, сумел сохранить костяк своей армии, которая теперь заметно превосходила лотаринг-ское ополчение.
   У Боэмунда, несомненно, был дальний прицел. Свою главную задачу — завоевание богатейшей территории и основание собственного княжества — он уже выполнил. Но аппетит, как известно, приходит во время еды, и неуемный норманн ставит перед собой новую высокую цель — занять главенствующее положение во всех завоеванных землях. Первым делом он привлекает к себе Дагоберта, давая ему все мыслимые и немыслимые обещания, которые сам, конечно же, не собирается выполнять. Но папский легат был ему нужен как противовес тому большому влиянию, которым пользовался Готфрид — покоритель Иерусалима, защитник Гроба Господня и просто ревностный христианин. Хитрый политик, Боэмунд начал плести сложную интригу. Он, дескать, ни в коей мере не хочет умалить заслуг лота-рингского героя, но выступает лишь за попранную справедливость, против выскочки Арнульфа. А в ноябре тарентский князь делает очередной ход конем — просит у герцога Бульонского возможности посетить святые места и помолиться у Гроба Господня. Не ожидающий подвоха Готфрид с удовольствием приглашает соратника.

 
   21 декабря 1099 года Боэмунд, Дагоберт и примкнувший к ним Балдуин, (видимо, завидовавший старшему брату), вступают в Иерусалим во главе огромной 25-тысячной армии. Но даже и сейчас норманн ведет себя не как полновластный хозяин. Он оказывает подчеркнутое уважение Готфриду, но вскоре недвусмысленно намекает, что с Арнульфом надо что-то решать. Что мог сделать бедный лотарингский герцог в ситуации, когда соперник обладал более чем пятикратным превосходством в силах? Арнульфу было предложено сложить с себя сан, а на Рождество 1099 года Дагоберт торжественно объявляется патриархом Иерусалимским.
   Вот при таких прекрасных предзнаменованиях начинается для тарентского князя 1100 год. Его влияние в Леванте огромно, главный соперник унижен, собственный ставленник распоряжается в Иерусалиме почти без оглядки на защитника Гроба Господня. Но взлетевшему слишком высоко норманну судьба-завистница уже готовит роковое событие, которое нанесет тяжелый, почти смертельный удар его замыслам.
   Уладив дела в Иерусалиме, Боэмунд с войском вернулся в Антиохию. Он неплохо укрепил свой христианский тыл и мог теперь приступить к решению главной внешнеполитической задачи, стоящей перед ним как антиохийским князем — установлению полного господства в Северной Сирии. Основным его противником был уже известный нам Ридван Халебский. Весной 1100 года состоялась кровопролитная битва, в которой норманны Боэмунда одержали полную победу. Ридван отступил в Халеб и заперся в его почти неприступной цитадели. Вскоре сюда подошли антиохийские войска, и началась осада мусульманской крепости. Не вызывает сомнений, что рано или поздно Боэмунд довел бы дело до конца, и тогда Антиохийское княжество превратилось в самое мощное государство Передней Азии. Но в разгар осады Халеба в лагере тарентца появился посол одного из армянских владык. Князь Гавриил просил у Боэмунда срочной помощи против эмира Сивасского Ибн Данишменда, обещая взамен передать норманну богатую и стратегически важную область Малатия. Перед таким поистине царским предложением Боэмунд устоять не смог.
   Оставив основную часть войска продолжать осаду Халеба, новоиспеченный властитель Антиохии с небольшой личной дружиной стремительно двинулся на север. Но еще на полпути к Малатии, в горах, его отряд наткнулся на хорошо организованную засаду, устроенную тем же Ибн Данишмендом. Норманны потерпели полное поражение; Боэмунд и с ним многие рыцари попали в плен и были отправлены в тюрьму в Сивасе, где и просидели долгие (и исключительно важные) три года. Конечно, осаду Халеба пришлось снять, а решение главных задач отложить до лучших времен.
   И здесь возникает мысль: не было ли пленение Боэмунда результатом предательства, а точнее — ловко устроенной провокации. Дело в том, что армянским владыкам Киликии и Верхнего Евфрата, хоть они и были союзниками крестоносцев, быстро растущая мощь антиохийского князя, и особенно после его победы над Ридваном, не могла не внушать серьезных опасений за свое собственное положение. После завоевания Северной Сирии присоединение мелких армянских княжеств к усилившейся Антиохии становилось только вопросом времени. А согласно известному высказыванию, «на чьей бы стороне ни воевали армяне, они всегда воюют только за свою свободу». Это проявилось и в тех событиях, которые закончились битвой при Манцикерте; наверняка, именно этим объясняется предательство Фируза (и опять — предательство ли?), с которого началось возвышение Боэмунда. Один армянин стал для норманна добрым гением; второй, возможно, явился виновником его самого жестокого поражения. Если это так, то какая злая ирония судьбы! Но самое удивительное заключается в том, что и новый поворот судьбы Боэмунда опять был связан с вмешательством армянина. За пленного Боэмунда Ибн Данишменд запросил огромный по тем временам выкуп в сто тысяч золотых. Тан-кред, замещавший своего дядю, был вполне доволен своим новым положением и не пошевелил даже пальцем, чтобы вытащить того из тюрьмы. И тогда нашелся человек, сумевший заплатить требуемую гигантскую сумму. Им был армянский князь Гог Василий. Так армянин подарил свободу великому полководцу крестоносцев, и летом 1103 года Боэмунд вернулся в Анти-охию.
   Но за время его трехлетнего пленения произошло много событий, сильно изменивших политическую ситуацию в Восточном Средиземноморье. И основными вновь стали события в Иерусалиме.
   Дагоберт, оставленный Боэмундом в Святом Городе, отнюдь не был тем покладистым исполнителем, каким его хотел бы видеть сам норманн. Едва грозный воитель ушел с войском на север, как новоявленный патриарх начал собственную игру. Он потребовал теперь от Готфрида Бульонского, чтобы города Иерусалим и Яффа были отданы в полную собственность церкви Святого Гроба — другими словами, Дагоберт настаивал на преобразовании Иерусалимского королевства в церковное государство. После некоторого сопротивления Готфрид уступил и признал себя ленником церкви и патриарха. Дагоберт торжествовал победу.
   Однако радость его была очень недолгой. Вскоре, 18 июля 1100 года, первый христианский правитель Иерусалима, герцог Нижней Лотарингии и защитник Гроба Господня Готфрид Бульонский умирает — вероятно, от холеры. Ленная присяга, данная им только лично, но не за возможных наследников, сразу теряет силу. Против притязаний Дагоберта резко выступает и армия. Лотарингские стрелки занимают стены и башни Святого Города и отправляют гонца в Эдессу, к Бал-дуину, с тем, чтобы он поспешил принять наследство брата. В ответ на это Дагоберт пишет письмо Боэмун-ду Тарентскому с просьбой прислать в Иерусалим крупный отряд норманнов и, по возможности, удержать Балдуина от похода в Палестину. Но письмо опоздало: антиохийский князь уже был в плену, а оставшемуся за него Танкреду было сейчас не до Иерусалима — удержать бы за собой Антиохию, где далеко не все поддерживали «маленького племянника великого дяди».
   Тем временем, Балдуин объявил, что намерен взять на себя управление Иерусалимом, собрал приличное войско в двести рыцарей и семьсот тяжеловооруженных копейщиков-оруженосцев и двинулся на юг. В начале ноября он под ликующие крики своих соотече-ственников-лотарингцев вступил в Святой Город. Дагоберт, который ничего не мог противопоставить эдес-скому графу, вынужден был покориться и 25 декабря 1100 года в Вифлеемском храме Рождества Христова сам торжественно короновал Балдуина как первого короля Иерусалимского. В графство Эдесское был послан двоюродный брат Готфрида и Балдуина, также Балдуин (позже ставший вторым иерусалимским королем). Танкред после трехмесячного сопротивления тоже смирился и признал Балдуина королем. Так, на рубеже двух веков, возникло главное крестоносное государство.
   Дальнейшее становление и укрепление крестоносных держав в Леванте было связано, главным образом, с завоеванием и освоением плодородной и очень важной в стратегическом отношении приморской полосы. Здесь имелось много крупных торговых городов, среди которых особенно выделялись Триполи, Акра и Тир. Захват этих и других городов и стал на ближайшее время главной задачей всех крестоносных вождей. Наибольших успехов в этой войне достиг Балдуин I — выдающийся политик и полководец.
   Достижения Балдуина тем более впечатляют, что он располагал лишь весьма незначительными военными силами: рыцарская конница, даже вместе с оруженосцами, не превышала трех тысяч человек, регулярная пехота насчитывала около пяти тысяч. В особых случаях могло быть собрано всеобщее ополчение, в которое, надо сказать, навоевавшиеся крестоносцы первого призыва шли с большой неохотой. Так что даже мелкие мусульманские эмиры имели армии, не уступающие по численности иерусалимской. В такой ситуации единственной возможностью для короля был поиск союзников. И Балдуин таких союзников нашел — ими стали города Северной Италии, чрезвычайно заинтересованные, в портах на Средиземном море.
   Так, опираясь то на Геную, то на Венецию, Балдуин приступил к завоеванию приморских городов. Уже в 1101 году были взяты небольшие порты Арзуф и Цезарея, а в 1104 году под натиском крестоносцев пал важнейший приморский город Акра. Позже Акра (известная также как Аккон) сделалась главным портом Иерусалимского королевства и самой мощной морской крепостью крестоносцев. Именно она стала последним оплотом христианского владычества на Востоке, а с ее падением в 1291 году закончилась история крестоносных государств в Леванте.

 
   Балдуин, между тем, продолжал движение на север и в 1110 году взял еще два важных средиземноморских порта — Бейрут и Сидон (ныне Сайда). Теперь только почти неприступный порт-крепость Тир, известный еще со времен древних финикийцев, вклинивался в приморскую линию владений Иерусалимского короля. В 1124 году, уже после смерти Балдуина, при его преемнике, была решена и эта задача; после пятимесячной осады Тир открыл свои ворота Балдуину II. А в 1153 году уже третий король, носящий это имя, после еще более долгой осады, принудил к сдаче последний бастион мусульманского владычества на восточном берегу Средиземного моря — город Аскалон.
   Основатель Иерусалимского королевства достиг больших успехов и на других направлениях — южном и восточном. На юге по приказу Балдуина I была построена мощная крепость Монреаль, из которой крестоносцы могли контролировать территории близ Синайской пустыни вплоть до Красного моря. На востоке, на базе замка Аш-Шаубак, было создано Трансиорданское владение. Уже на склоне жизни, в 1118 году, неуемный Балдуин двинулся в поход на своего главного Врага — Фатимидский Египет, но его смерть прервала эту, вообще-то, несколько авантюрную попытку. В марте 1118 года первый иерусалимский король — и единственный по-настоящему выдающийся правитель за почти двухсотлетнюю историю этого государства —• был торжественно погребен у ворот церкви Святого Гроба, рядом с могилой его брата Готфрида.
   К северу от Иерусалимского королевства, в районе Триполи, развернул на редкость активную деятельность наш старый знакомый, Раймунд Тулузский. Перед этим провансальский граф успел принять участие в несчастливом походе 1101 года, а после его поражения сумел пробиться с отрядом на юг и занял стратегически выгодную позицию к югу от Антиохии. Его главный враг Боэмунд в это время был в плену; Танкреда тулузский граф откровенно презирал и потому, не оглядываясь на действия норманнов и опираясь на значительную поддержку со стороны византийского императора, который использовал Раймунда в качестве противовеса норманнскому князю, граф смог приступить к завоеванию собственного княжества. Вскоре Раймунду удалось захватить крепость Тортозу, которая и стала его военной базой для дальнейших действий. В 1103 году провансальцам удалось нанести поражение эмирам Хомса и Дамаска и перерезать сухопутную дорогу на Триполи. Следующим шагом должна была стать осада этого важнейшего города, но весной 1105 года Раймунд Тулузский умирает. На некоторое время давление на Триполи ослабло, но в 1109 году в Сирию приезжает сын и наследник тулузского графа Бертран с сильным отрядом и завершает, наконец, дело своего отца. В июле того же года Триполи сдается на милость победителя, а Бертран провозглашается графом Триполис-ским. Графство Триполи стало четвертым, и последним, государством крестоносцев в Восточном Средиземноморье.
   Весьма серьезные события происходили в первые десятилетия XII века и вблизи северного форпоста христиан — Антиохии. Плен Боэмунда значительно осложнил положение этого княжества, которому к тому же противостояли самые сильные враги: уже упомянутые Ридван и Ибн Данишменд, а позже и преемник Кер-боги — мосульский эмир Маудуд. А с Запада постоянной угрозой норманнскому владычеству был не смирившийся с утратой Антиохии Алексей Комнин. Поэтому первые двадцать лет существования Антиохийского княжества были заполнены почти непрерывной чередой войн и набегов, осад и штурмов.
   Танкред, который не обладал ни умом, ни талантами своего дяди, после пленения Боэмунда вынужден был отказаться от грандиозных планов предшественника. Свои усилия он в это время сосредоточил на овладении Лаодикеей, незадолго до того перешедшей в руки византийцев. Значительную помощь в этом предприятии ему оказали сумевшие вырваться из кровавой бойни отряды крестоносцев Арьергардного похода, общим числом около пяти тысяч человек. В 1101 году Танкред подступил к Лаодикее и после 18-месячной (!) осады сумел взять город. Вслед за этим он планирует нападение на провансальцев Раймунда, но ранней осенью 1103 года в Антиохию возвращается из плена Боэмунд Тарентский, и события принимают иное направление.
   Тарентский князь гораздо лучше своего родственника понимает действительные интересы своего княжества. Он прекрасно сознает, что войны между христианами ведут только К общему ослаблению их позиций перед лицом главного врага — мусульман. И Боэмунд предлагает блестящий в стратегическом отношении план, в котором военный талант сочетается с мудростью политика. Хорошо понимая ограниченность воинских ресурсов христиан, норманн отказывается от тактики лобовых ударов на врага. Целью нового похода он объявляет город Харран, лежащий на перекрестке дорог из Восточной Месопотамии в Сирию. Взятие Харрана позволило бы отсечь владения сирийских мусульман от их союзников в Междуречье и Хорасане*, создало бы серьезные затруднения для быстрой переброски войск и вообще для каких бы то ни было совместных действий исламских эмиров. Сирия в этой ситуации оказалась бы, фактически, один ни один с крестоносцами и со временем стала бы, вероятно, их легкой добычей.
   С этим предложением Боэмунд обращается к своим главным союзникам — графам Балдуину Эдесскому и Иосцелину де Куртенэ (правителю эдесских земель к западу от Евфрата). Оба графа дали согласие, и весной 1104 года две армии, антиохийская и эдесская, отправились в поход. Их выступление оказалось для мусульман достаточно неожиданным, и крестоносцы без каких-либо помех дошли до Харрана. И только здесь путь им преградило сельджукское конное войско, причем почти вдвое уступавшее в численности. Франкские рыцари, по своему обыкновению, сразу бросились в атаку, и турки тут же обратились в бегство. Боэмунд, хорошо знакомый с кочевнической тактикой ложных отступлений, опасаясь засады, удержал свое войско от преследования. Но заносчивые эдесситы не послушались опытного воина и ринулись в погоню — добивать врага. Но у реки Балик их передовые части наткнулись на изготовившееся к бою сельджукское войско. В горячем конном сражении эдесская армия была разбита, а оба ее предводителя, Иосцелин и Балдуин, взяты в плен. Остатки эдесситов в панике бежали к главному войску. Боэмунду удалось удержать армию и в течение дня отбить все атаки сельджуков. Но инициатива была полностью утеряна, и на ночном совете вождей принято решение отступать к Эдессе. Поистине, Боэмунд мог только утешаться пословицей: «Избавь меня, Господи, от таких друзей, а с врагами я как-нибудь справлюсь сам».
   Отступление к Эдессе превратилось для крестоносцев в сущий ад. Непрерывные атаки турок и массовое дезертирство подтачивали силы армии. К тому же сельджуки, возможно, опасаясь Боэмунда, приняли тактику нападения на отдельные отряды. Антиохийский князь уже с огромным трудом поддерживал остатки дисциплины, когда наконец увидел перед собой стены Эдессы.

 
   Харранская катастрофа резко изменила ситуацию в северной Сирии. Едва было получено известие о поражении Боэмунда, все враги Антиохии перешли в наступление. Эдессу осадила тридцатитысячная сельджукская армия; Ридван Халебский двинул войско вглубь собственно норманнских владений, угрожая самой Антиохии; Алексей Комнин захватил гавань Лаодикеи и стал готовить штурм ее цитадели. Положение норманнов стало критическим, дело шло к полному краху северных крестоносцев. Но в этой ситуации и Боэмунд, и Танкред проявили недюжинную энергию и золю к победе. Сначала были отбиты сельджукские атаки на Эдессу, и войска турецких эмиров, пограбив ее окрестности, убрались восвояси. Затем Боэмунд в двух сражениях остановил наступление Ридвана и заставил того очистить антиохийскую территорию. С немалым уроном для византийцев был отбит и штурм Лаодикейской цитадели. К осени 1104 года положение стабилизировалось.
   Но эта стабилизация была для Антиохии и ее князя серьезным шагом назад. Потеряв в тяжелом поражении под Харраном почти половину войска, Боэмунд утратил стратегическую инициативу. Норманны на всем протяжении границ были вынуждены перейти к обороне. Но не таков был неукротимый потомок викингов, чтобы смириться с этим положением дел. И едва удалось обеспечить надёжную защиту княжества, как Боэмунд предпринимает необычайно эффектный ход. Оставив Танкреда наместником престола, норманнский князь выезжает на Запад — просить помощи у европейских христианских владык. В конце 1104 года его небольшой флот отплывает в Италию.
   Там он заявляет о необходимости организации нового крестоносного предприятия. Славного героя великого похода принимают с восторгом. Его поклонники повсюду устраивают торжественные встречи, сотни рыцарей признают его своим вождем и из его рук принимают крест. Но особенным, небывалым триумфом стало для норманна путешествие по Франции.

 
   Тем не менее, Боэмунд смело приступил к осаде Диррахия. Вскоре, правда, выяснилось, что город превосходно подготовлен к обороне (не доверял Алексей I своему старинному врагу, ох, не доверял!), в крепости был сильный гарнизон и большие запасы «греческого огня»* и других видов вооружений. Осада затянулась, а тем временем сюда начали стягиваться крупные византийские отряды. Постепенно они окружили войско тарентского князя плотным кольцом, но не предпринимали никаких попыток открытого боя, зная способности Боэмунда как полководца. Ситуация несколько походили на антиохийскую десятилетней давности, и, наверное, это приходило в голову норманну, потому что весной он приказал разломать свои корабли, чтобы построить из этого дерева осадные машины. В Анти-охии крестоносцев спасло то, что они вовремя успели взять город, и теперь Боэмунд, в надежде на повторение чуда, бросил на штурм крепости все силы, какие только мог. Один штурм следовал за другим; были разрушены многие стены, но крепость упорно оборонялась, то и дело нанося католической армии огромный урон залпами «греческого огня».

 
   К осени 1007 года вокруг Боэмунда в Апулии собирается мощное 34-тысячное войско. Конечно, численностью оно уступает гигантским ополчениям Первого крестового похода, но по своим боевым качествам стоит на порядок выше. В нем нет того человеческого балласта из плохо вооруженных, незнакомых с военным делом крестьян; здесь собрались рыцари, оруженосцы, профессиональные воины-пехотинцы. И нет никаких сомнений, что с такой армией Боэмунд решил бы задачу превращения Антиохийского княжества в сильнейшее государство — гегемона Передней Азии. Но... Боэмунд отказывается от похода в Сирию.
   В октябре его армия высаживается на византийском берегу и стремительным маршем движется к имперской крепости Диррахий. Норманнский князь, явно переоценив свои силы, вступает в смертельную борьбу с самым сильным государством Европы — Византийской империей.

 
   Мы не знаем, что послужило толчком к неожиданному решению Боэмунда. Возможно, то были воспоминания молодости, когда он вместе со своим отцом Робертом Гвискаром сражался в этих же местах со слабой тогда империей. Или чарующий образ короны византийских базилевсов застил глаза старого опытного полководца. А может быть, ослепленный своим небывалым триумфом на Западе, он поверил в собственную непобедимость...

 
   Штаб-квартиру, Алексея Комнина в Деапрлисе и подписывает- крайне унизительные условия мира, а по сути -— полную капитуляцию. Войско его расходится по домам, и сам; Боэмунд, постаревший разом на десяток лет, отправляется в свой родной Тарент. Здесь в марте 11II года, так и не увидев больше любимой своей Антиохии, главный герой Первого крестового похода умирает.
   С ним вместе уходит в прошлое эпоха героических деяний крестоносцев, эпоха непрерывного наступления и великих побед (чередующихся, впрочем, со столь же великими поражениями). Еще будут небольшие успехи, еще впереди целые столетия борьбы, но уже никогда в среде крестоносцев не появится человека, равного талантом Боэмунду. Выдающийся полководец, блестящий политик, первым осознавший настоящую цель крестового похода — создание могущественного христианского государства, аванпоста Запада в мусульманском мире. Он не раз был близок к своей цели, но с наступлением нового века судьба словно отвернулась от него, и человек-легенда умирает в том самом месте, откуда за пятнадцать лет до того он отправился в великий поход, обессмертивший его имя.

 
   Смерть Боэмунда и предшествующая ей неудача значительно осложнили положение еще неокрепших крестоносных государств Леванта. Мосульский эмир Мау-дуд в 1110 и 1111 годах наносит ряд серьезных поражений Танкреду. Судьба Антиохии вновь висит на волоске, но ее спасает то, что возгордившийся успехами Ма уд уд начинает вызывать сильное недовольство других мусульманских владык. И Танкред совершает поступок, который до этого считался просто невозможным — он вступает в союз с некоторыми исламскими эмирами, своими противниками. И с этих пор подобные, некогда совершенно противоестественные, союзы становятся постоянной практикой. Более того, иногда союзы с мусульманами заключаются против своих же братьев-христиан!

 
   А в 1113 году на политическую арену Передней Азии выступает еще одна сила — после двадцатилетнего скрытого существования начинают открытую борь-бу, которая станет войной всех против всех, убийцы-асеасины. И первой их жертвой становится победоносный Маудуд, убитый фанатиком-ассасином в Дамаске на глазах у десятков свидетелей. Старец Горы, Хасан ибн Саббах, из своей неприступной Аламутской шердыни отдает первые страшные приказы, знаменующие собой начало эпохи террора.

 
   К. этому времени умирает и Танкред (в 1112 году), и на антиохийский престол всходит его родственник 1'оджер дель Принчипато — скорее итальянец, чем норманн. Смерть Маудуда развязывает Роджеру руки, и он добивается довольно значительных успехов. В 1118 году его отряды захватывают последнее укрепление, млкрывающее путь на Халеб. В следующем году антиохийский князь собирает большое войско и движется им восток, чтобы раз и навсегда решить проблему Халеба. Сам этот город переживает отнюдь не лучшие премена; после гибели Ридвана в 1113 году маленький жират постоянно балансирует на грани гражданской войны'. Многие воины отказываются подчиняться убийце Ридвана — узурпатору Лулу. Тогда в последней пмдежде спастись тот призывает на помощь мардинс-кого эмира Ильгази, небогатого князя, но хорошего воина.
   Ильгази приводит с собой внушительную конную орду туркмен (до сорока тысяч человек) и занимает позиции к северо-востоку от Халеба. Здесь, у местечка Ьелат, 27 июня и состоялось сражение, которое поставило окончательную точку в гегемонистских амбициях Лптиохии. Войско Роджера было застигнуто врасплох и потерпело сокрушительное поражение. Погибли тысячи рыцарей и солдат, в числе павших был и сам предводитель. Ильгази бросает свое войско на запад.
   Спас Антиохию Балдуин II (бывший граф Эдесский, один из «сотворцов» Харранской катастрофы), только что вступивший на престол Иерусалимского королевства. В кровопролитном бою под Данитом он сумел остановить наступление Ильгази, а вскоре эмир Мар-дина и вовсе отступил, решив больше не искушать судьбу.

 
   * Крестоносные государства — графство Эдесское, Антиохийское княжество, Иерусалимское королевство и графство Триполи.

 

Глава 11. Иоанниты - монахи и воины
 

   Из трех крупнейших духовно-рыцарских орденов, основанных крестоносцами, самую длинную историю, перебросившую мост от первых крестоносцев клермонского призыва до современности, имеет орден братьев-госпитальеров, или иоаннитов. Основанный участниками первого крестового похода, орден менял и свое название, и деятельность, и местоположение. Под ударами сильнейших врагов, мусульман и христиан, он отступал, теряя территории, бывшие домом для многих поколений рыцарей. Святая Земля, Кипр, остров Родос, Мальта, даже Россия (двести лет назад великим магистром иоаннитов стал российский император Павел I) — таков далеко не полный путь крестового братства. Но орден устоял, преодолел превратности судьбы и дожил до наших дней. В 1988 г. состоялось избрание на должность очередного руководителя ордена Эндрю Бэрти — простого школьного учителя из английской глубинки. Скромный преподаватель английского языка получил впечатляющий титул, который полностью звучит так: «Его преосвященное высочество, фра (брат) Эндрю Бэрти, семьдесят восьмой князь и великий магистр суверенного военного ордена Святого Иоанна Иерусалимского, Родосского и Мальтийского». Так история переплелась с современностью. Шагнем же теперь на девятьсот лет назад, к истокам «священного братства рыцарей Христовых».
   Святая Земля, Палестина, задолго до крестовых походов привлекала к себе взоры христиан всего мира. Прикоснуться к святыням христианства, пройти по местам, где тысячелетием раньше ходил Спаситель, увидеть воочию величественную Голгофу и храм Гроба Господня — все это было мечтой для тысяч и тысяч правоверных католиков. Но одних удерживал страх за свою жизнь— ведь христианские святыни уже сотни лет как были- захвачены «нечестивыми магометанами», других пугали тяготы долгого и опасного путешествия. И все же находились люди, презревшие страх и лише-йяу люди, которых вела вера и.любовь к Богу. Они собирали единомышленников, объединялись в. группы, нанимали корабли и плыли в Святую Землю. Так появилось паломничество.
   Одним из таких паломников или, как их тогда называли, пилигримов, был богатый купец из итальянского города Амальфи, Панталеон Мауро. Около 1070 года он построил у ворот монастыря Святой Марии Латинской, под Иерусалимом, странноприимный дом, или госпиталь. Следует заметить, что в те времена слово «госпиталь» означало совсем не то же самое, что сейчас. Происходит оно от латинского «госпиталис», что означало, ни больше ни меньше, как «комнаты для гостей». Но невероятные трудности пути, непривычный климат сухой и жаркой Палестины приводили к тому, что большая часть пилигримов добиралась до святых мест уже серьезно больными. А в этой «гостинице» принимали усталых и больных паломников, обеспечивали им заботу и уход, лечили от болезней. При госпитале появлялись лекари, монахи и монахини превращались в братьев и сестер милосердия. Госпиталь постепенно начинал все более соответствовать современному значению этого слова.
   До начала крестовых походов маленький госпиталь Панталеона Мауро худо-бедно справлялся со своими обязанностями, поскольку паломников было сравнительно немного. Но завоевание Святой Земли крестоносцами резко изменило ситуацию. К отвоеванным христианским святыням хлынул огромный поток пилигримов, «Христовых воинов» и просто искателей приключений. Для приема больных паломников, к которым добавились и раненные в сражениях крестоносцы, не хватало помещений, лекарств, денег, не хватало людей. И тогда провансальский рыцарь Жерар, участник первого крестового похода, вместе с несколькими своими соратниками принимает непростое и мужественное решение: посвятить свою жизнь страждущим и скорбящим. В клятве, принесенной иерусалимскому патриарху, он и его товарищи дают обет отказаться от всего своего имущества в пользу странноприимного дома, отрекаются от всех мирских радостей и обязываются повиноваться во всем патриарху или лицу, им назначенному. И этот рыцарский обет бедности, целомудрия и послушания с целью облегчить чужие страдания нашел отклик и в горячих сердцах первых крестоносцев, и у власть имущих. В 1113 году римский папа Пасхалий II дал «святому братству странноприимного дома иерусалимского госпиталя Святого Иоанна» статус и устав нового монашеского ордена госпитальеров. По указанию папы госпитальерам передают земли, строения и даже замки, как в самой Палестине, так и за ее пределами. Число членов ордена неуклонно растет.
   Первоначально орден госпитальеров ничем не отличался от обычного монашеского братства, кроме того, что его членами становились, как правило, не простые люди, а рыцари-дворяне, освободители «Господнего града Иерусалима*. Члены ордена давали обычные монашеские обеты, носили темные одежды из грубой верблюжьей шерсти, питались только хлебом и водой, а главной своей целью провозглашали милосердие к страждущим. Однако в 1118 году произошли серьезные события, приведшие к превращению монашеского братства в собственно духовно-рыцарский орден.
   В начале 1118 года умирает основатель братства, бывший рыцарь Жерар Том. И в сдерживаемой доселе авторитетом основоположника монашеской обители вспыхивает раскол. Девять «братьев» во главе с французским рыцарем Гуго де Пайеном выходят из состава ордена. Они не согласны с политикой госпитальеров, провозгласивших своим предназначением милосердие и помощь скорбящим. А возможно, у этих девятерых просто не хватило духовных сил (все девять — дворяне) заниматься постоянным тяжелым и неблагодарным трудом по уходу за ранеными и больными. Их стезя — не трудная, кропотливая и зачастую грязная работа, а духовный и рыцарский подвиг. Ведь они дворяне, воины! И девять раскольников провозглашают свою собственную цель — охранять с оружием в руках паломников на пути из морского порта Яффы в Иерусалим — и образуют новое братство*. Гуго де Пайен со товарищи находят приют во дворце иерусалимского короля Балдуина II . Королевский дворец в Иерусалиме стоит на месте знаменитого храма Соломона, и они называют себя «рыцарями Храма», или тамплиерами (от французского «тампль» — «храм»). Но о тамплиерах еще будет речь впереди, а что же предпримут тяжело перенесшие раскол госпитальеры (по имени Иоанна Крестителя — святого покровителя иерусалимского госпиталя — их все чаще называют иоаннитами)?
   По существу, у иоаннитов было только два пути. Либо они останутся монашеским братством с сугубо мирными целями, но тогда резко ослабеет приток дворянства в орден, ведь для рыцарей-воинов цели тамплиеров были гораздо ближе и привлекательнее. Либо — сами пойдут по тамплиерскому пути, отказавшись от первоначальных принципов милосердия, сострадания и помощи скорбящим. В этой ситуации многое зависело от того, кого госпитальеры изберут своим новым главой. Мы не знаем, насколько бурно проходили эти выборы, однако окончательное утверждение руководителя ордена произошло только через два года, в 1120 году. Новым лидером иоаннитов стал выдающийся воин, участник многих битв с сарацинами, рыцарь из Прованса Раймунд дю Пюи. Этот незаурядный воин, политик, монах, твердой рукой правивший братством в течение сорока лет, и стал, по сути, подлинным основателем ордена госпитальеров.
   Сам Раймунд дю Пюи, прирожденный солдат, был безусловным сторонником второго, тамплиерского пути. Но блестящий ум и организаторские способности позволили ему найти и провести в жизнь третий путь, который устраивал обе группы госпитальеров. Дю Пюи разделил всех членов ордена на три разряда. Первый разряд — кавалеры — набирался из потомственных рыцарей-дворян, главной задачей которых была защита паломников на их пути в Иерусалим. Второй — капелланы, или священники — брал на себя духовную миссию молитв и сострадания раненым и недужным. Третий разряд — сервиенты (служащие) — набирался из простых свободных людей (как правило — не дворян), и именно на них падала основная работа по попечению за беспомощными странниками, заболевшими пилигримами и ранеными воинами. Эта система, предложенная дю Пюи, в корне изменила положение, и с этого времени начинается новый период в истории иоаннитов. Мирная монашеская община превратилась в духовно-рыцарский орден.
   В дальнейшем Раймунд дю Пюи развил многие свои идеи в сторону усиления военного начала. Так, капелланы обязаны были сопровождать рыцарей-госпитальеров в их военных походах, а сервиенты получили название «сервиенти д'арми»(«военнослужащие») и, помимо работы в госпиталях, могли теперь служить оруженосцами при рыцарях или пешими воинами. Вскоре дю Пюи издает новый устав ордена, который оказал огромное влияние на всю его дальнейшую историю. В 1155 году папа римский подтверждает этот устав и дает ордену новый статус, а Раймунд дю Пюи становится первым великим магистром «Ордена рыцарей Иерусалимского госпиталя Святого Иоанна». Что же представлял собой орден госпитальеров в период своего расцвета?
   Устройство ордена было простым и четким. Верховной и почти неограниченной властью обладал великий магистр госпитальеров. Ему напрямую подчинялись восемь великих приоров («приор» переводится с латинского как «первый»), каждый из которых возглавлял один из «языков» рыцарского братства — английский, французский, итальянский и т. д. По два члена от каждого «языка» избирались в священный капитул, обсуждавший самые важные вопросы. Однако, окончательное решение всегда оставалось за великим магистром, беспрекословное подчинение которому было священной обязанностью всех членов ордена — от сервиента до великого приора. Великим приорам подчинялись приоры, тем, в свою очередь, командоры, каждый из которых командовал несколькими рыцарями. Такая жесткая, почти военная система подчинения во многом и позволила госпитальерам выстоять в последующей череде почти непрерывных войн, длившейся более шестисот лет.
   Весьма любопытно взглянуть на одежду иоаннитов. После того, как орден из монашеского превратился в духовно-рыцарский, были введены особо строгие правила ношения одежды. Для рыцарей высшего разряда обязательными считались два типа одеяний. Первым из них был красный супервест — что-то вроде полукамзола без рукавов, который надевался через голову. На груди у него нашивался белый восьмиконечный крест, символизирующий восемь блаженств Христовых, которые ожидают соблюдающего клятвы рыцаря в загробном мире.
   Об этом кресте стоит сказать особо. Сейчас он больше известен под названием Мальтийского; официально же он всегда назывался «крестом Святого Иоанна Иерусалимского», того самого, который более знаменит как Иоанн Креститель. Сам крест представляет собой стилизованное изображение четырех скрещенных копий — это, конечно, дань его рыцарскому происхождению, ведь именно копье было главным оружием конного рыцаря. Восемь его углов символизируют, помимо уже упомянутых восьми блаженств, и принятое в средние века деление на восемь сторон света, и восемь «языков» ордена иоаннитов. Считают также, что крест хранит память об основателях ордена во главе с рыцарем Жераром: четырех рыцарях (четыре копья) и их четырех оруженосцах. Мальтийский крест получил в мире широкую известность: его изображение лежит в основе многих государственных наград разных стран, а в течение двадцати лет, с 1797 по 1817 гг., крест Святого Иоанна был одним из главных орденов Российской империи.
   Однако, вернемся к одежде. Главной частью официального костюма госпитальеров был черный шерстяной

 
   плащ с нашитым на левом плече белым крестом Святого Иоанна. В эпоху крестовых походов этот плащ стал ceoev образным «фирменным знаком» иоаннитов, его ношение было обязательным для всех рыцарей ордена. Вообще, эффектная одежда госпитальеров, вместе с блестящими латами и золотыми шпорами, являлась объектом вожделения многих рыцарей, но разрешение на ее ношение давалось только самым знатным европейским аристократам, при условии выплаты ими в орденскую казну умопомрачительной по тем временам суммы в четыре тысячи золотых.
   Ритуал приема в орден новых членов был чрезвычайно интересным. Еще до посвящения в рыцари кандидат принимал обязательный обет послушания, целомудрия и бедности, давал   клятву  отдать  свою жизнь за Иисуса Христа, животворящий крест и за своих друзей, исповедующих католи-  Витраж с изображением ческую веру. Перед посвящени-    рыцаря-госпитальера ем неофит должен был представить ордену доказательства своего безупречного дворянского происхождения. Только тот, кто имел не менее восьми поколений предков-дворян, мог быть избран рыцарем ордена.

 
   Так что, как ни далеко ушли иоанниты от своего первоначального идеала милосердия, все же память об отцах-основателях и их главных принципах выдержала проверку •временем. Важной традицией ордена, идущей со времен Раймунда дю Пюи, была и передача кандидату меча — как символа борьбы с неверными. В первоначальный текст клятвы, узаконенной еще уставом 1155 года, входило обещание до самой смерти вести борьбу с оружием в руках против врагов Христовой веры. И, наконец, после еще целого ряда церемоний, неофит произносил заключительные слова клятвы:
   —        Клянусь до конца своей жизни оказывать безусловное послушание начальнику, который будет мне дан от ордена или от великого магистра, жить без всякой собственности и блюсти целомудрие.
   После чего новоиспеченного рыцаря под пение псалмов облачали в орденское одеяние, и каждый из присутствующих троекратно целовал своего нового собрата в губы.
   Официальное признание нового ордена римским папой изменило жизнь госпитальеров. После 1155 года орден стал расти: как на дрожжах. Этому способствовали и огромные привилегии, дарованные папой иоан-нитам. Главным из них быдо право экстерриториальности — неподчинения законам и должностным лицам той страны, где они находились: члены ордена подчинялись и несли ответственность только перед папой римским и его наместником в ордене — великим магистром. Далее, госпитальерам предоставлялось преимущественное право строить замки и укрепленные здания в любом месте Святой Земли, разрешалось иметь собственные церкви и кладбища, пользоваться услугами только своих священников.
   Огромное значение для дальнейшего процветания ордена госпитальеров имел принятый в рыцарском братстве обет бедности и нестяжания. Каждый вступающий в орден передавал ему все свое движимое и недвижимое имущество. Благодаря этому орден сосредоточил в своих руках огромные богатства, которые, здесь надо отдать иоаннитам должное, шли на благородные цели (в отличие от их конкурентов-тамплиеров). Гигантские средства вкладывались в строительство многочисленных госпиталей, главный из которых — Иерусалимский — стал уже к 1170 году уникальным для того времени заведением подобного рода. Внушительное здание вмещало в себя две тысячи коек для пациентов и жаждущих отдыха странников, а обслуживающий персонал превышал тысячу человек. Все больные и раненые получали в госпитале безвозмездную помощь; три раза в неделю для паломников из числа бедноты устраивались довольно обильные бесплатные обеды (в меню входил, например, целый фунт вареного или жареного мяса). При госпитале был даже открыт роддом, и все родившиеся там младенцы получали от ордена приданое. Ранг пациента не имел в госпитале никакого значения — и аристократ, и последний простолюдин получали равные порции пищи из общего котла, и все койки, халаты и больничное белье были одного качества. По слухам, эту обитель милосердия однажды инкогнито посетил знаменитый султан Сала-дин и, потрясенный увиденным, воздал должное госпитальерам, к которым с тех пор относился с неизменным уважением, хотя это были его самые непримиримые враги.
   Одной из важнейших обязанностей госпитальеров была оборона от мусульман крепостей и замков, расположенных в Святой Земле. На это уходили огромные силы и средства, требовались немалые людские ресурсы. Поэтому большинство иоаннитских рыцарей постоянно находилось на этом переднем крае обороны. В конце XII века, в целях противодействия усилившемуся в эти годы давлению мусульман, орден развернул строительство грандиозной Маркибской крепости*. Постро енная в неприступной местности, она имела гарнизон в тысячу человек, располагала продовольственными запасами на пять лет осады; в ее стенах имелась собственная церковь, жилые здания и мастерские ремесленников и даже небольшая деревня с садами, огородами и пашнями. А ведь такая крепость у госпитальеров была не одна, их укрепленные форпосты стояли в Антиохии, Триполи, на Тивериадском озере и во многих других местах. Подсчитано, что уже к 1180 году орден владел в Святой Земле двадцатью пятью замками.
   Подлинной жемчужиной среди иоаннитских замков был знаменитый Крак-де-Шевалье, переданный госпитальерам графом Раймундом Антиохийским в 1144 году и хорошо сохранившийся до наших дней. В нем постоянно несли службу шестьдесят тяжеловооруженных рыцарей-госпитальеров, около двухсот сервиентов и несколько сотен простых воинов, набранных по большей части среди местного населения. Прекрасное географическое положение, мощные укрепления и хорошая планировка делали его практически неприступной твердыней, утверждающей господство иоаннитов над всей Северной Сирией.
   К XIII веку орден достиг наивысшего расцвета. Земельные угодья и имения иоаннитов были разбросаны по всей Западной Европе. Братству воинов Христа принадлежало девятнадцать тысяч (!) наследственных рыцарских вотчин. Службы в иоаннитских церквах вели четырнадцать тысяч собственных капелланов; госпитали и странноприимные дома стояли во всех крупных портовых городах Европы и чуть ли не в каждом городе Палестины. По своей финансовой и боевой мощи орден не уступал иному крупному европейскому государству. Казалось, у него впереди блестящее будущее, но...
   XIII век стал определенным рубежом не только для духовно-рыцарских орденов, но и для всего крестоносного движения. Первые неудачи крестоносцев и даже потеря Иерусалима все же не слишком отразились на положении госпитальеров. Но последующие поражения все больше подтачивали боевую мощь «воинов Христа», а резкое снижение количества вступающих в орден новых членов (из-за тех же поражений и общего упадка интереса к крестоносному движению) начало все больше сказываться и на материальном положении ордена. Гром грянул в 1244 году. В битве под Газой (Ла-Форбье) иоанниты понесли огромные потери: более 9/10 госпитальерского рыцарства погибло или было взято в плен мусульманами. Орден еще смог оправиться от этого поражения: велик был пока запас прочности. Но наступление воинов ислама продолжалось, поражения следовали за поражениями. В 1291 году для иоаннитов наступил «судный день» — мусульманские войска осадили и начали штурм главного оплота госпитальеров в Святой Земле, города-крепости Акры. Несмотря на беспримерный героизм и чудеса храбрости, проявленные «Божьими рыцарями», после двухмесячной осады и непрерывных штурмов Акра пала. Остатки крестоносного воинства бежали на лежащий неподалеку остров Кипр, и с этого времени начинается другая (и не менее яркая) история Ордена рыцарей госпиталя Святого Иоанна Иерусалимского — история бесконечных скитаний, побед, поражений, бегства и обретения новой родины.

 

Глава 12. Гордые рыцари Храма
 

   Ни один духовно-рыцарский орден не окружен такой тайной, не вызывает столь противоречивых оценок, как орден тамплиеров. Яркая судьба, таинственность, окружавшая деятельность и обряды тамплиеров, наконец, их страшная смерть на кострах, зажженных французским королем Филиппом Красивым — все это привлекало большое внимание многих историков и писателей. Гордым рыцарям в белых плащах с красным крестом на груди посвящено необозримое количество книг. На страницах этих произведений тамплиеры то предстают перед нами суровыми Христовыми воинами без страха и упрека, то лицемерными и спесивыми, деспотами, как у Вальтера Скотта в «Айвенго», то наглыми ростовщиками, опутавшими своими щупальцами всю Европу, а то и злодеями-идолопоклонниками, осквернителями всего святого. Каковы же они, подлинные рыцари Храма? Почему столько сомнений, столько легенд окружает этих загадочных воинов-монахов? Да и можно ли в этом сонме противоречий, версий и догадок увидеть их истинное лицо? Попробуем обратиться к истокам и, возможно, это позволит слегка приподнять завесу тайны, окружающую тамплиеров.
   Первым автором, который упоминает орден тамплиеров, является Вильгельм Тирский, в последней четверти XII века написавший историю крестоносных государств на Востоке. Согласно этому автору, орден «бедных рыцарей Христа и Храма Соломона» был основан в 1118 году группой из девяти рыцарей, во главе с Гуго де Пайеном, вассалом графа Шампанского. Мы немногое знаем об этих девяти отцах-основателях. Известны их имена, приведенные тем же Вильгельмом Тирским, мы знаем, что большинство из них, если не все, принадлежали к среднему дворянству французской провинции Шампань, а один из «девятки» — Ан-дре де Монбар — приходился родным дядей одному из знаменитейших церковных деятелей того времени — Бернару Клервоскому, которого католическая церковь впоследствии причислила к лику святых. Святой Бер-нар еще сыграет свою роль в истории ордена тамплиеров, но обо всем по порядку.
   Существует версия, и она уже высказывалась в предыдущей главе, что первоначально девятеро будущих тамплиеров входили в монашеский орден госпитальеров Святого Иоанна. Это весьма вероятно, если учитывать исключительную набожность членов «девятки» (реализовать которую в известных тогда формах рыцари-дворяне могли только в рамках госпитальерс-кого братства) и сопоставить обеты и клятвы, принятые тамплиерами, с такими же клятвами иоаннитов. В пользу этой «раскольнической» версии, хотя и косвенно, говорит и почти непримиримая вражда между двумя крупнейшими католическими орденами, вражда, которую трудно объяснить простым соперничеством на путях служения Господу.
   Как бы то ни было, около 1118 года в Иерусалимском королевстве произошло не слишком заметное для современников событие (оно даже не было отмечено в официальной хронике того времени, принадлежащей перу официального историка королевства Фульхерия Шартрского). Однако последствия его и для крестоносного движения, и для всей средневековой истории оказались исключительно важными. 1118 год вообще особый в истории крестоносцев. Две смерти крупнейших деятелей крестового движения выделяют его в череде довольно однообразных лет, непрерывных войн и повторяющихся событий. Весной 1118 года умирает основоположник и бессменный руководитель иоаннитского монашеского братства французский рыцарь Жерар Том.

 
   Почти тут же вслед за ним сходит в могилу король Иерусалимский Балдуин I —участник Первого крестового похода и основатель династии королей-крестоносцев. Совпадение, безусловно, случайное, но для истории «бедных братьев во Христе» оно имело знаковый характер.
   Великий магистр ордена Храма
   Не сдерживаемые более духовным авторитетом вождя госпитальеров, Гуго де Пайен, Годфруа де Сент-Омер, Андре де Монбар с шестью своими сподвижниками предстают перед только что взошедшим на иерусалимский трон Балдуином II. Они предлагают молодому королю нечто доселе неслыханное в христианском мире: дать согласие на основание совершенно особенного монашеского объединения — братства монахов-воинов. Молодой король, не отягченный предрассудками предшественников, загорается необычной идеей и становится ярым ее сторонником. Вскоре девятка рыцарей перед лицом патриарха Иерусалимского дает привычные монашеские обеты бедности, послушания и целомудрия, но своей главной целью провозглашает не служение Богу в стенах монастыря, а защиту паломников на пути в Иерусалим и борьбу против неверных с оружием в руках. Патриарх дает свое пастырское благословение, а Балдуин II выделяет под нужды нового братства большое здание, расположенное на территории бывшего Иерусалимского храма. И, то ли по месту расположения, а может быть, и по другим тайным соображениям, новый орден к первоначальному «бедные братья: во Христе» добавляет «и рыцари Иерусалимского храма» (другой вариант — «рыцари Храма Соломонова») и под этим названием навсегда входит в историю. «Храм» по-французски — «temple», и рыцарей-монахов сразу начинают называть «тамплиерами», т. е. храмовниками.
   Следующие девять лет истории нового ордена окутаны тайной. Вильгельм Тирский утверждает, что за эти годы в состав ордена не было принято ни одного нового члена. В то же время, есть сведения, что именно в эти годы в тамплиерское братство вступают два крупнейших феодала той эпохи — принц Фульк Анжуйский, впоследствии король Иерусалимский, а также граф Гуго Шампанский, вассалами которого были и Гуго де Пайен, и другие отцы-основатели ордена. Если верить этим сообщениям (а они все же не вполне достоверны), то в ордене сложилась довольно забавная ситуация. Ведь граф Шампанский являлся светским владыкой для патриархов новоиспеченного братства, в том числе и для уже объявленного великим магистром тамплиеров Гуго де Пайена. Но теперь сам граф поступал в подчинение, причем почти беспрекословное, к своему бывшему вассалу. Поистине, остается только сказать языком той эпохи, «неисповедимы пути Господни».
   В 1127 году начинается второй, и очень важный этап в истории ордена рыцарей Храма. Гуго де Пайен, с несколькими своими соратниками из числа тех же девяти, выезжает из Палестины в Европу. Де Пайен не скрывает, что главная цель его поездки — вербовка новых членов в состав ордена. Как мы видим, до этого храмовники особой популярностью не пользовались. Вероятно, большую роль здесь сыграла конкуренция со стороны иоаннитов, блистательный руководитель которых, Раймунд дю Пюи, также сделал ставку на превращение госпитальерского братства в духовно-рыцарский орден. Тамплиерское будущее начинало становиться довольно туманным, если не бесперспективным.

 
   На помощь «бедным Христовым братьям» снова пришел случай, точнее — случайное родство. Как уже упоминалось выше, один из пресловутой «девятки», Андре де Монбар, приходился дядей цистерцианскому монаху Бернару. Но к 1127 году этот еще молодой (род. в 1091 году) цистерцианец стал известен всему христиан-ско-католическому миру как «неистовый Бернар из Клерво». Его авторитет в Европе был, без преувеличения, огромным, а ставленник клервоского монаха восседал на папском престоле. С этим-то деятелем католической церкви и встретился, при посредничестве де Монбара, первый великий магистр тамплиеров Гуго де Пайен. Красноречие ли тамплиерского вождя, слезные ли просьбы кровного родственника, — что именно повлияло на решение будущего католического святого, мы не знаем. Но факт остается фактом: после встречи с де Пайеном Бернар Клервоский становится главным и самым активным сторонником тамплиерской идеи. Вскоре монах из Клерво пишет трактат «De laude novae тПйае»(«Хвала новому воинству»), в котором безудержное восхваление тамплиеров сочетается с уникальным даром убеждения, присущим Бернару,
   Поддержка «клервоского затворника» для еще неоперившегося «храмового братства» оказалась манной небесной. Горячие призывы Гуго де Пайена, подкрепленные непререкаемым духовным авторитетом Берна-ра, были, наконец, услышаны христианской Европой. В 1128 году римский папа Гонорий II собирает церковный собор в Труа, вблизи от родных мест де Пайена, на котором официально утверждает новый католический орден и призывает рыцарей и крупных феодалов оказать всяческую помощь новому объединению.
   Это был окончательный перелом в пользу тамплиеров. В храмовники вступают десятками, орден растет как на дрожжах, и не только количественно. Обет бедности понуждает свежеиспеченных членов братства передавать все свое имущество во владение ордену. Организация храмовников начинает стремительно богатеть, и, когда в ИЗО году, всего через два года после собора в Труа, Гуго де Пайен, посчитав свою основную миссию выполненной, уезжает вновь в Святую Землю, его отъезд из Европы отличен от приезда, как небо от земли. В 1127 году он — никому не известный вожак группы монахов-раскольников. Спустя три года — великий магистр могущественного духовно-рыцарского союза, обладающего в Европе сотнями крупных феодальных владений, целой сетью командорств и немалыми денежными средствами.
   В 1131 (по другим данным, в 1136) году основатель и великий магистр тамплиеров Гуго де Пайен умирает. Этот фанатичный католик и, в то же время, рыцарь без страха и упрека, уходит из жизни с сознанием хорошо исполненного долга. Орден рыцарей Храма живет и процветает, дело его жизни передано в надежные руки преемника Робера де Краона, а на престол королевства Иерусалимского в том же году восходит бывший тамплиер (пожертвовавший монашескими обетами ради светской власти) Фульк Анжуйский. «Бедные рыцари Христа и Храма Соломона» всего за несколько лет превратились в мощную силу, с которой вынуждены считаться и владетельные сеньоры, и даже короли.
   Через восемь лет, в 1139 году новое положение ордена тамплиеров было окончательно подтверждено папой Иннокентием II (тоже, кстати, протеже клервос-кого монаха). Своим указом римский архиепископ утверждает экстерриториальность ордена, т. е. его неподчинение каким-либо светским властям, и делает храмовников подотчетными только непосредственно римскому папе. Так тамплиерское братство превращается по существу в «государство в государстве» с собственным королем в лице великого магистра, собственным судом (королевский суд теперь не мог осудить тамплиера даже за убийство), своими священниками и даже палачами. Единственным законом для членов тамплиерского союза становятся утвержденные папой орденские уставы. Эти уставы разрабатывались при непосредственном участии Бернара Клервоского, несли в себе магнетизм его личности и отражали всю ту эпоху фанатичной веры, неистовой борьбы и искреннего рыцарства. Наверное, есть смысл остановиться на них немного подробнее.
   Устав и правила нового ордена, достаточно простые и строгие, весьма походили на правила цистерцианских монахов, неофициальным, но всеми признанным лидером которых являлся святой Бернар. Согласно этому внутреннему закону тамплиеры должны быть привержены бедности, целомудрию и послушанию. Они должны стричь волосы, но не брить бороду, которая являлась отличительной и легко узнаваемой чертой в ту эпоху, когда большинство мужчин-аристократов брились*. Все рыцари должны носить одежду — рясу или накидку — белого цвета (сервиенты или оруженосцы одевались в черное), которая станет потом знаменитым плащом, неотделимым от их имени и явно символичным: служитель Бога покидает жизнь мрачную, чтобы посвятить своему Создателю жизнь, полную чистоты и света.
   В 1146 году, во время правления папы Евгения III, на белом плаще тамплиеров появляется красный крест с раздвоенными «лапчатыми» концами; во втором крестовом походе они участвуют под этим знаменитым и прославившимся знаком. Этот крест из алой материи, расположенный слева, над сердцем, папа утверждает в качестве герба, этот знак станет для них «щитом, чтобы они не обратились в бегство перед неверными». Впрочем, рыцари никогда не бежали и всегда показывали себя достойными своей репутации; гордыми до спеси, храбрыми до безрассудства, удивительно дисциплинированными, не находящими себе равных среди всех армий мира. Попав в плен, тамплиер не должен просить ни пощады, ни выкупа; ему разрешается отступать лишь в том случае, если число нападающих больше в три раза.
   Боевым знаменем рыцарей Храма был прославленный Босеан (старофранц. — «пегая лошадь») — черно-белое полотнище с вышитым на нем девизом «Не нам, не нам, но имени Твоему». Происхождение этого тамплиерского символа до конца не ясно. Скорее всего, по первоначальному замыслу эти цвета отражали боевое построение тамплиеров при конной атаке на врага: первую атакующую линию составляли тяжеловооруженные рыцари с белыми плащами поверх доспехов, во второй линии наступали оруженосцы в черном одеянии. Однако очень скоро в Босеане стали видеть другую символику — Свет и Тьма, находящиеся в непрерывной борьбе. Подобное религиозное учение уходит далеко в глубь веков. Мы не знаем, были ли тамплиеры сторонниками этого дуалистического мировоззрения, но впоследствии именно это двухцветное знамя позволит противникам ордена Храма обвинить Христовых братьев в манихейской ереси*.
   Тамплиерский устав вводит также строгую организацию. Она во многом походила на устройство ордена иоаннитов, но имела и некоторые отличия. Высшая власть в ордене, законодательство, назначение высших должностных лиц, включая великого магистра, решение важнейших дел, касающихся всей тамплиерской общины, принадлежали генеральному капитулу. Он состоял из высших иерархов ордена и наиболее опытных и прославленных рыцарей и созывался лишь в особо важных случаях. Во главе ордена стоял великий магистр (гроссмейстер), подотчетный капитулу, но обладавший очень широкой самостоятельностью, например, в решении кадровых вопросов. Первым заместителем гроссмейстера (уместно назвать его вице-президентом) был великий сенешаль, обладавший более представительскими полномочиями, чем реальной властью.

 
   * Манихейство (по имени пророка Мани) — сложная дуалистическая религия, взявшая многое от зороастризма (см. выше, в главе 3). В основе вероучения лежит непрерывная борьба сил Света против сил Тьмы. Материальный мир — порождение Тьмы, и лишь человеческая душа — осколок Света. Отсюда — стремление к самосовершенствованию, неприятие других религиозных систем и светской власти. Манихейство послужило основой многих ересей — в частности, альбигойской.

 
   Функции трех других должностных лиц были строго разграничены. Великий маршал являлся военным министром и полководцем ордена. В период военных действий его власть не уступала власти великого магистра и ему подчинялись все рыцари и сервиенты. Великий прецептор был главным казначеем ордена, надзирал за всеми поселениями, имениями и фермами. Он же распоряжался военной добычей и держал в своих руках всю морскую торговлю тамплиеров. В общем, формально завхоз, а по существу премьер-министр при президенте. В обязанности великого комтура города Иерусалима входило выполнение первоначальной задачи ордена: вместе с десятью рыцарями, несшими черно-белое орденское знамя, он должен был сопровождать паломников и снабжать их необходимыми припасами и лошадьми.
   Будучи по своему составу многонациональным образованием, орден рыцарей Храма, по примеру иоан-нитских «языков», делился на несколько великих ком-турств или провинций (от восьми до десяти, по разным источникам). Каждая провинция управлялась комту-ром, первым из которых по рангу являлся упомянутый великий комтур города Иерусалима. Все высшие орденские должности в провинциях дублировались, но уже без добавления слова «великий».
   Члены ордена тамплиеров делились на рыцарей, капелланов (священников) и служащих братьев или servientes. Последние подразделялись на оруженосцев, сопровождавших рыцарей в походах, и ремесленников. Сервиенты имели своих собственных должностных лиц, которые, однако, подчинялись верховным иерархам ордена из числа рыцарей. К четвертому классу относились светские члены ордена. Они состояли из мужчин и женщин, не давших полного монашеского обета, но выполнявших все орденские предписания или большую их часть.
   Согласно данным обетам, тамплиеры не имели никакой личной собственности и должны были жить совместно, в монастырях или общежитиях. Впрочем, это правило не было чересчур строгим, хотя очень часто практиковались совместные трапезы и другие мероприятия. Многие храмовники проживали в орденских замках и, по существу, мало чем отличались от обычных дворян того времени. Естественно, что постоянное участие в походах и войнах тоже не слишком способствовало формальному выполнению всех предписаний ордена.
   Вообще, «бедные Христовы воины» принимали самое активное участие в крестоносном движении; но, уже начиная с середины XII века, в военно-политической деятельности тамплиеров становится заметной тенденция, суть которой можно выразить, перефразируя известную сентенцию: «Что хорошо для ордена Храма, то хорошо для Святой Земли и католической церкви». Огромные богатства, неожиданно свалившиеся на орден, его резко возросшая мощь вскружили голову и вождям храмовников, и простым тамплиерам. Погоня за богатством (и это' несмотря на обет бедности, даваемый каждым тамплиером), улучшение материального положения ордена стали самодовлеющей идеей для очень многих рыцарей Храма.
   Показателен в этой связи эпизод, произошедший при осаде Аскалона крестоносцами в 1153 году. Христианским воинам удалось обрушить часть стены, и они тут же бросились в пролом, уже торжествуя победу. Впереди всех были тамплиеры, и когда часть их проникла в город, они заградили путь остальным, чтобы одним завладеть богатой добычей. Однако опомнившиеся мусульмане, поняв, что врагов очень мало, перешли в контратаку. В завязавшемся бою погибли все сорок прорвавшихся в Аскалон храмовников, и в их числе сам великий магистр Бернар де Трамбле. Уныние от этого поражения в «Христовом воинстве» было так велико, что только увещевания священников заставили крестоносцев продолжить осаду и, в конце концов, взять город.
   Своекорыстие тамплиеров, в конечном итоге, сыграло роковую роль и в судьбе Иерусалимского королевства. После смерти малолетнего короля Балдуина V великий магистр тамплиеров Жерар де Ридефор решил «половить рыбку в мутной воде», и поддержал претензии на трон узурпатора Гвидо Лузиньянского, презрев клятву, данную им отцу покойного короля. Действия Ридефора поставили христианскую общину в Святой Земле на грань междоусобной войны и, что еще хуже, спровоцировали военное вмешательство мусульман, во главе с султаном Саладином. «Лев ислама» великолепно воспользовался расколом среди христиан, и, в роковой для христианства битве при Хаттине, наголову разгромил крестоносное воинство, следствием чего стало падение Иерусалима*.
   Не следует, однако, думать, что вмешательство тамплиеров в боевые действия всегда носило только негативный характер. Сотни рыцарей Храма покрыли славой и себя, и орден в многочисленных битвах с сарацинами. Подсчитано, что за время крестовых походов двадцать тысяч рыцарей-тамплиеров пало на полях сражений. Храмовники блестяще выполняли и другую важную военную функцию — защиту крепостей. И все же, все же...
   Во второй половине XII века тамплиеры окончательно сформировались в могучую, никому не подчиняющуюся силу, располагающую огромными материальными средствами, лучшей в мире по боевым качествам армией, сотнями крепостей и замков и тысячами феодальных земельных владений в Святой Земле и в Европе. В период наивысшего расцвета орден насчитывал более десяти тысяч рыцарских держаний, а его годовой доход превышал сто двенадцать миллионов франков — сумму, сопоставимую с доходами крупнейших европейских государств. О богатстве ордена складывались легенды, которые нередко подтверждались фактами: например, в 1194 году тамплиеры уплатили Ричарду Львиное Сердце за завоеванный им Кипр небывалую по тем временам сумму в сто тысяч золотых безантов. Даже катастрофа 1187 года при Хаттине почти не поколебала мощь ордена. Но находящееся на вершине могущества братство храмовников подстерегала другая беда — духовное перерождение.
   Уже с конца XII века по Европе гуляют две поговорки, очень показательные в плане этой нравственной метаморфозы: «горд как храмовник» и «пьет как тамплиер». Весьма симптоматичные выражения, не правда ли? История сохранила до нас слова короля-рыцаря Ричарда I Львиное Сердце (кстати, симпатизировавшего храмовникам), сказанные им перед смертью: «Я оставляю скупость цистерцианским монахам, роскошь — ордену нищенствующих братьев, а гордость — тамплиерам». Контекст этого предложения прекрасно дает понять, что под гордостью имелась в виду именно гордыня, заносчивость и пренебрежение по отношению к другим. Бриан де Буагильбер, умный, но заносчивый и наглый, выдающийся боец, но с тщеславной и мелкой душой — вот блистательный портрет типичного тамплиера той эпохи, созданный гениальной фантазией Вальтера Скотта.
   Всячески стремясь увеличить свое влияние, «бедные братья во Христе» не гнушались и ростовщичеством, занятием, презренным для любого рыцаря. Так, тамплиеры под солидные проценты ссужали деньги обедневшим монархам, превращаясь в банкиров почти всех европейских королевских домов и даже некоторых мусульманских властителей. Филиалы ордена по всей Европе и на Ближнем Востоке осуществляли выдачу денег в кредит купцам, постепенно попадающим в зависимость от храмовников. Таким образом, «бедные Христовы воины» стали крупнейшими ростовщиками своей эпохи, а парижский орденский дом превратился в центр европейских финансов. У тамплиеров была сложная система финансового делопроизводства: бухгалтерские книги, документы приходно-расходной от-, четности и др. Рыцари Храма первыми ввели в обращение банковские чеки, какими до сих пор пользуются в мире.
   Используя свое финансовое могущество, вожди храмовников быстро превратили орден во влиятельную политическую силу на международной арене. В Европе и Святой Земле тамплиеры действовали, зачастую, как посредники между королями и владетельными феодалами. Почти на всех политических уровнях храмовники могли действовать как третейские судьи, по существу, выполняя функции верховных арбитров, и часто короли вынуждены были признавать их авторитет.
   Безмерные богатства храмовников, их чрезмерная независимость и гордыня возбуждали зависть и неприязнь у крупнейших европейских монархов, ревниво относящихся к своей власти. Но до тех пор, пока шла священная война в Палестине, тамплиеры, прикрытые авторитетом папы, были неуязвимы, и даже сами позволяли себе грозить королям. Когда в 1252 году английский король Генрих III осмелился угрожать ордену конфискацией, между ним и великим магистром тамплиеров состоялся очень примечательный разговор. Обращаясь к верховному иерарху храмовников, король был довольно резок:
   —        Вы, тамплиеры, пользуетесь большими свободами и привилегиями и располагаете таким крупными владениями, что ваша надменность и гордыня не знают удержу. Но то, что было когда-то так непродуманно вам дано, может быть мудро и отобрано. То, что было слишком быстро уступлено, может быть возвращено назад.
   Великий магистр отвечал:
   —        Что вы сказали, о король? Было бы лучше, если бы ваши уста не произносили таких недружественных и неумных слов. Пока вы творите справедливость, вы будете править. Если же вы нарушите наши права, то вряд ли останетесь королем.
   Как же дорого заплатили тамплиеры за эту заносчивую фразу всего через полвека! Многое бы отдал последний великий магистр ордена Храма, чтобы эти слова никогда не были произнесены. Но... «поднявший меч от меча и погибнет», ибо многие сильные мира сего очень хорошо запомнили последнюю фразу великого магистра, а некоторые уже готовили удар.

 
   В конце XIII века резко изменилась ситуация в Святой Земле. Победоносные воины ислама брали одну христианскую твердыню за другой и, наконец, в 1291 году пал последний оплот крестоносцев на Востоке — крепость Акра, в которой находилась штаб-квартира ордена тамплиеров. Оставшиеся в живых храмовники бежали, как и иоанниты, на Кипр, но, в отличие от своих заклятых друзей-соперников, они избрали себе другую дорогу — дорогу, которая привела их к гибели.
   После окончательного провала попыток освободить Святую Землю путем организации нового крестового похода, оба главных католических ордена встали перед выбором — как жить дальше. В 1306 году рыцари-иоанниты все свои силы бросили на завоевание острова Родос и после затяжных сражений добились успеха, превратившись в родосских рыцарей. Тамплиеры во главе с великим магистром Жаком де Моле переселяются во Францию — христианскую страну — под крыло французского короля Филиппа IV Красивого, многим обязанного храмовникам, и человека с очень хорошей памятью. Но, как в годы основания ордена все случайности шли только на пользу тамплиерам, так теперь все решения и действия рыцарей Храма только приближали и усугубляли роковой конец. Но об этом — в другой главе.

 

Глава 13. Тевтонцы и другие
 

   Духовно-рыцарские ордена иоаннитов и тамплиеров были крупнейшими образованиями подобного рода, но оказались далеко не единственными. С середины XII века новые военно-монашеские объединения начинают появляться одно за другим. Историки подсчитали, что за период в полтора века с 1145 по 1295 гг. возникло in- менее двенадцати рыцарских орденов. Многие из них оказались бабочками-однодневками, но некоторые достигли весьма значительных успехов.
   Главным отличием вновь возникающих орденов от первопроходцев военно-монашеского движения было то, что все они, за малым исключением, носили ярко выраженный национальный характер. Такими были ордена, создававшиеся на Пиренейском полуострове, в районе многовекового противостояния христианства и ислама; таким был и орден, о котором, в основном, и пойдет речь ниже — орден Тевтонских рыцарей Святой Марии Иерусалимской, более известный как Тевтонский, или 1 [емецкий.
   Военно-монашеское объединение германских рыцарей окончательно сложилось сравнительно поздно — утверждение Устава произошло только в год столетия нзятия Иерусалима. Однако у ордена была довольно интересная предыстория, которую некоторые исследователи начинают с 1128 года. Именно в этом году группа богатых немецких паломников основывает в Иерусалиме госпиталь св. Марии Тевтонской. Цели его были абсолютно сходными с первоначальными замыслами иоаннитов: призрение страждущих, лечение больных, оказание посильной помощи паломникам. Единственное отличие заключалось в том, что все это предназначалось только для немцев, хотя в исключительных случаях в помощи не отказывали и иноплеменникам. Военных задач общество перед собой не ставило, и вообще носило более светский характер, чем аналогичные госпитальерские учреждения. В таком виде оно просуществовало до падения в 1187 году Иерусалима, когда братство фактически распалось.
   Казалось, орден умрет, так, в сущности, и не родившись. Но ситуация кардинально изменилась с началом Третьего крестового похода. В 1190 году под стенами Акры, осажденной крестоносцами, собралось большое количество воинствующих паломников немецкой национальности. Во главе германских крестоносцев стоял сын императора Фридриха Барбароссы — тоже Фридрих, герцог Швабский. Он-то и стал, по сути, первым из отцов-основателей Немецкого ордена.
   Согласно легенде, однажды Фридрих Швабский, проходя по морскому берегу близ Акры, увидел большую палатку, сшитую из паруса стоящего рядом немецкого корабля. Заинтересовавшись, герцог вошел в палатку и увидел множество раненых и больных, за которыми ухаживали люди, одетые в белые одежды с черными крестами на груди. Фридрих расспросил их — оказалось, что это паломники из Бремена и Любека, у которых больше не было сил смотреть на страдания своих соотечественников. В лагере в это время действительно свирепствовали болезни и голод. Так вот, пилигримы пожаловались ему, что госпитальеры не очень охотно помогают немцам, стараясь, в первую очередь, обеспечить уход за французами и итальянцами. Было ли так на самом деле — неизвестно, хотя и вполне возможно — ведь подавляющее большинство иоаннитов были, как известно, французами. Но жалоба возымела свое действие — Фридрих поддержал просьбу братьев милосердия. На следующий день герцог объявил о создании нового Иерусалимского Немецкого госпиталя Святой Марии, дал ему устав и утвердил форму одежды — белый плащ с черным крестом.

 
   Такова легенда, и в чем-то она, конечно, совпадает с истиной; но в основном, по-видимому, составлена значительно позже описываемых событий. Сам случай, наверняка, имел место (кстати, вполне возможно, что этими акрскими лекарями были именно члены распавшегося братства Марии Тевтонской, хотя прямо утверждать этого нельзя). То, что Фридрих Швабский поддержал их начинание, тоже не вызывает сомнений. Но, исходя из более поздних событий, представляется весьма сомнительной и ссора с госпитальерами, и принятие устава и собственной формы одежды. Ведь когда папа Климент III в феврале 1191 года утвердил образование нового, немецкого, госпиталя, он в юридическом плане полностью подчинил его иоаннитскому братству — правда, с элементами автономии. Не шло и речи о собственном уставе, независимом статусе или отличиях в одежде. Вероятно, первоначально римским первосвященником планировалось создание в рамках иоаннит-ского ордена особого немецкого подразделения в ранге одного из госпитальерских языков (напомним, что орден иоаннитов состоял из нескольких достаточно самостоятельных образований, именуемых языками). Однако развитие событий пошло несколько неожиданным образом.
   Фридрих Швабский в январе 1191 года умирает от болезни на руках тех самых пилигримов, которых он так активно поддержал. Но смерть основателя не погубила его детища, как это часто бывает; скорее наоборот — она придала ему дополнительный импульс. Дело в том, что умирающий герцог оказал милосердным немецким братьям последнюю услугу: он завещал им почти все свое личное имущество. А когда 12 июля 1191 года Акра, наконец, пала, новое братство получило в ней для своих нужд несколько больших зданий, что, скорее всего, тоже входило в завещание Фридриха. Вскоре пригодились и полученные деньги. К 1196 году немецкое братство имело в Святой Земле уже шесть собственных центров и стало проявлять серьезное недовольство своим подчиненным положением.

 
   Немецких крестоносцев можно понять. Ведь, когда в начале XII века складывались первые духовно-рыцарские ордена, абсолютное большинство паломников составляли французы. Именно они и сформировали костяк госпитальерского ордена, занимали в нем почти все ведущие должности, и это долгое время не вызывало особых споров. Но, начиная со Второго крестового похода, число крестоносцев, представляющих германскую нацию, стало быстро расти, порой достигая едва ли не половины всех, принявших крест.
   Конечно, в таких условиях немцев никак не устраивало то, что им предлагалось — стать лишь 1/8 иоан-нитского ордена, с пропорциональным этому влиянием и соответственной невозможностью претендовать на мало-мальски значимые посты.
   В 1198 году это недовольство германских паломников вылилось в открытый бунт. 5 марта в Акре состоялся совет вождей немецкой части крестоносного войска, на котором был принят устав тамплиеров — возможно, в пику иоаннитам; но, поскольку при этом сохранялись и старые обязанности, то в части устройства госпиталей, ухода за больными и ранеными были использованы статьи и из госпитальерского статута. Совет также утвердил и одежду членов нового ордена — тот самый белый плащ с черным крестом на груди.
   Бунтарское, в сущности, начинание немецких вождей упало на добрую почву. В это время на апостольский престол в Риме всходит одна из самых ярких фигур в истории папства — знаменитый Иннокентий III. Блестяще образованный, чрезвычайно деятельный (в 1198 году ему было только тридцать восемь лет; среди римских первосвященников избрание в столь молодые годы — случай чрезвычайно редкий), обладающий широким политическим кругозором и непомерными амбициями, новый папа решил поддержать немецкий почин. Викарию Христа на земле не слишком нравились те, с его точки зрения, излишние сила и самостоятельность, которые в это время приобрели старые ордена — храмовников и госпитальеров. Новый немецкий орден должен был послужить своего рода противовесом этому чрезмерному усилению. Бесспорно, Иннокентий поддержкой ордена стремился также значительно увеличить свое влияние в Германии, где рыцари-монахи должны были стать необходимым ему инструментом давления на довольно строптивые светские власти. Поэтому устав нового, Тевтонского, ордена был утвержден папой очень быстро — уже в феврале 1199 года. Если вспомнить, что в подобной же ситуации тамплиеры ожидали окончательного юридического оформления около десяти, а иоанниты — так и вообще все тридцать пять лет, то это решение Иннокентия III представляется прямо-таки молниеносным.
   Папское признание помогло новому духовно-рыцарскому братству набрать силу. Новые комтурства (административные единицы ордена) и госпитали возникали как грибы после дождя. Особенно активной деятельность тевтонских воинов-монахов была не в Святой Земле, — здесь предприимчивость тевтонцев никогда не была высока, — а в самой Европе. В 1199 году основывается комтурство в Швейцарии, в 1200 — госпиталь в Тюрингии, в 1202 — госпиталь в Южном Тироле (на границе Италии и Германии), в 1204 — комтурство в Праге (Чехия).
   Но настоящий взлет Тевтонского ордена начался, когда в 1209 году его великим магистром (по-немецки — «гроссмейстером») был избран Герман фон Зальце — выдающийся во всех отношениях человек, которого позднейшая орденская историография не без оснований считала подлинным основателем Тевтонского рыцарского братства. Именно этот талантливый и очень дальновидный политик заложил основы будущего процветания Немецкого ордена — более того, на века вперед определил его дальнейшую судьбу.
   В этой связи более чем интересным представляется рассмотрение роли личности в отдельных исторических аспектах, в данном случае — в основании и обеспечении деятельности рыцарских монашеских орденов. В самом деле, ведь лишь три ордена из довольно значительного количества могут быть с полным основанием отнесены к категории великих — это иоанниты, тамплиеры и тевтонцы. И у истоков каждого из этих объединений стояла чрезвычайно масштабная личность — соответственно Раймунд дю Пюи, Гуго де Пайен и Герман фон Зальце (впрочем, де Пайен должен по праву делить это место с Бернаром Клервоским). Три по-настоящему крупных фигуры — и три великих ордена с незаурядной судьбой. И наоборот, там, где личности такого масштаба не нашлось — прозябание в безвестности, незначительные успехи и в итоге — либо полное исчезновение (так канули в никуда лазаристы), либо поглощение государством (пиренейские ордена). Пример, действительно, показательный.
   Вернемся, однако, к Герману фон Зальце. Когда в 1209 году он принял должность гроссмейстера, Немецкий орден был еще весьма слаб, а его влияние очень ограниченно — во всяком случае, оно не шло ни в какое сравнение с возможностями и авторитетом обоих интернациональных орденов. Десяток ком-турств, разбросанных по Святой Земле и Европе, три-четыре госпиталя, несколько десятков братьев-рыцарей и поддержка, впрочем, не слишком активная, Иннокентия III — вот и все, чем мог похвастать Орден в год своего первого юбилея. Новое-братство, конечно, развивалось, но возможности его роста, серьезно корректировались наметившимся, особенно после Четвертого крестового похода, спадом крестоносного движения. Число паломников, отправляющихся с оружием в руках в Палестину, значительно сократилось — как ввиду серьезной неудачи Третьего похода, так и из-за удачи (как это ни парадоксально) завоевателей Константинополя. Новые крестоносцы уже не рвались в далекие заморские земли, где сложить голову было легко, а завоевать богатства — более чем сомнительно. Куда привлекательнее было грабить поверженную Византийскую империю. Религиозные устремления все более отступали перед экономическими и политическими.
   Это изменение социально-политической ситуации Герман фон Зальце осознал одним из первых. Обладая недюжинным даром политического предвидения, он уже в начале XIII века, по-видимому, понял всю бесперспективность дальнейшей борьбы за Святую Землю. Безусловно, он не собирался отказываться от священной войны — в конце концов, это было вопросом престижа, более того, являлось прямым требованием Устава. Но складывать все яйца в одну корзину новый гроссмейстер не хотел. Инстинктивно он ощущал, что судьба Ордена лежит не в пустынях Палестины, но, как института сугубо национального, находится в Европе, причем, в областях, не слишком удаленных от Германии. И Герман фон Зальце отказывается от старого пути (то есть основной базы в Палестине и массированного, но спорадического разбрасывания владений по всем странам Европы), который, в общем-то, дублировал уже опробованную линию иоаннитов и тамплиеров, и намечает для тевтонского ордена две новые стратегические цели.
   Первой было укрепление позиций ордена в Германии. С  1209 года именно на это направляются усилия тевтонских братьев, сюда следуют финансовые вложения, значительно усиливается пропаганда ордена в среде немецких аристократов. И почти ежегодно в Германской империи начинают возникать новые комтурства, строятся впечатляющие орденские храмы, а число принимаемых братьев быстро растет. И, как бы утверждая смену восточных приоритетов на европейские, фон Зальце основывает еще одну штаб-квартиру ордена — в Венеции, которая юридически не подчинена резиденции гроссмейстера в Акре, а становится вторым, европейским, центром, полностью равноправным. Гроссмейстер убивает этим сразу двух зайцев: он не порывает с установившейся крестоносной традицией — ведь в Венеции группируются паломники, отсюда начинается путь в Святую Землю. Общественное мнение может быть спокойно — нет и речи об отказе от христианского долга рыцаря-монаха. В то же время, Венеция находится в двух шагах от Германии, отсюда легко контролировать ситуацию в немецких землях, получать европейскую информацию и принимать быстрые и адекватные решения. Не последнее место в выборе Венеции в качестве второй штаб-квартиры занимает и та, позже еще более ясно выраженная, позиция, к которой активно подталкивал орден решительный Герман фон Зальце. А именно, гроссмейстер хотел поставить тевтонских рыцарей в промежуточное положение между Империей и папством, чтобы, попеременно разыгрывая ту или другую карту, сохранять самостоятельность в политике и усиливать собственное влияние.
   Вторая цель была не менее важной — как в самостоятельном отношении, так и потому, что от нее зависел успех в достижении первой. Чтобы закрепиться в Империи и обеспечить стабильное развитие ордена, повысить его привлекательность в глазах потенциальных кандидатов, миссия рыцарского братства должна была стать ближе к меняющемуся на глазах общественному мнению. Если люди больше не рвутся в далекую Святую Землю (в которой, к тому же, заправляют французы), то им необходимо дать другую, более простую и понятную возможность приложения сил. Конечно, и эта новая цель должна лежать в русле борьбы за веру как базы всей крестоносной идеологии. В то же время, она должна быть близка (и выгодна!) в первую очередь немцам, в определенном смысле — совместить их религиозные и национальные устремления.
   Герман фон Зальце решает, что еще одна линия священной войны — пока еще в дополнение к основной — должна получить свое развитие в Европе, и желательно не слишком далеко от имперской границы. Тогдашняя ситуация в Европе давала ему, в сущности, только два варианта: война против схизматиков-православных у южных рубежей Империи — или военные действия на северо-востоке против языческих Пруссии и Литвы с возможным расширением сферы этих действий до православной Руси. Вначале тевтонский гроссмейстер предпочитает южный вариант, как из-за сиюминутных побуждений, для окончательного утверждения результатов Четвертого крестового похода, так и потому, что здесь он впервые получил поддержку от одного из сильных мира сего.
   Около 1217 года король Венгрии Андрей выделяет Тевтонскому ордену значительные земельные владения в Трансильвании — с тем, чтобы братья-рыцари обороняли эти земли от православных валахов и сербов и язычников-половцев. Сам Андрей Венгерский в это время отправлялся в поход в Святую Землю, исполняя обет, данный несколько неосторожно еще его отцом. Фон Зальце удовлетворен и сразу посылает сюда несколько десятков братьев и начинает строительство необходимых укреплений. Однако, вскоре трансильванская затея лопается, как мыльный пузырь. Андрей после первых же неудач разочаровался не только в походе, но и вообще в крестоносных идеалах. Уже через год он забирает свое войско и отправляется домой, с абсолютным равнодушием даже к своему отлучению от церкви. А по возвращении венгерский король первым делом отбирает у ордена пожалованные им земли.
   Итак, первый опыт был неудачен. Для Германа фон Зальце это стало большим ударом, но он не собирается сидеть, сложа руки. И здесь ему на помощь приходит случай в лице императора Священной Римской империи Фридриха II. Германский властитель также собирается в крестовый поход, который он давно обещал римскому папе. Но дела у него идут ни шатко, ни валко, набор крестоносцев проходит очень медленно, и тогда Фридрих вызывает в Германию на помощь гроссмейстера Немецкого ордена. Фон Зальце с охотой соглашается, ибо при поддержке императора рассчитывает еще более упрочить позиции ордена в Германии. Весь 1225 год он разъезжает по немецким землям и агитирует как за крестовый поход, так и за собственный орден. Но пропагандистская задача, как вскоре выяснилось, была для гроссмейстера не единственной и даже не главной.
   В 1226 году Герман фон Зальце встречается с польским князем Конрадом Мазовецким и проводит целый ряд секретных переговоров. Итогом этих переговоров стало деяние, определившее всю дальнейшую судьбу Ордена, а в значительной степени — даже и историю самой Польши. Конрад Мазовецкий, крайне раздраженный набегами язычников-пруссов, передает ордену пограничную с Пруссией Хельмскую землю. Единственное условие — борьба с пруссами. Фон Зальце соглашается, но, наученный горьким опытом, добивается, чтобы новый договор был утвержден германским императором, который и станет гарантом его строгого исполнения. Фридрих II, очень нуждающийся в поддержке ордена, так как уже наметился его серьезный конфликт с папством, охотно дает свое согласие. Больше того, он утверждает и право ордена на все земли, которые тот сумеет завоевать в Пруссии. Гроссмейстер может быть доволен — его заветная мечта сбылась.
   И здесь планам Германа фон Зальце наносится новый тяжелый удар, и притом оттуда, откуда вовсе не ждали. Против притязаний ордена — церковной, по сути, организации — неожиданно выступает сама католическая церковь. Как раз в это время умирает папа 1'онорий III, и на апостольский престол избирается Григорий IX — сильная личность, жесткий и прямолинейный политик. Новому папе не нравится сближение ордена с императором, которого он ненавидит. Чуть ли не первым же эдиктом нового римского главы Фридрих II отлучается от церкви, а его распоряжения объявляются не подлежащими исполнению. Фактически, папа отказывает ордену в праве на новые земли. Чтобы объяснить занятую им антиорденскую позицию, Григорий IX ссылается на то, что и права на войну, и права на завоеванные земли еще при великом Иннокентии были переданы основателю Риги епископу Альберту и созданному им (и подчиненному ему) ордену Меченосцев. Для Тевтонского ордена. здесь земель нет и не будет: идите.и воюйте в Святой Земле за освобождение Иерусалима — таков непреклонный вердикт папы.
   Возможно, другой человек после такого неожиданного афронта был бы окончательно сломлен, но только не Герман фон Зальце. Сейчас, когда цель уже так близка, тевтонский гроссмейстер не собирается от нее отказываться. С истинно немецким упорством, не обращая внимания на неудачи, фон Зальце продолжает свою игру. Он лавирует между папой и императором, заверяя каждого в своей личной преданности. Его положение легким не назовешь, но вскоре тевтонец добивается первого успеха — не слишком искушенный в интригах Григорий IX посчитал, что Немецкий орден станет его союзником в борьбе с Фридрихом II. В 1228 году папа выпускает буллу, дающую тевтонцам все те привилегии, которыми пользуются старые ордена храмовников и госпитальеров. То есть, Тевтонский орден подчиняется и становится подотчетен только лично первосвященнику Рима, получает права экстерриториальности, освобождается от выплаты десятины и т. н. «крестовых денег». На передачу земель папа, впрочем, не соглашается, но вскоре спор двух церковных институтов разрешается довольно неожиданно, но самым обыденным способом. В 1229 году умирает епископ Альберт, т. е. уходит главная фигура, противостоящая амбициям Ордена. Папа колеблется, даже ищет Альберту замену, но здесь уже Герман фон Зальце подключает все свое влияние, понимая, что такой случай упускать никак нельзя. И, наконец, гроссмейстер добивается своего и может торжествовать победу — в 1230 году Григорий IX утверждает права Тевтонского ордена на Хельм и Прусские земли. Двадцатилетние усилия приносят свои плоды - с этого времени нормальная жизнедеятельность ордену обеспечена.
   Сохраняются, правда, еще конкуренты, также борющиеся с язычеством — основанный в 1202 году орден Меченосцев и польский Добринский орден. Но Герман фон Зальце и здесь доводит дело до логического конца. В 1235 году Добринский орден по приказу папы вливается в ряды тевтонцев, причем польским рыцарям запрещается занимать какие-либо руководящие орденские посты (эта дискриминационная мера будет отменена только через два столетия, уже после Грюнвальдской битвы). Через два года приходит черед и немецкого ордена Меченосцев. По указу Григория IX меченосцы присоединяются к Тевтонскому ордену, правда, сохраняют определенную автономию — так, они имеют собственного магистра, которого выбирает тевтонский гроссмейстер из представленных ему двух кандидатов. Остается и некоторая самостоятельность в принятии решений. В определенном смысле, это больше походит на унию, чем на полное слияние и подчинение, но в этой унии тевтонцы полностью доминируют.
   Подчинение ордена Меченосцев стало последним успехом Германа фон Зальце. Вскоре гроссмейстер ордена тевтонских братьев умирает. И самой достойной эпитафией этому действительно великому магистру являются слова Петра из Дуйсбурга — официального хрониста тевтонского ордена. «Он был красноречивый, приветливый, мудрый, осмотрительный, прозорливый и прославленный во всех делах своих... Так с течением нремени преуспел Орден, возглавляемый им, что вскоре после смерти его насчитывалось в вышеупомянутом ордене две тысячи братьев из знаменитых родов королевства Алемании (Германии)... Ведь так возвысился Орден благодаря ему, что неслыханно было испокон веков, чтобы какая-либо другая религия или орден так преуспели бы в этом мире благодаря одному человеку... Держал он в руке своей господина папу и императора, не говоря о прочих правителях и магнатах... получал все, чего бы ни попросил у них ради чести и пользы Ордена своего». Что ж, поистине великолепная эпитафия, перед которой остается только снять шляпу, пусть даже немецкий хронист в своем патриотическом рвении немного и преувеличил заслуги и таланты великого гроссмейстера.
   Смерть Германа фон Зальце была тяжелой утратой для Тевтонского ордена, но дело, которому он посвятил жизнь, отнюдь не погибло. Его сподвижники, гроссмейстеры Конрад Тюрингенский и Генрих фон Гогенлоэ, с успехом продолжили линию своего предшественника. С этого времени деятельность ордена в Европе постепенно становится главной. Тевтонцы не отказываются от присутствия в Святой Земле, но их деятельность там понемногу затухает. Не в последнюю очередь этому способствует и страшное поражение крестоносцев под Газой в 1244 году. В этой битве тевтонцы потеряли убитыми и ранеными 397 рыцарей, а после нее в Святой Земле оставалось всего... трое орденских братьев.
   После катастрофы 1244 года Святая Земля окончательно уходит для тевтонцев на второй план. Еще сохраняется штаб-квартира в Акре, но после 1291 года там не жил ни один гроссмейстер Ордена. Палестинские владения из главных превращаются в дальний орденский придаток. Здесь и братьев служит очень мало, никогда их число не превышает 1/5 от общей численности тевтонских рыцарей. Основные усилия Орден сосредотачивает на Прибалтике, добивается здесь значительных успехов, пока, наконец, в 1309 году и свою главную резиденцию не переносит из Венеции в собственную крепость Мари-енбург (в совр. Латвии).
   XIV век стал столетием наивысшего расцвета Тевтонского ордена. При гроссмейстере Генрихе фон Книп-роде (1352-—1382) в нем служит около семисот только рыцарских братьев, а в Мариенбурге несет постоянную службу целая сотня рыцарей. И по масштабам владений, и по богатствам, и по числу членов Тевтонский орден становится самым мощным в Европе, превзойдя даже иоаннитов. В это же время происходит окончательное закрепление устава Ордена, устанавливается его иерархическая структура. Во многом орден продолжает походить на своих предшественников тамплиеров, по кое в чем и отличается, так что об устройстве и формах деятельности ордена стоит, видимо, рассказать особо.
   Строение Тевтонского ордена было более сложным, чем у храмовников и госпитальеров. Члены объединении делились на несколько групп: братья-рыцари, братья-священники, прочие братья, полубратья, сестры, полусестры и фамилиары. Но особый интерес представляет категория «прочих братьев», не имеющая аналога, скажем, у иоаннитов. На самом деле, к этому разряду относились те, кто в интернациональных орденах назывался сервиентами (сержантами), но в отличие от тех же тамплиерских сержантов, «прочие братья» являлись юридически абсолютно полноправными членами ордена — они даже участвовали в выборах великого магистра. Прочие братья не были дворянами, но имели те же обязанности, что и братья-рыцари, главной из которых являлась военная служба. Но на них же возлагались и главные усилия по содержанию госпиталей и уходу за ранеными и больными, причем в подчинении у брата обычно находилось несколько полубратьев. Полубратья же были мирянами, то есть, они не давали полного монашеского обета, но подчинялись уставу Ордена, и выполняли все возложенные на них обязанности, главным образом, хозяйственные. Аналогичным было положение и в женской части ордена.
   Несколько специфической группой были т. н. фамилиары. Они, как и полубратья, были мирянами, но основных обетов не давали, не требовалось от них и соблюдения орденских требований или участия в общих работах. Суть в том, что в фамилиары вступали состоятельные люди, которые оказывали братству материальную поддержку, а по смерти завещали ему свое состояние. За это им предоставлялась возможность пользоваться дарованными ордену привилегиями, главной из которых была отмена десятины. Это привлекало к тевтонцам много богатых собственников, особенно из числа бездетных. Фамилиары получали отличный шанс повысить свое благосостояние — десятина, все же, налог довольно обременительный; а орден после их смерти — богатое владение. Институт фамилиаров был одной из главных составляющих тевтонского могущества, наряду с его военной силой, и основой орденской материальной независимости.
   Менее сложной была иерархия Ордена и, в целом, она походила на тамплиерскую. Во главе воинов-монахов стоял великий магистр (гроссмейстер), который, выражаясь современным языком, представлял исполнительную власть. Избирался гроссмейстер группой выборщиков, каковую составляли восемь братьев-рыцарей, четверо из числа «прочих братьев» и один брат-священник — всего, таким образом, тринадцать человек. Власть гроссмейстера не была абсолютной, по главным вопросам решения принимал великий капитул из пяти верховных сановников и руководителей территориальных округов — ландмейстеров. Одним из ландмейстеров считался также магистр бывшего ордена Меченосцев, теперь обычно называемого Ливонским орденом. Среди прочих территориальных начальников заметно выделялся ландмейстер собственно Германии, он даже носил особый титул — дейчмей-стер — и обладал огромной властью, в частности, на него возлагалась функция контроля над деятельностью гроссмейстера. При необходимости он мог даже возбудить процедуру «импичмента» —- отстранения великого магистра от должности, и такие случаи в орденской истории бывали.
   В повседневной деятельности гроссмейстеру помогал совет из пяти высших иерархов. Это были: великий комтур, хранитель орденской казны и первый зам. великого магистра; великий маршал, заведовавший военными силами и вооружениями; главный надзиратель, наблюдавший за орденским убежищем и соблюдением братьями монастырского устава; главный кастелян, заботившийся об одежде братьев и их бытовых удобствах; орденский казначей, в обязанность которого входило руководство финансовой деятельностью Ордена (но не контроль над казной; все деньги в одни руки — нет, этого тевтонцы себе позволить не могли). Совет собирался довольно часто, поэтому главные должностные лица, как правило, проживали в М.чриенбурге; чаще всего из их числа выбирался и иеликий магистр.
   Устав тевтонского братства был довольно суровым. Так, обязательной была пятичасовая ежедневная молитва, которая особо неукоснительно соблюдалась в Ма-рпенбурге. Строго следили и за соблюдением всех постов, а постных дней было немало — в год около ста двадцати. Жестко запрещались всякого рода развлечения; турниры, охота, азартные игры и т. д. В тоже время, устав соблюдал границы разумного, например, разрешалось в зимнее время носить шубы поверх обязательного белого плаща с черным крестом. Впрочем, строгость уставных юридических норм, вообще заметно смягчалась по мере удаления от главной штаб-квартиры. Скажем, устав запрещал рыцарям владеть имуществом, но многие из них, а особенно комтуры, были в орденских замках полновластными хозяевами и над богатствами, и над прикрепленными к замку крестьянами. Конечно, юридическим владельцем оставался Орден, но на повседневной жизни того же комтура это почти не отражалось, фактически, он был таким же феодалом, как и его светские собратья.
   Вот такую картину представлял собой Тевтонский орден в период своего расцвета. Богатый, могучий, со стоящей за его спиной огромной Германией — будущее Ордена могло казаться современникам безоблачным. Но уже назревали события, которые вскоре нанесут немецкому крестовому братству смертельный удар. И первым шагом в этом направлении стала... свадьба Великого князя Литовского Ягайла и польской королевы Ядвиги. Вроде бы, что может быть невиннее, НО эта конкретная свадьба стала для Тевтонского ордена началом конца. И причина этого крылась в самой сути орденского существования. Вспомним, ведь главной, определяющей, целью всех монашеских братств, была война за христианскую веру против и;п.1чников и неверных. В это время единственными язычниками Европы оставались литовцы, Пруссия была уже давно завоевана. Но по условиям брачного договора и заключенной в результате него унии между Польшей и Литвой, все Великое княжество Литовское должно было перейти в католичество (исключение делалось только для его русской части, где господствовало православие). И в 1389 году гром грянул — великий князь Витовт принимает католическую веру, а за ним крестится и вся языческая Литва (добровольно или по принуждению — это другой вопрос). Тем самым, под всю деятельность ордена подводится бомба замедленного действия. С кем теперь воевать католическому объединению — с такими же католиками? Орденские пропагандисты пытаются утвердить мысль, что крещение литовцев — обман, но с течением времени нелепость этих обвинений становится все более очевидной. Орден начинает подвергаться серьезной критике, многие вообще ставят вопрос о том, есть ли необходимость в его дальнейшем существовании, сокращается и приток новых членов. И тогда тевтонский гроссмейстер Ульрих фон Юнгинген не находит ничего лучшего как объявить войну объединенному польско-литовскому государству.
   Вероятно, магистр хотел решить проблемы Тевтонского ордена с помощью победоносной войны, ведь победителей, как известно, не судят. Но фон Юнгинген очень серьезно просчитался. Первым ударом для него стал отказ от участия в войне бывших меченосцев — ливонский магистр заявил, что с ним не советовались при объявлении войны, а значит, он вправе отказаться от участия в ней. Но даже это не остановило упрямого гроссмейстера, и судьба Ордена была предрешена. 15 июля 1410 года, у небольшого местечка Грюнвальд, 30-тысячное тевтонское войско встретилось с 60-тысячной польско-литовско-русской армией. Битва была исключительно кровопролитной, и, несмотря на численное превосходство союзников, чаша весов в сражении долго колебалась. Но, в конце концов, упорство русских и ярость поляков принесли плоды — крестоносцы начали отступать, а вскоре были полностью окружены, и в итоге потерпели сокрушительное поражение. На поле боя осталась почти вся немецкая рать, погиб и сам зачинщик войн Ульрих фон Юнгинген.
   Грюнвальдская битва сломила военную и политическую мощь Тевтонского ордена. С нее начинается закат некогда крупнейшего духовно-рыцарского объединения. В 1433 году ордену отказывают в повиновении ливонцы. Постепенно сходит на нет и германская помощь, особенно в области приема новых членов. Наконец, после еще одной неудачной войны, Орден в 1466 году признает свою вассальную зависимость от 11ольши. Но окончательный удар тевтонскому братству наносит начавшаяся Реформация. Последний тевтонский гроссмейстер Альбрехт Бранденбургский в 1525 году официально объявляет о секуляризации всех владений Ордена, слагает с себя обязанности великого магистра, и, воспользовавшись вассальной присягой польскому королю, получает от него орденские земли в ленное иладение. Лишь некоторые рыцари, несогласные с секуляризацией, протестуют против деятельности Альбрехта и пытаются воссоздать орден уже на территории Германии. Братство восстанавливается, но с потерей нсех земельных владений, влачит самое жалкое существование, пока в 1809 году не запрещается Наполеоном. В 1834 году в Австрии вновь объявляют о воссоздании Тевтонского ордена как невоенного учреждения, и в этом виде он продолжает свою деятельность до настоящего времени, но это уже совсем другой орден и другая история.
   Наш рассказ о католических духовно-рыцарских орденах будет неполным, если не упомянуть об еще одной группе военно-монашеских союзов, тех, которые нашли себе приют на противоположном конце Европы — в государствах Пиренейского полуострова. Эта территория уже с VIII века стала ареной борьбы двух цивилизаций — исламской и христианской. Семивековую •угу войну в историографии обычно называют Реконкистой (исп. «отвоевание»). Об основных перипетиях сей необычайно долгой войны будет рассказано особо, сейчас же речь пойдет о том, каков был вклад Реконкисты в специфической области — жизни и деятельности объединений воинствующих монахов.
   Говоря о крестоносном движении на крайнем западе Европы, стоит, вероятно, сказать, что в течение первых трех веков, вплоть до XI столетия, Реконкиста не имела ничего общего с религиозной войной. Мелкие королевства Северной Испании воевали с мусульманскими эмирами отнюдь не за веру, это была типичная для всей тогдашней Европы борьба за увеличение собственных владений, за богатства и подданных. И совсем не случайно карликовые христианские государства зачастую боролись между собой, порой даже используя мусульманских эмиров, как союзников. Конечно, конфессиональные различия принимались во внимание, но не играли решающей роли. Лишь со времени папы Григория VII (см. о нем в главе «Католическая церковь...»), объявившего войну против мавров (так называли в Европе мусульман Пиренейского полуострова) «священной борьбой за веру» идеологическая составляющая начала постепенно меняться. Но только после появления в Испании в 1086 году пришедших из Северной Африки Альморавидов, фанатично преданных исламу, война приобрела подлинно крестоносный характер. Кстати, эти изменения подвигли некоторых позднейших историков к выводу о том, что именно Реконкиста была родоначальницей крестоносного движения. Все же это выглядит натяжкой, так как ни по масштабам, ни по степени воздействия на Европу, пиренейские дела даже не приближались к тому небывалому накалу страстей, который охватил христианский мир после клермонского призыва.
   Основание первых духовно-рыцарских орденов в странах Пиренейского полуострова относится к середине XII века. В это время на его территории существовало несколько независимых христианских государств: королевство Леон (бывшая Астурия — родоначальник Реконкисты), королевство Кастилия в центральной Испании, Арагонское королевство, находящееся в унии с Каталонским графством, графство Португальское, правитель которого Ал-фонсу VII как раз в ITOT момент также объявил себя королем, и, наконец, на крайнем севере, у Пиренейских гор — королевство Наварра. При этом, к середине XII века Наваррское королевство было уже отрезано от исламских территорий и дальнейшего участия в Реконкисте не принимало; .Пеон и Кастилия постоянно то объединялись в единое государство, то вновь разъединялись — ВПЛОТЬ до окончательного слияния в 1230 году. Такая обстановка наложила свой отпечаток и на формирование военно-монашеских братств, которые, в отличие от основных европейских орденов, изначально носили, за одним исключением, сугубо национальный характер.
   В учреждении духовно-рыцарских союзов, начиная е 1 145 года, отметились почти все пиренейские страны, кроме Наварры. За какие-то сорок лет на этих землях оформилось не менее семи рыцарских орденов, и это при том, что здесь же чрезвычайно активно действовали также тамплиеры и иоанниты. Крупнейшими обще-стнами такого рода были: португальский орден Авиш, созданный при значительной поддержке Алфонсу VII; и Кастилии — орден Калатрава; в Леоне — Альканта-рп и Сантьяго-де-Компостела; Арагон и Каталонию представлял орден Монтегаудио, впоследствии слившийся с тамплиерами. Из всех этих объединений лишь орден Сантьяго позднее приобрел интернациональный характер, распространившись и на Португалию.
   Важнейшей особенностью всех пиренейских духовно-рыцарских корпораций была их значительная зависимость от светских властей. Они не обладали правами экстерриториальности, не имели полномочий апеллировать к Святому престолу без разрешения национальных церквей. Ордена были лишены и права военной инициативы — все боевые действия велись ими только по приказу соответствующего короля. Согласно тому же принципу, не могли они и вступать в переговоры с врагами, тем более, заключать с ними соглашения. Словом, реальные возможности пиренейских орденов были куда более ограниченными, в сравнении, скажем, с потенциалом тамплиеров. Главной, и почти единственной военной задачей этих монашеских братств была оборона крепостей.
   Однако слабость этих рыцарских религиозных союзов тоже не стоит преувеличивать. Огромные пожертвования, большие финансовые льготы и значительная до середины XIII века военная добыча превратили испанские и португальские ордена в крупнейших собственников. Накопленные богатства позволяли им проводить достаточно независимую политику, вмешиваться во внутригосударственные дела и даже выступать в роли арбитров на межнациональном уровне. Очень частыми были случаи, когда то или иное братство возглавлял член королевской семьи. Особенно отличался таким взаимопроникновением государственных и религиозных структур португальский орден Авиш. Один из его великих магистров в XIV веке стал португальским королем, больше того, сама эта династия, правившая до 1580 года, получила название Авишской. Крупнейшим сановником другого военно-монашеского объединения — ордена Христа — был знаменитый португальский принц Генрих Мореплаватель.
   Зависимость от государственной власти оказывала сильное влияние на внешнюю деятельность орденов, но в очень малой степени затрагивала их внутреннюю жизнь. Уставы всех братств были, по существу, слепками с тамплиерского или госпитальерского статутов и отличались лишь некоторыми нюансами. Например, орден Калатравы разрешал братьям охотиться в целях пропитания, в нем же, единственном из всех, был уста-поилен испытательный срок для вновь вступающих. И, пожалуй, только орден Сантьяго стоял несколько особняком, поскольку его устав разрешал принимать в братство женатых мужчин. Вероятно, именно это поел :iбление и сделало Сантьяго крупнейшим из испанских орденов — по числу членов он превосходил своих собратьев в два-три раза.
   Время Реконкисты было «золотым веком» пиренейских орденов. Когда в середине XIII века войны с мав-рами пошли на убыль, для них настала тяжелая годи-ii.i. Уменьшались финансовые поступления, слабел приток новых членов. Однако до полного окончания Реконкисты в 1492 году эти трудности не были фатальны. Но после завоевания Гранады король объединенной Испании Фердинанд объявил себя великим магистром всех крупнейших орденов. В 1523 году это подчинение государству было окончательно санкционировано римским престолом, и с этого времени ордена перестают играть хоть какую-то самостоятельную роль, постепенно вырождаясь в подобие аристократических клубов. В наступавшей новой эпохе для этих выходцев из средневековья уже не было места.

 

Глава 14. Исламский джихад и крестовые походы XII века
 

   Создание духовно-рыцарских орденов и их стремительное развитие в значительной мере изменили всю стратегическую расстановку сил в Святой Земле. Вся первая четверть XII века — это, по существу, борьба новых христианских государств, причем лишь изредка выступающих единым фронтом, против отдельных мусульманских эмиров, которые с не меньшей яростью воевали и между собой. Рождение наднациональных корпоративных союзов, не признающих государственных границ и получающих постоянную материальную и людскую подпитку из Европы, дало новый толчок развитию крестоносной идеи. Ведь помимо чисто военного усиления христианских сил на Востоке, не меньшую роль играла и мощная пропагандистская кампания, проводимая иоаннитами и тамплиерами в Европе. Трактат Бернара Клервоского «Хвала новому воинству», по сути, подвел философскую базу под принцип христианской священной войны. Во главу угла теперь становится не культ святых мест, идущий из Темных веков, но идея борьбы за христианскую веру вообще, против мусульман и язычников. Завоевание Святой Земли, с этой точки зрения, — очень важный, но всего лишь первый шаг: за ним должны следовать новые, вплоть до полного торжества христианства.
   Но, как известно, всякое действие рождает противодействие. Исламский мир, для которого нашествие крестоносцев было словно гром среди ясного неба, начал довольно быстро приходить в себя. Изменившаяся историческая ситуация вдохнула новую жизнь в идеологию исламского джихада — борьбы за веру.
   Автором первичной концепции джихада был сам пророк Мухаммед — собственно, иначе и быть не могло, ведь для любого мусульманина вся сущность бытия содержится в Коране. Алимы — учителя веры — лишь объясняют верующим, как понимать ту или иную суру. Так и идея джихада в целом основана на словах пророка Мухаммеда: «Сражайтесь с теми, кто не верует в Аллаха и в последний день, не запрещает того, что шпре-тили Аллах и его посланник, и не подчиняется религии истины — из тех, которым ниспослано Писание, пока они не дадут откупа своей рукой». При этом надо сказать, что идея джихада, как ее высказывает Мухаммед, сложна и многослойна. Основой его является борьба за веру внутри себя; внешняя война — вторична. Да и само острие этого «внешнего» джихада у Мухаммеда направлено против язычников-многобожни-ков, а не «людей Писания» — христиан и иудеев. Ис-лам:, например, категорически запрещает насильственное обращение в свою веру «людей Писания» — ведь ОНИ идут по верному пути, но лишь впали в заблуждение. Платят они джизью — тот самый «откуп своей рукой» — и пусть заблуждаются дальше — все равно, рано или поздно, придут к правильной вере.
   До начала крестовых походов такое понимание джихада было, в целом, господствующим. Стремление распространить ислам «до краев мира» — одна из основ мусульманского вероучения («джихад» и переводится кпк «стремление»), но войны с христианами — это не борьба с врагами, а лишь желание наставить «заблудших» на путь истинный. Мусульмане часто воевали с христианами — так, знаменитый Гарун-ар-Рашид считал своим долгом раз в два года идти походом на Византию — но эти войны не отличались ни особой яростью, ни каким-то необыкновенным упорством. Пер-кый крестовый поход серьезно изменил ситуацию, а концепция «священной войны», озвученная св. Берна-ром и принятая на вооружение рыцарями-монахами, потребовала адекватного ответа от мусульман.

 
   Первой ласточкой подготавливающегося ответного удара по крестоносцам стал написанный в 1105 году трактат суннитского ученого из Дамаска аль-Сулами «Китаб аль-Джихад» («Книга джихада»). Аль-Сулами не путал, в отличие от своих современников, франков с византийцами, и видел в крестоносной экспедиции христианский джихад. Триумф франков он объяснял моральным и политическим разложением ислама и халифата. Он требовал от мусульман очищения и сплочения перед лицом сильного и беспощадного врага, но тут же заверял в неизбежности конечной победы ислама.
   Идеологическое обоснование новой версии джихада было продолжено последователями аль-Сулами. Сильная группа алимов из числа сторонников «джихада до победного конца» осела в Дамаске, постепенно усиливая свое влияние за счет беженцев из захваченных областей. Теоретики джихада действовали и в других суннитских областях — Халебе и Мосуле*. Именно из Халеба вышло наиболее полное, энциклопедическое описание учения и правил джихада — «Бахр эль-Фаваид» («Море драгоценных добродетелей»). В этом трактате самым подробным образом рассмотрены все вопросы, связанные со священной войной — ее виды, основные принципы, права и обязанности участников, правила раздела добычи. Скрупулезность порой доходит почти до абсурда — например, животные, участвующие в джихаде, также участвуют в разделе добычи, причем «подарок слону должен быть большим, чем подарок верблюду или ослу». Не забывает автор трактата и о себе подобных, — упаси Аллах, забудут при дележе, а ведь «ученый, который находится в мечети, молится, держит в руке перо и знает предписания ислама, тоже воин, и его перо острее меча».

 
   * Шиитское направление ислама имело иное понимание джихада. Шииты считали, что джихад может объявить только имам, а поскольку он сокрыт от людей, то и джихад до приближения конца света объявлен быть не может. Поэтому Фатимиды Египта не использовали понятие «священной войны» в своей борьбе с крестоносцами.

 
   Но как бы ни изощрялись ученые алимы в подробнейших разработках правил джихада, они понимали, что идеи, не подкрепленные реальной силой, остаются лишь благими пожеланиями. Нужен был военный вождь, способный поднять знамя священной войны. Маудуд и Ильгази не справились с великой задачей и не оправдали надежд теоретиков джихада. Но вторая четверть XII века, наконец, дала лидера, который смог сплотить .шачительную часть сил исламского мира в борьбе против крестоносной угрозы. Им стал атабек (т. е. наставник эмира) Мосула Имад ад-Дин Зенги, который в течение года завоевал всю Северную Месопотамию, а в 1128 году, стремительно вторгшись в Сирию, овладел Халебом, находящимся у самых границ Анти-охийского княжества.
   Зенги действительно выделялся на фоне своих неудачливых предшественников, и не столько полководческими талантами, сколько ясным пониманием своих политических целей. Его главной задачей было объединение всех мелких мусульманских эмиратов Сирии и Северной Месопотамии (а в стратегической перспекти-ае — и присоединение Египта), с тем, чтобы уже объединенными усилиями обрушиться на крестоносные государства. Задача весьма обширная, и, фактически, решена она была только при его преемниках, но и сам Зенги добился немалого на этом поприще.
   Понимая, что мусульманские распри серьезно ослабляют единый антикрестоносный фронт, Зенги многое- сделал для идеологической обработки мусульман в нужном ему духе. Он организовывал и поддерживал мадрасы* (медресе) и ханаки**, в которых проповедовались идеи возрождения и очищения ислама, объединения исламских сил перед лицом крестоносной опасности. Фанатики джихада из числа алимов и суфиев активно агитировали за Зенги как избранного самим Аллахом вождя священной войны.

 
   * Мадраса — учебное заведение, в котором преподавались Коран и религиозный закон.
   ** Ханака — помещение, в котором жили и совершали свои Обряд'ы суфии — мусульманские монахи.

 
   Нельзя, впрочем, сказать, что Имад ад-Дин Зенги полностью оправдал ожидания своих сторонников. Большую часть времени он тратил на борьбу против своих соперников-мусульман, дважды ходил походом на непокорный ему Дамаск, умный правитель которого, Муин ад-Дин Анар, в конце концов в 1139 году решился вступить в союз с крестоносцами.
   Дамаск так и не покорился Зенги. Однако исламский вождь сумел произвести и несколько серьезных ударов по крестоносцам. В 1137 году он нанес им тяжелое поражение при Барине и едва не взял в плен иерусалимского короля Фулька Анжуйского. А в 1144 году, используя благоприятную политическую ситуацию (незадолго до этого скончались Фульк Анжуйский и византийский император Иоанн Комнин, сын Алексея), Зенги двинулся на восточный форпост христиан — Эдессу, и после недолгой осады взял эту важнейшую крепость штурмом. В результате христианское владычество за Евфратом рухнуло, и в опасности оказалась уже столица христианской Сирии — Антиохия.
   Известие о падении Эдессы вызвало настоящую панику в странах Латинского Востока. Со дня на день ожидали наступления Зенги на Антиохию или Иерусалим. Казалось, наступил последний час крестоносных государств — такой грозной виделась мощь армий Имад ад-Дина. Но, к счастью для франков, как раз в это время вспыхнуло восстание в Мосуле, Зенги двинулся на его подавление, а оттуда уже не вернулся, так как в 1146 году он был убит своим собственным рабом. Но до этого положение представлялось критическим, и крестоносцы обратились с мольбой о помощи к папе римскому и европейским государям.
   Просьба левантийских христиан сначала вызвала в Европе неоднозначную реакцию. Папство в это время переживало не лучшую эпоху в своей истории, ведя отчаянную борьбу за святой город с Арнольдом Бреши-анским — еретиком-реформатором. В 1145 году эта «битва за Рим» как раз достигла своего апогея. Папа Пуций II был убит в сражении при попытке штурма Капитолия, его преемник Евгений III бежал к италийским норманнам, а Арнольд Брешианский суровой рукой наводил в Риме свои порядки. В общем, апостольскому престолу было не до Палестины. По этой же причине не откликнулись на восточный призыв и свирепые италийские норманны Рожера Гвискара — наследники славы великого Боэмунда. Так же прохладно отреагировали вначале и немцы — для них поход в Святую Землю казался помощью извечным соперникам — французам, которые составляли, напомним, 4/5 всех крестоносных ополчений Леванта.
   Но и в самой Франции единства не было. Молодой и энергичный король Людовик VII рвался в поход: ему очень хотелось загладить тяжелый грех — в 1143 году По его приказу сожгли церковь в Витри (шла распря с графом Шампанским), и в огне погибло около тысячи христиан. Короля в его рвении поддерживали и молодые соратники, но мудрый и осторожный аббат Су-герий — этот Ришелье XII века — отговорил Людо-ВИКа от скоропалительного решения. Наконец, Постановили обратиться к главному духовному авторитету Европы — Бернару Клервоскому.
   Святой Бернар оправдал надежды «Христова воин-СТВв». Было ли это желанием помочь старым друзьям-|.1мплиерам, или клервосцем руководило искреннее религиозное чувство — сказать трудно. В конце концов, может быть, тут была и гордыня, стремление испытать настоящую степень своего влияния. Во всяком случае, на съезде в Везеле в 1146 году, получив формальный к.-фт~бланш от римского первосвященника (который, кстати, был его учеником), Бернар произнес яркую проповедь в пользу крестового похода. Проповедь имела огромный успех: крест принимали сотнями, так что и результате приготовленных заранее матерчатых крестов не хватило, и Бернару пришлось вырезать их из собственной одежды.
   Весну и лето 1146 года клервоский монах провел в непрерывных проповедях во Франции. Путешествие его ныло триумфальным, и, как он сам писал папе Евгению III, «когда я проповедовал и говорил, число их (принявших крест) умножалось. Замки и города стоят пустыми, семь женщин едва могут найти одного мужчину».
   Этот грандиозный успех и последовавшее за ним приглашение архиепископа майнцского посетить германские земли подтолкнули Бернара к мысли привлечь к походу и германского императора Конрада III, а с ним и до этого индифферентный к крестовой идее немецкий народ. Речь Бернара в Шпейере перед императором и немецкой знатью стала подлинным шедевром ораторского искусства. Конрад III, ранее и не помышлявший ни о каком походе, в слезах просил у Бернара крест, а за императором потянулись и многочисленные дворяне. Сам клервоский затворник изумлялся этому достижению и называл духовную победу над Конрадом чудом из чудес. Но и этим не удовольствовался неистовый францисканец. Он и сам проповедовал перед народом в западной части Германии, и рассылал десятки посланий по всем германским землям.
   Триумф был не меньшим, чем во Франции: казалось, вернулись времена Клермонского призыва. Крестовая лихорадка охватила сотни тысяч людей; под знамена Людовика и Конрада собирались гигантские армии, в ходу было предсказание, что воины Христа завоюют Багдад и Вавилон, а затем поставят на колени и весь Восток.
   Второй крестовый поход закончился сокрушительным провалом. Причин тому немало, но главной все же была потрясающая некомпетентность вождей похода — Конрада III и Людовика VII. Пожалуй, не было такой ошибки, которой бы они не допустили. Впрочем, ошибка — это мягкое слово, более точным было бы другое определение: «преступление». Так, Конрад, презрев тяжелые уроки Арьергардного похода, двинулся в Малую Азию, не дожидаясь своего главного союзника. Сокрушительное поражение немецкого воинства под Дорилеей (на той самой земле, где ровно полвека назад покрыли себя славой воины первого крестового похода) и последующее паническое отступление с брошенными обозами унесли девять десятых императорского войска. Людовик VII, напуганный таким развитием событий, повел свою армию по другому маршруту, гораздо более трудному и опасному, ЧТО едва не кончилось катастрофой. Наконец, дойдя до Антальи, французский король, недолго думая, садится на корабли со своими рыцарями и оставляет на произвол судьбы всю свою пехоту и примкнувшую к ней вооруженную крестьянскую массу. И более ста тысяч французов навеки остается лежать в земле Малой Азии.
   По и после того, как король и император привели-таки остатки своих некогда колоссальных армий в Святую Землю, череда нелепых действий была продолжена. Казалось бы, цель похода ясна: освобождение Эдессы и затем атака на наследников Зенги — Зефе ад-Дина и Мосуле и Hyp ад-Дина, засевшего в цитадели Хале-(1.1. Несмотря на потери, сил для такого похода было шкише достаточно —' вместе с войсками левантийских государств крестоносная армия насчитывала более пятидесяти тысяч человек. Но вместо этого европейские властители решили напасть на Дамаск — главного союзника (!) Иерусалимского королевства. Чего здесь было больше — алчности (Дамаск — очень богатый город) или полного непонимания ситуации — сложно сказать. Но последствия этого решения окончательно определили неудачную судьбу похода. Долгая осада плюс нежелание «старых» крестоносцев воевать с собственными союзниками привели к естественному результату. После того, как было получено сообщение, что на выручку Дамаску спешат сыновья Зенги, а правитель города Анар пригрозил бывшим союзникам, что вынужден будет сдать город этим своим единоверцам, осада была снята.
   Неудача под Дамаском окончательно отвратила обоих европейских монархов и их сподвижников от идеи продолжения похода.' Сначала Конрад III, а за ним, после некоторого раздумья, и Людовик VII, покинули неласковую для них сирийскую землю. Второй крестовый поход провалился. Его единственной удачей стало событие, произошедшее на другом конце мира, у берегов Атлантического океана. Успехом этим было завоевание Лиссабона (ныне — столица Португалии), которое совершили голландские и английские рыцари (естественно, совместно с португальцами). В свое время эта группа крестоносцев решила отправиться в Святую Землю кружным путем, на кораблях через Атлантику, а затем и через все Средиземное море. Во время стоянки в Порто они согласились помочь португальскому королю Алфонсу взять эту важнейшую крепость. После четырехмесячной осады Лиссабон пал 21 октября 1147 года.
   Эта малая победа, тем более одержанная не в Святой Земле, не могла, конечно, подсластить пилюлю глобальной неудачи похода. Все крестоносное движение пережило тяжелый удар. Со всей очевидностью была показана неэффективность старой крестоносной стратегии. Гигантские армии, обремененные не менее огромными обозами и сотнями тысяч фанатично настроенных, но плохо вооруженных крестьян, оказались неспособны преодолеть обширные пространства, отделяющие Европу от Палестины. Второй поход, вообще, стал последним крупным крестовым деянием, в котором приняли участие большие массы крестьянства. С этого времени новые крестоносные экспедиции становятся в полной мере военными предприятиями, с более продуманной системой снабжения, транспортировки и вооружений. И, в то же время, с этого момента крестоносное движение начинает терять что-то очень важное — то, что составляло дух великого Первого похода. Духовный подвиг, конечно, не сразу, а постепенно, превращается в сугубо практическую задачу военной и политической стратегии. Еще будет последний паладин-крестоносец Ричард Львиное Сердце, но само движение уже никогда не достигнет прежних высот самоотречения и самозабвения. Героический период заканчивался, наступала пора будней.
   А теперь самое время вновь вернуться в Восточное Средиземноморье и посмотреть, к каким последствиям привела неудача крестового похода здесь, в Святой Земле. И сразу надо сказать, что, как это ни парадоксально, сильного ухудшения в положении латинских ихударств Востока не наступило. «Старая гвардия» и без серьезной поддержки извне оказалась вполне спо-iобна выполнять основную задачу — оборону границ и крепостей. Конечно, стратегическая инициатива была утрачена, наступление на исламский мир стало не-ткшожным. И, в то же время, неожиданным следствием Второго похода, даже несмотря на его неудачу, стала приостановка мусульманского натиска на христианский Левант. Hyp ад-Дин, талантливый сын и преемник Зенги, хорошо понял, что любая крупная победа или удачное наступление приведет только к тому, что из Европы нахлынет новая армия фанатиков, в которой могут оказаться и более талантливые полководцы, нежели Конрад III и Людовик VII. Поэтому Hyp ад-Дин принял единственно верное решение: не дразнить зверя в его логове, а заняться объединением исламских земель. Цели было две — Дамаск и Египет.
   Первая задача была решена уже в 1154 году. К •тому времени скончался талантливый правитель города Анар и власть захватила партия сторонников джихада. Hyp ад-Дин фактически был их вождем и поэтому вскоре получил Дамаск как на блюдечке, почти без борьбы. Со второй дело обстояло сложнее. Египетские Фатимиды были шиитами исмаилитского юлка, то есть еще большими врагами правоверных суннитов, чем католики. Победа Hyp ад-Дина для НИХ означала смерть, и не только в политическом смысле; поэтому Фатимиды готовы были идти на любые уступки христианам, лишь бы спасти свою шкуру. Иерусалимский король Амальрих, толковый политик, сменивший недалекого Балдуина III, сполна воспользовался новой ситуацией и фактически сделал Египет своим протекторатом.
   Это очень не понравилось Hyp ад-Дину, и он направил в Египет большую армию под командованием талантливого курдского военачальника Ширкуха. Вначале Ширкуху улыбнулась удача, но вскоре Фатимиды, объединившись с Амальрихом, сумели вытеснить курда с его армией из Египта. Через три года, в 1167 году, Ширкух повторил попытку и вновь вынужден был отступить перед фатимидско-крестоносным войском. Лишь с третьего раза, в 1169 году, ему удалось овладеть Египтом, воспользовавшись разрывом Фатимидов с крестоносцами по вине последних. Уже через несколько месяцев Ширкух умер, и реальная власть в Египте перешла к его племяннику Салах ад-Дину из курдского рода Эйюбидов, более известному в истории как Саладин.
   Саладин показал себя выдающимся политиком (а впоследствии и хорошим полководцем). Уже в 1171 году, после смерти султана аль-Адида, он отстранил Фатимидов от власти, сделал суннизм государственной религией и сам объявил себя султаном, но... под верховной властью Hyp ад-Дина. А в 1174 году, когда Hyp ад-Дин скончался, Саладин двинул свое войско на Дамаск, якобы с целью помешать междоусобице и в интересах сына Hyp ад-Дина, аль-Малика. Дамаск был взят без боя, но умный курд не торопился уступать власть законному претенденту. А когда сыновья бывшего султана сами двинулись на него, Саладин разбил их поодиночке, оттеснил аль-Малика в Халеб и провозгласил себя основателем новой династии Эйюбидов. С этого времени и началась на Ближнем Востоке эра Саладина.
   Уже в 1177 году новый султан почувствовал себя достаточно сильным, чтобы начать, наконец, с крестоносцами войну на уничтожение. Но первый блин вышел комом: его огромная армия была наголову разбита небольшой ратью семнадцатилетнего иерусалимского короля Балдуина IV Прокаженного. После этого было еще целое десятилетие чередующихся побед и поражений. Но если решительная победа над крестоносцами Саладину долго не давалась, то в борьбе с мусульманскими противниками удача оказалась на его стороне. В 1183 году он без боя овладел Халебом, а еще через три года уже и Мосулом. Можно сказать, что в исламском мире вра-i он у него больше не было. Крестоносные государства султан окружил почти со нсех сторон и начал подготовку к решающему столкновению. Важнейшей задачей было повышение |ффсктивности армии, которая, хотя числом и превосходила крестоносную, но заметно уступала ей по бое-вым качествам. Здесь Саладин сделал ставку на дисциплину и
   личную преданность. С этой целью он полностью отка-аался от услуг добровольцев джихада, т. н. газиев и, говоря современным языком, перевел армию на профессиональную основу. Ядро войска составляли воины-курды, для которых Саладин был не только султаном, но и родовым вождем. Родственные связи у курдов-горцев чрезвычайно важны, и потому каждый курдский воин был готов идти за своим лидером хоть на край света и против любого врага, а при необходимости готов был отдать за него жизнь. Большую часть . 11 > м и и представляли тюркские солдаты — потомки покорителей Востока, сельджуков. Тюркская кавалерия считалась одной из лучших в мире, была вооружена дальнобойными, сложносоставными луками длиной более одного метра. Но, быстрая и маневренная, при лобовом ударе она не могла выдержать натиск Тяжелой рыцарской конницы, что не раз приводило мусульман к поражениям. Саладин прекрасно пони-м.1,/1, где самое уязвимое место в его войске, и для противодействия рыцарям создал специальный корпус мамлюков — тяжеловооруженных конников, которые при необходимости могли биться и в пешем строю. По своему социальному статусу мамлюки были рабами, лично преданными господину, который был владыкой жизни и смерти для. любого из них. Но в первую очередь это были высокопрофессиональные воины, постоянно совершенствовавшиеся в воинском искусстве, и по боевой выучке они не уступали гордому франкскому рыцарству.
   Вот с таким войском, подкрепленным наемными отрядами легкоконных туркмен и бедуинов, Саладин в июне 1187 года перешел Иордан — границу Иерусалимского королевства — и двинулся в район Тивериадского озера. По-видимому, в тот момент исламский лидер не имел намерения вступить с крестоносцами в решающую битву. Его целью была Тивериадская крепость, которая могла бы затем стать плацдармом для дальнейшего наступления. Но жизнь решила иначе, и это вторжение, начавшееся как обычный набег, коих ранее были десятки, завершилось самой тяжелой катастрофой для всего крестоносного движения. 5 июля 1187 года у деревушки Хаттин крестоносное войско только что избранного иерусалимского короля Гвидо де Лузиньяна было наголову разгромлено армией Саладина. Сам король, иерусалимский патриарх, великий магистр тамплиеров Жан де Ридефор, сеньор Трансиордании Рено де Шатийон*, а с ними и еще сотни рыцарей попали в плен, а армия была почти полностью перебита.
   Катастрофа под Хаттином произвела ошеломляющее впечатление в христианском Леванте. Уныние и панику, охватившие франков, трудно описать словами. «Все погибло» — таким было господствующее мнение. И, пожалуй, только этим можно объяснить полное отсутствие сопротивления Саладину в первые месяцы после Хаттина. Ведь несмотря на тяжелое поражение, крестоносцы обладали еще довольно значительными силами и целым рядом мощных крепостей. Но... крепости сдавались, едва завидев передо-ш,1о разъезды султанской армии, замки крестоносцев гостеприимно распахивали ворота перед небольшими мобильными отрядами тюркской кавалерии. Уже девятого июля (!) без сопротивления сдалась Саладину крупнейшая крепость и важнейший порт крестоносцев^— Акра. Затем в течение нескольких недель пали Бейрут и Сйдон, Арзуф и Хайфа, Яффа и Аскалон. Казалось, христианскому владычеству в Святой Земле пришел конец.
   Крестоносцев спас стратегический просчет Салади-на. Вместо того, чтобы двигаться на север и уничтожить последние приморские твердыни «Христовых воинов» — Тир, Триполи и Антиохию (с Лаодикеей), султан повернул на восток и направился к Иерусалиму. С военной точки зрения — решение абсурдное, ведь захват побережья фактически ликвидировал бы всякую возможность помощи извне, и Иерусалим, находящийся в глубине страны, сам упал бы к ногам завоевателя, как спелый плод. Вероятнее всего, это решение можно объяснить сильным давлением фанатиков джихада, один из которых, аль-Фадил, был начальником канцелярии Саладина. Как военный, Саладин, видимо, понимал, что Иерусалим — всего лишь не самая сильная крепость. Но он был еще и вождем джихада... А для сторонников священной войны Иерусалим имел колоссальное значение как третий священный город ислама (после Мекки и Медины) с одной из главных мусульманских святынь — мечетью Омара. Религия одержала верх — Саладин повернул к Иерусалиму, и второго октября город пал.
   Взятие Иерусалима было высшей точкой карьеры великого курдского полководца. Его еще ждут впереди победы, но никогда больше он не будет так близок к своей окончательной цели. То время, которое Саладин потратил под Иерусалимом, сыграло с ним злую шутку. За эти месяцы крестоносцы, наконец, оправились от первоначального шока после Хаттин-ского поражения и сумели собраться с силами. Когда поздней осенью султан двинулся на Тир, его уже ждал город, хорошо подготовившийся к осаде. После нескольких безуспешных штурмов Саладин был вынужден отступить. На следующий год курдский военачальник двинулся уже на Антиохийское княжество

 
   Весть о Хаттинской катастрофе и падении Иерусалима повергла Западную Европу в траур. Римский папа Урбан III, получив известие об этом, от огорчения скончался на месте. Во всех католических храмах служили траурные мессы, печальная новость передавалась из уст в уста, а новый папа объявил на семь лет повсеместный Божий мир до тех пор, пока не будет освобожден Иерусалим. Перед лицом такого несчастья примирились многие старые враги — император и папа, французский и английский короли, вечно враждующие между собой итальянские государства. Призыв Клемента III к новому крестовому походу вызвал такое воодушевление, что скоро уже стали интересоваться не тем, кто принял крест, а удивлялись на того, кто его не принял. В первый же месяц 1188 года приняли крест Филипп II Август, Генрих II Плантагенет и его сын и наследник Ричард Львиное Сердце. В массовом порядке вербовались в крестоносцы и немецкие рыцари и бароны, хотя сам старый император Фридрих Барбаросса отнюдь не спешил.
   Воодушевление было очень велико — не меньше, чем после Клермонской проповеди. Но уже через несколько месяцев наступило отрезвление. Начало этому положил сбор «Саладиновой десятины» — т. е. десятой части всех доходов и движимого имущества на нужды крестового похода. За сто лет, прошедших после Клермона, времена сильно изменились. Европа научилась считать деньги, и когда сбор налога пошел полным ходом, ахнула, уяснив для себя, в какую цену обойдется поход в далекую и, в общем, чужую Палестину. Многие начали отказываться от уплаты налога, и, пожалуй, впервые общественное мнение по этому вопросу раскололось. Светские тенденции в Европе все более набирали силу, банальная жадность активно противостояла религиозному рвению. Многие бароны и рыцари рвались повоевать (а тут еще и цель святая), но выкладывать за это собственные денежки — увольте! И именно с Третьего похода начинает развиваться своеобразное «крестовое наемничество». Во-первых, рыцарь, отправлявшийся в поход, освобождался от десятины, а во-вторых, многие вассалы стали требовать от своих сюзеренов плату за участие в походе.
   Все эти дискуссии и проблемы оттягивали начало «святого странствования». А тут еще английский принц Ричард поднял мятеж против своего отца и вступил в союз с французским королем Филиппом Августом. В Европе вновь заполыхала война. Лишь к лету 1189 года этот конфликт разрешился со смертью Генриха II. Ричард I был провозглашен королем Англии, и после долгого перерыва подготовка к походу была продолжена.
   Так и случилось, что император Фридрих Барбаросса, последним принявший крест, в поход отправился первым. В то время еще сохранялась опасность, что Саладин завоюет все морские порты Леванта, и Фридрих решил идти в Сирию сухим путем — старой доброй дорогой Боэмунда и Готфрида. Его войска двинулись в путь весной 1189 года. Не обошлось, как водится, и без стычек с византийцами; хотя на этот раз они не переросли в полномасштабную войну. Поэтому лишь в марте следующего года германская армия переправилась в Малую Азию. Войско Фридриха было далеко не так велико, как армии предыдущих походов — во всяком случае, не более ста тысяч человек*. Но теперь это была армия почти полностью профессиональная, лишенная плохо вооруженной крестьянской массы.

 
   * Включая обозную и другие вспомогательные службы, а также прислугу. Собственно боевой состав армии можно оценить в тридцать-пятьдесят тысяч человек, если исходить из численности тяжеловооруженных рыцарей — у разных авторов она колеблется от трех до пяти тысяч человек.

 
   Долгое время поход Фридриха I протекал весьма успешно. Все атаки сельджуков были легко отбиты, удалось даже взять столицу турецкого султаната — Иконий. В начале лета 1190 года немцы перевалили через Тавр и вышли в киликийские долины. Путь на Сирию был открыт. Но здесь нелепая случайность перечеркнула все расчеты. При переправе через горную речку старый император поскользнулся и был сбит водным потоком. Вытащили его уже мертвым.
   Фридрих I Барбаросса. Миниатюра XIII века
   Смерть Фридриха Барбароссы произвела сокрушительное впечатление. Войско, лишенное руководства, фактически распалось. Большинство немецких рыцарей и солдат    отказались
   идти дальше, считая,
   что гибель великого императора предвещает и гибель всей крестоносной рати. В итоге лишь небольшая часть армии двинулась в дальнейший путь под руководством сына Барбароссы, Фридриха Швабского. Этот отряд дошел до Антиохии и вскоре принял участие в осаде Акры. Остальное войско морем вернулось на родину.
   Для французских и английских крестоносцев поход протекал более гладко. Ими был избран более легкий морской путь (и с этого времени все крестоносные экспедиции будут исключительно морскими), и весь 1190 год отряды «Христовых воинов» прибывали на сборный пункт — Мессину на Сицилии. Уже здесь, на Сицилии, начались серьезные трения между французами и англичанами и, как следствие, между их лидерами. В конце концов Филипп II Август 30 марта 1191 года отплыл из Мессины, не дожидаясь союзника, и вскоре благополучно прибыл под стены осажденной Лкры.
   Более эффектно складывалась крестоносная эпопея у Ричарда Львиное Сердце. Чего стоит одна только романтическая история, связанная с попыткой кипрского правителя Иоанна захватить невесту Ричарда .— Пгренгарию Наваррскую, корабль которой был штормом отнесен к берегам Кипра. Могучий английский рыцарь не простил обиды и... цветущий плодородный остров, жемчужина Средиземноморья, был завоеван меньше чем за месяц, в мае 1192 года. Еще удивительнее то, что это, абсолютно случайное, приобретение оказалось впоследствии самым долговечным из крестоносных государств, без особых потрясений просуществовав в этом качестве до конца XV века.
   Кипрская авантюра задержала Ричарда, и под стены Акры он прибыл последним из крестоносных вождей, в июне 1191 года. До его появления осада Акры крестоносцами продолжалась уже два года. Ее начал отпущенный из плена Саладином Гвидо де Лузиньян. Шла она довольно вяло. Крестоносцы отрезали Акру с суши, построив мощный укрепленный лагерь вдоль городской стены. Штурмовать, однако, не осмеливались, ожидая все новых подкреплений. Тем временем С ал ад и н окружил уже сам крестоносный лагерь, и осаждавшие оказались одновременно и осажденными. Это мало влияло на снабжение пилигримов — европейский флот полностью господствовал на море — но обстановку в лагере, безусловно, создавало нервную. Добавлял неразберихи и чрезвычайно пестрый состав «Христова воинства». Кого тут только не было — итальянцы и немцы, испанцы и шведы, англичане и французы, шотландцы и австрийцы — словом, едва ли не все европейские народы. А если добавить к этому соперничество вождей, Гвидо де Лузиньяна и Конрада Монферратского — героя обороны Тира, Фридриха Швабского и австрийского эрцгерцога Леопольда, великих магистров обоих рыцарских орденов... Прибытие французского короля Филиппа Августа на время притушило амбиции: по рангу он был, безусловно, высшим среди всех. Но тут явился Ричард Львиное Сердце, сам претендующий на руководство походом, и национальные трения разгорелись с новой силой.
   Акра в итоге все же была взята в июле 1191 года, но к тому времени раскол среди крестоносцев зашел уже слишком далеко. Между «французской» и «английской» партиями дело едва не дошло до открытых схваток; взятие Акры нисколько этих противоречий не сгладило, п в результате взбешенный Филипп Август объявил, что не-.чдоровье не позволяет ему продолжать поход, и 3 августа покинул Акру вместе со всем своим войском.
   Ричард I Львиное Сердце
   Потеря почти половины армии предрешила дальнейшую судьбу похода. Еще целый год Ричард Львиное Сердце, оправдывая свое грозное прозвище, сражался как лев. Дважды он двигался на Иерусалим и дважды был вынужден отступить. Выдающиеся победы чередовались у этого «великого воина, но слабого полководца» с нелепыми поражениями. Ричард I заслужил в походе свою бессмертную сла-ву: еще долго исламские матери пугали его именем СВОИХ детей; но в конце концов он должен был смириться с тем, что великая мечта — освобождение Иерусалима — осталась только мечтой. Разочаровавшийся во всем английский король заключил в итоге перемирие с Саладином на условиях последнего и отбыл в Европу.
   Третий крестовый поход закончился относительной неудачей. В актив крестоносцам можно занести лишь н.чятие Акры и нескольких небольших приморских городов. Иерусалим был потерян, и теперь крестоносные владения составляли только узкую полоску суши вдоль восточного побережья Средиземного моря. Но в то же время такой результат похода стабилизировал ситуацию. Наследники Саладина — а сам великий султан умер в 1193 году — больше не стремились к войне, которая требовала от них напряжения всех сил и огромного количества денег. Крестоносные государства получили передышку. Подсчитано, что из следующих ста лет восемьдесят были мирными. Страна получила возможность развиваться, строить, торговать, а не только воевать — ив этом главная заслуга Третьего крестового похода.

 

Глава 15. Жизнь и быт «Христовых воинов»
 

   Как ни важны были для латинских государств Ленанта военные и религиозные аспекты существования и контактов с окружающим их мусульманским миром, проблемы мирной жизни и обеспечения повседневной жизнедеятельности занимали не менее значительное место. Сразу после кровавой волны завоевания стало ясно, что убийства и террор — не лучший способ обеспечить стабильность и жизнеспособность новых государств. Сами франки не располагали возможностью заселения этих стран как раз в силу особенностей «боевого» паломничества: ведь абсолютное большинство участников крестовых походов после того, как они выполняли свой долг пилигримов, покидали Святую Землю. А те тысячи, пусть даже десятки тысяч католических воинов, что все же оставались, отнюдь не могли стать заменой миллионам. К тому же самим завоевателям нужны были подданные, нужны были деньги и продовольствие для армии. Поэтому уже вскоре после Первого похода, особенно с 1110 года, когда новая власть достаточно укрепилась, отношение к покоренному населению в значительной мере изменилось.
   Важно при этом отметить, что страны Восточного Средиземноморья отличались исключительным национальным и религиозным разнообразием. Около половины населения составляли мусульмане (в Иерусалимском королевстве их процент был еще выше). И Антиохийском княжестве большая часть жителей являлась греками православного вероисповедания.

 
   Графство Эдесское и Восточная Киликия были преимущественно армянскими. Горные районы и долины Ливана населяли и христиане-марониты*, и отколовшиеся от всех и вся друзы**. Все это дополнялось немалым числом евреев-иудаистов, а на горном северо-востоке еще и персами-огнепоклонниками. Если же учесть, что и те же мусульмане делились на исмаилитов, шиитов-двенадцатиричников и суннитов-ортодоксов***, то картина становится чрезвычайно пестрой.
   Надо признать, что с задачей наведения порядка на завоеванных территориях новоявленные властители справились весьма неплохо. В основу был положен старый как мир принцип, четко сформулированный еще в древней Македонии: «разделяй и властвуй». Все население четко делилось в зависимости от привилегий или, наоборот, ограничений, уплачиваемых налогов и юридического статуса. При этом власти старались не вторгаться во внутреннюю жизнь этих общин, требуя только выполнения общего законодательства. В местные обычаи и самоуправление франкские сеньоры не вмешивались; более того, в каждой социальной группе действовали собственные правовые нормы. Так, например, мусульмане судили по законам шариата — разумеется, и судьями были тоже мусульмане. Естественно, высшая юрисдикция принадлежала завоевателям, суд которых разбирал преступления, выходившие за рамки отдельной общины (например, тяжбу между мусульманином и православным греком) или особо тяжкие преступления. В остальном же эти разные группы были практически автономны.

 
   * Марониты — восточно-христианская секта, возникшая около V века. В 1181 году они подчинились апостольскому престолу, но сохранили определенную внутреннюю автономию.
   ** Друзы — еретическое движение в исламе, основанное египетским султаном аль-Хакимом, который около 1017 года объявил себя живым богом. Они отказались от исповедания шахады, тем самым исключив себя из числа мусульман; были враждебны и по отношению к мусульманству.
   *** См. главу 3.

 
   Наиболее привилегированной частью подданных были, понятно, сами крестоносцы и их потомки. Почти псе они, за исключением небольшой части слуг феодалов, пользовались личной свободой, включая полную свободу передвижения и поселения. Вообще, эти бывшие крестьяне, волею судьбы ставшие воинами, заняли и Леванте место, которое не находит аналогов в европейской сословной системе того времени. Там господствовала достаточно четкая трехзвенная градация: молящиеся, — т. е. духовенство, воюющие — рыцарство и трудящиеся — крестьянство. Рост городов, конечно, начал усложнять этот порядок — ремесло и торговля значительно отдалились от деревенского труда. Тем не менее, принадлежность купцов и ремесленников к трудящемуся сословию не вызывала сомнений. Но с крестоносцами первой волны и их потомками ситуация была сложнее. С одной стороны, они, бесспорно, были трудящимися, кормившимися собственной работой. Часть из них становилась арендаторами у феодалов, обычно на условиях уплаты десятой части урожая**. Другая часть, и, вплоть до конца XII века, меньшая, расселяется в городах. Но, с другой стороны, завоеватели-католики составляли в Святой Земле незначительное меньшинство, проживая среди враждебного (или, в лучшем случае, нейтрального) населения, превосходящего их количественно в десятки раз. И феодалы были вынуждены постоянно привлекать их в качестве военной силы для нескончаемых войн. То есть, они были и грудящимися, и военными одновременно.
   Коллизия для жестко структурированного средневекового общества, действительно, была почти небывалая. Лишь как очень неполную аналогию, да и то более позднюю, можно привести английских йоменов или российских однодворцев. И все же йомены юридически оставались крестьянами, однодворцы же, несмотря на свой фактически крестьянский труд, относились к дворянскому сословию. Для крестоносцев недворянского происхождения четкий юридический статус так и не был определен: они так и остались промежуточной социальной группой. А с конца XII века эта юридическая проблема постепенно начала сходить на нет. Сала-диновы завоевания заставили почти всех католиков переселиться в города, а после смерти Саладина наступил полувековой мирный период, и отпала необходимость в постоянной военной службе. Все же следует отметить, что та грань, которая в Европе полностью отделяла дворянство от крестьян, в Святой Земле была в значительной степени размыта, и за годы крестовых походов многие из этих «католических однодворцев» пополнили ряды рыцарства.
   Среди завоеванного населения более высокий статус имели христиане разного толка; причем до разрыва с Византией в начале XIII века наилучшим было положение православных греков. Они пользовались некоторыми льготами в налогообложении, а иногда и привлекались в войско. С армянами-монофизитами* отношения были более сложные, но в целом армяне оставались привилегированной группой. Более того, дворяне-крестоносцы охотно вступали в брак с представительницами армянской знати, а армянские князья женились на дочерях франкских сеньоров и рыцарей. Это было особенно заметно в графстве Эдесском, которое уже в тридцатые годы XIII века превратилось в процветающий франко-армянский анклав за Евфратом.
   В менее выгодном положении находилась самая многочисленная часть населения. Мусульмане облагались гораздо более высоким налогом — от 30 до 50%, в зависимости от района и выращиваемой культуры. Им запрещалось также жить в Иерусалиме и некоторых портовых городах. В то же время, положение их не было каким-то особенно тяжелым, и во многом было даже лучше, чем под влас-ило единоверцев-мусульман. Интересно, в ЭТОЙ связи, свидетельство непримиримого врага крестоносцев — ;i рабского путешественника ибн Джу-байра, который около 1184 года писал следующее: «Мы двинулись из Тибнина по пороге, вдоль которой тянулись фермы, где живут мусульмане, пребывающие в великом благополучии под франками — да сохранит нас Аллах от подобного искушения... Мусульмане являются владельцами своих домов и управляют собой как сами разумеют... Сердца многих мусульман исполняются соблазна осесть там (во франкских землях), когда ОНИ видят положение своих собратьев в областях, управляемых мусульманами, ибо состояние тех весьма далеко от процветающего. К несчастью для мусульман, в странах, где правят их единоверцы, они всегда жалуются на несправедливость своих владык, но зато хкалят поведение франков, правосудием которых могут только гордиться».
   Словам ибн Джубайра вторит и знаменитый арабский поэт и ученый Усама ибн Мункыз, который также всерьез опасается массового переселения мусульман под владычество крестоносцев. Усама, отнюдь не дружелюбно настроенный по отношению к франкам, хвалит справедливость их правосудия, каковую он испытал на себе — суд в его тяжбе с католиком принял сторону Усимы, а не своего единоверца. Отмечает арабский поэт и то, что христиане (в данном случае тамплиеры) дали ему возможность молиться Аллаху в своей собственной часовне. Вообще, исламские авторы подчеркивают, что в вопросах религиозной обрядности завоеватели были довольно веротерпимы: достаточно сказать, что в цитадели крестоносцев — Акре — было две мечети.
   В сходном с мусульманами положении находилось и еврейское население Леванта. Им так же запрещалось жить в Иерусалиме, одинаковым было и налоговое бремя. Однако стоит отметить, что и мусульмане, и евреи не платили церковную десятину, что снижало фискальный гнет, а порой вызывало и недовольство некоторых христианских общин; в частности, на подобную несправедливость сетовали армяне Иерусалима. Да и в целом отношение к евреям в христианских государствах Востока было неплохим. Иудеи могли довольно свободно отправлять свои религиозные обряды, их никто не заставлял носить особую одежду, указывающую на их веру, что в Европе практиковалось постоянно и зачастую вызывало враждебность населения и преследования. В Сирии и Палестине за все двести лет не было ни одного еврейского погрома. Не применялась и практика гетто*, столь любимая в Европе: евреи могли свободно селиться в городах и заниматься любым видом деятельности по своему усмотрению.
   Обзор национально-религиозной ситуации на Латинском Востоке будет неполным, если не упомянуть еще одну очень любопытную группу — т. н. туркопо-лов. Из них набирались вспомогательные отряды легковооруженной конницы сельджукского типа. Отсюда ясно, что туркополы являлись потомками сельджуков и сохраняли основные элементы их жизни и культуры. Однако происхождение туркополов до сих пор неясно. Возможно, это были турки, перешедшие из ислама в католичество, хотя такие переходы — редкое явление в тогдашнем обществе. Могли они быть и потомками от смешанных мусульманско-христианских браков — христианами по вере и турками по образу жизни. Наконец, это могли быть и турки-мусульмане, перешедшие II.-| сторону врага и давшие присягу на верность крестоносцам. В пользу первой из версий говорит, пожалуй, гот факт, что Саладин в 1169 году приказал перебить всех пленных туркополов. Смена веры — т. е. по сути предательство ислама, вполне объясняет эту ярость курдского властелина, вообще-то не отличавшегося особой кровожадностью. Да и в более поздние времена имелись прецеденты массового перехода из ислама в христианство — достаточно вспомнить крещеных татар на службе у русских великих князей.
   Крестоносцы-завоеватели вполне органично влились в этот конгломерат народов и культур. Уже второе поколение «Христовых воинов» резко отличалось от своих фанатично настроенных отцов, так же как и от вновь прибывающих пилигримов. И несмотря на постоянную внешнюю войну (за исключением упомянутого мирного полувека 1193—1243 годов), которую вели христианские государства, в них самих установился довольно прочный внутренний мир. История Латинского Востока за все два века его существования почти не знает крупных народных волнений (чем, кстати, не могли похвастаться сопредельные мусульманские страны). Установился некий симбиоз — франки гарантировали закон и порядок, покоренные народы, почти не меняя образа жизни, платили установленные, не слишком обременительные, налоги. О сложившемся культурном феномене образно и эмоционально сказал еще в 1120 (!) году знаменитый хронист Фульхерий Шартрский: «Люди с Запада, мы превратились в жителей Востока. Вчерашний итальянец или француз стал галилеянином или палестинцем. Житель Реймса или Шартра теперь обратился в сирийца или антиохийца. Мы позабыли свою родную страну. Здесь же один владеет домом и слугами с такой уверенностью, как будто это его наследственное право с незапамятных времен. Другой берет в жены сирийку, армянку или даже крещеную сарацинку. Третий живет в семье местных., Мы все говорим на нескольких языках этой земли».
   Установившийся на Латинском Востоке внутренний мир вскоре привел к оживлению хозяйственной жизни. Крестоносные государства в XII—XIII веках находились в цветущем состоянии, даже несмотря на постоянную войну и непрекращающиеся набеги регулярной сельджукской конницы или бедуинов-разбойников. Больших успехов достигло сельское хозяйство Леванта, значительно раньше и тверже Европы вставшего на путь товарного производства.
   Достижениям сельского хозяйства, конечно, способствовало и то, что и побережье Леванта, и многие земли внутри страны вокруг Галилейского моря и по берегам Иордана были чрезвычайно плодородны, и на них можно было выращивать несколько урожаев в ГОД.
   Прекрасный климат, хорошо налаженная ирригационная система каналов и сохранившихся еще от римских времен акведуков давали крестьянам возможность выращивать самые разнообразные культуры. Помимо традиционной пшеницы, возделывали и другие зерновые, в том числе просо. Очень большую роль к экономике играли виноградарство, садоводство и выращивание оливок. Значительным был экспорт этих товаров в Европу, где большой популярностью пользо-нались левантийское оливковое масло и многие сорта ими. На столы европейских вельмож поступали и эк-ютические средиземноморские фрукты. Интересно, что ныне известный всем абрикос для Запада был плодом абсолютно неведомым и приобрел популярность только после завоевания Святой Земли. Более того, абрикос стал пользоваться славой «богоугодной» еды и начал активно культивироваться в монастырях, откуда позднее распространился по всей Европе.
   Агрикультура Восточного Средиземноморья дала западному миру и еще два чрезвычайно важных продукта — сахар и хлопок. В Леванте эти технические культуры выращивались почти исключительно на экспорт и с ростом товарно-денежных отношений постепенно занимали все большее место в экономике региона. Наконец, отдельную и немаловажную статью экспорта составляли ценные породы дерева, благовония и особенно пряности, торговля которыми приносила баснословные доходы и стала одним из главных факторов хозяйственного расцвета Леванта в XII—XIII веках.
   Вообще, торговля в новых христианских государствах занимала исключительно важное место. Уже с середины XII века и особенно в первой половине XIII века коммерция, ориентированная на крупные импортно-экспортные операции, стала движущей силой всей левантийской экономики. Города Восточного Средиземноморья, и прежде всего портовые, превратились в процветающие торговые центры, привлекавшие купцов со всего света. В середине XIII века в Акре, ставшей важнейшей перевалочной базой мировой транзитной торговли, проживало более шестидесяти тысяч человек, она была одним из крупнейших городов мира, превосходя по населению такие большие города-столицы, как Париж, Рим и Лондон. Акра, Тир, Бейрут, Триполи и Лаодикея стали пунктами назначения для торговых путей на восток и с востока, превратились в место встречи Востока и Запада.
   Рост левантийской торговли не мог не привлечь особенного внимания таких крупных торговых городов, как Венеция, Генуя и Пиза. Первоначально их интерес был сосредоточен на перевозке паломников, число которых значительно выросло после завоевания Иерусалима, крестоносных воинских контингентов и военного оборудования. Это приносило огромные доходы итальянским городам-республикам и стало одним из главных источников первоначального накопления капитала. По мало-помалу приоритеты начали смещаться, и уже к им чалу XIII века ушлые итальянские купцы взяли под свой контроль ле-иантийскую транзитную торговлю. В приморских городах появились кварталы и целые районы, принадлежащие генуэзским или венецианским купцам. В Тире венецианцы, пообще, владели третью города, при ■-JTOM пользовались правом экстерриториальности и имели огромные налоговые льготы. Генуэзский квартал и Акре занимал центральную площадь с церковью ell. Лаврентия и дворцом, где заседала судебная палата. Квартал имел собственные укрепленные ворота, свои пекарни, лавки и гостиницы для приезжих купцов.
   Торговля давала итальянцам колоссальные диви-дсч1ды. Не слишком большой редкостью было получение от торговой сделки пятисот, а то и тысячи процентов прибыли. Но даже с учетом всевозможных налоговых льгот (тем более, что, например, у византийских или армянских купцов таких льгот не было), немалая доля этих доходов оставалась и в Святой Земле, оседая в карманах князей и феодалов; перепадало кое-что и простому населению. Именно небывалый размах торговых операций привел к уникальной для средневековья ситуации, когда в качестве феодов часто фигурировали не земельные владения, а различные финансовые платежи — доли от налоговых или портовых сборов, проценты с торговых сделок и т. д. В условиях нестабильного феодального землевладения — всегда можно было ожидать вторжения мусульман — это было своеобразной страховкой для сеньоров и рыцарей, позволяло им вкладывать средства в укрепление своих замков. И хотя феодальная знать не принимала непосредственного участия в торговых операциях — это противоречило неписаному рыцарскому кодексу чести — само ее богатство и даже, в какой-то мере, политическая власть основывались именно на успехах торговли.
   Экономические преимущества княжеско-рыцарской элиты были хорошо подкреплены и юридическими козырями. Во второй половине XII века при короле Амаль-рихе был окончательно сформулирован и записан свод законов — знаменитые иерусалимские ассизы. До нас этот замечательный памятник средневекового права, к сожалению, не дошел: манускрипты с полной записью законов погибли при завоевании Иерусалима Салади-ном. Но до самого падения Акры господствовала устная традиция толкования этих законов; существовали и письменные комментарии, из которых наибольшей известностью пользовалась т. н. «Книга Жана д'Ибели-на». Ее автор сам был представителем княжеской верхушки, графом Яффы, и в его труде особенно подробно разобраны и политические моменты, и юридические процедуры, связанные с понятиями вассалитета и владения феодом, правила поведения рыцарей и пределы юрисдикции в отношении феодальных сеньоров.
   Даже исходя из дошедших до нас источников, можно смело утверждать, что иерусалимские ассизы были действительно фундаментальным сводом феодального права. Причем ассизы отстаивали, если так можно выразиться, «феодализм в квадрате», феодализм в его наиболее ярких и чистых формах. В них были очень четко прописаны отношения вассалитета, жестко ограничивались полномочия центральной власти по отношению к владетельным баронам. Фактически крупные землевладельцы в своих вотчинах были почти полновластными государями, державшими и жизнь и имущество подданных в своих руках. Осудить любого феодала мог только суд пэров, т. е. сеньоров, равных ему по званию: Законодательные и политические возможности королей резко ограничивались и были фактически сведены к формальному принятию клятвы верности — оммажа. Впрочем, в XII веке — столетии перманент-пых войн, короли все же обладали еще немалым авторитетом как носители верховной власти. С наступлением же относительно мирной эпохи реальная власть королей начала стремительно уменьшаться; они дей-етвительно стали не более, чем «первыми среди равных». В конце концов и сам титул иерусалимского короля превратился просто в разыгрываемую карту, не дающую победителю в игре за него почти ничего, кроме морального удовлетворения. И если в Европе XIII век стал веком формирования централизованных государств и ограничения произвола князей и сеньоров, то в Палестине эти годы были временем консервации наиболее одиозных феодальных порядков.
   Однако эта политическая раздробленность мало сказывалась на хозяйственной жизни государств Леванта, для которых первая половина XIII века была временем наивысшего экономического расцвета. Так, одна только Акра в 1240 году давала в виде налогов и сборов (без учета собственно прибыли торговых операций) около пятидесяти тысяч фунтов серебра в год, что превышало финансовые доходы короля Англии. В Триполи в XIII пеке было четыре тысячи шелкоткацких станков, не уступала ему и Антиохия. На рынках в Тире и Акре можно было приобрести товары со всех концов света — европейские сукна и мануфактуру, аравийские и индийские пряности, благородных скакунов из Средней Азии. До тех пор, пока монголы в середине XIII века не перерезали Великий шелковый путь, в Левант приходили караваны даже из далекого Китая.
   Огромные доходы, которые приносила левантийская торговля, особенно торговля пряностями, позволяли вкладывать значительные средства в строительство, в повышение уровня жизни. Знакомство крестоносцев с высокоразвитой исламской культурой ввело в обиход христиан многие ее достижения. Одним из подобных завоеваний стал серьезный успех гигиенических процедур, чего почти не знала тогдашняя Европа. В городах существовали десятки бань, некоторые из них могли вместить до тысячи человек. Среди женщин в моду вошло употребление косметики; возникло даже нечто вроде салонов, красоты, где женщины могли и пообщаться, и уделить внимание своей внешности. В многочисленных госпиталях иоаннитского и тевтонского орденов могли получить весьма разнообразную пищу, а также врачебную помощь не только паломники, но и городская беднота. В домах дворян и крупных купцов обычным делом были бассейны и фонтаны.
   И все же, несмотря на некоторое взаимопроникновение христианской и мусульманской культур, его степень не стоит преувеличивать. «Христовы воины» отнюдь не слились с покоренным населением; каждая национальная и религиозная группа жила обособленно, по существу, замыкалась сама на себя. Дворянин мог знать несколько языков страны, в целях облегчения общения, но, например, за все два века господства христиан, ни одна арабская книга не была переведена на общеупотребительную в среде католиков латынь. Впрочем, точно так же и мусульмане принимали привнесенную западную культуру. Латинский Восток представлял собой совершенно замечательный конгломерат культур, каждая из которых сохраняла свою самобытность.

 

Глава 16. Искусство Латинского Востока
 

   Существует два полярно противоположных взгляда на то воздействие, которое оказали крестовые походы на европейскую культуру. Сторонники первого — призванным главой этого направления является выдающийся французский специалист по средневековой истории Жак ле Гофф — считают, что это влияние практически равно нулю. В поддержку этого мнения они приводят тот факт, что почти вся арабская ученость пришла в европейский мир с Запада, из Испании. Светочем поздней арабской культуры была знаменитая Кордова; отсюда труды великих мусульманских мыслителей, астрономов, врачей и поэтов попадали в Европу. Ну, а Святая Земля — это лишь вечная двухсотлетняя война двух противостоящих миров. А какое, с их точки зрения, может быть культурное взаимовлияние у солдат, сидящих в окопах на передовой, и периодически с удовольствием убивающих друг друга? Разумеется, никакого.
   Другая группа историков с не меньшим пылом отстаивает позицию о чрезвычайно большом влиянии крестоносного движения на культуру христианского мира. Большинство изменений, происходящих в это время в европейской культуре, прямо или опосредованно связывается с крестовыми походами. Апологетика рыцарства, торжество куртуазного стиля, рост городов и развитие товарно-денежных отношений, даже начало Ренессанса — все это, на их взгляд, является прямым следствием контакта двух цивилизаций в землях Леванта. Крестовые походы радикально изменили весь тогдашний мир — таково кредо этих исследователей.
   Сторонники каждого из этих мнений приводят массу доводов в защиту своего взгляда на данную проблему. И, что интересно, доводы порой приводятся одни и те же, только знак меняется с «плюса» на «минус» или наоборот. Вряд ли стоит ввязываться в этот философский спор непримиримых противников. Истина в нем, вопреки известному крылатому выражению, отнюдь не рождается. Скорее всего, она, как обычно, лежит посередине. Но один важный элемент этой давней полемики все же вызывает особый интерес. Это вопрос о том, существовало ли так называемое «искусство крестоносцев» как действительно самобытная и неповторимая часть общеевропейской культуры.
   Воины Первого крестового похода, как уже известно, не блистали особо высоким культурным уровнем. Это были достойные представители малограмотной и полуварварской еще Европы (исключения, вроде Боэ-мунда Тарентского, лишь подтверждают общее правило). Но и преувеличивать степень их отсталости у нас нет никаких оснований. И прежде всего это относится к тем, кто после победоносного завершения «шествия по стезе Господней» остался в Святой Земле. Ведь то были настоящие пассионарии, искренне преданные идеалам христианства, но, в то же время, лишенные более позднего европейского снобизма. Они не кичились своей исключительностью, признавали за врагами военные, административные, художественные и бытовые таланты. Близкое знакомство со странами древней культуры не могло не наложить на них определенного отпечатка. Но, наряду с этим, первые крестоносцы принесли на Восток художественные традиции своих родных мест — Лотарингии и Нормандии, Фландрии и Иль-де-Франса*, Прованса и Южной Италии. Таким образом, Иерусалимское королевство и другие государства крестоносцев изначально стали совершенно уникальным явлением культуры. Здесь сплавлялись воедино культурно-поведенческие устои севера и юга Европы, византийское влияние и некоторые исламские обычаи.
   Барельеф из церкви Благовещения в Назарете
   «Христовы воины» привезли с собой и множество предметов искусства, особенно необходимых в долгом походе под религиозным знаменем. Это молитвенники и церковная утварь, священные христианские реликвии и боевые :ш а мена. А разве СИМИ рыцарские доспехи не были выдающимся достижением
   европейской технологии и культуры? «Отсталой» Европе, на поверку, тоже было что показать «культурному» Востоку.
   Не преувеличивая степени этого взаимопроникновения культур, нужно отметить, что постепенно влияние самых разных элементов на искусство франков становится довольно значительным. Весьма примечательно, что крестоносцы, оставшиеся в Святой Земле, стали заказывать предметы искусства, совсем не похожие на те, к которым они привыкли у себя на родине. Эти перемены во вкусе были, несомненно, нымваны не только новым окружением, в котором ока-млпсь паломники, но и той особой ролью, которую 5тО искусство было призвано сыграть. В результате ноапикла очень своеобразная многонациональная художественная среда, созданная художниками и меценатами из разных стран. Появились и новые для Западной Европы формы искусства — например, иконопись. Был открыт доступ к древнейшим христианским традициям и достижениям: византийским, армянским, сирийским; свое влияние оказывала и богатейшая мусульманская культура. Именно этот культурно-художественный феномен часто и называют «искусством крестоносцев».
   Уже через несколько лет после завоевания Святой Земли и решения первоочередных задач закрепления собственной власти, перед поселенцами встала проблема обустройства на новом месте. Везде нужно было строить многочисленные укрепления против враждебного мусульманского окружения, христианские храмы и монастыри, убежища и госпитали для паломников. Но особое внимание уделялось завоеванным крестоносцами главным святыням христианства — Иерусалиму, Вифлеему и Назарету.
   Величайшей из христианских святынь считалось место погребения Христа, и потому неудивительно, что в первую очередь крестоносцы занялись обустройством Храма Гроба Господня. Когда в 1100 году умер первый христианский правитель Иерусалима Готфрид Бульон-ский, его гробницу поместили недалеко от входа в Храм, у самого подножия Голгофы. Впоследствии здесь хоронили всех последующих иерусалимских королей, вплоть до Хаттинской катастрофы и утраты Святого города в 1187 году. Храм Гроба Господня, построенный еще при Константине Великом и, после неоднократных разрушений, восстановленный византийцами в 1040-х годах, крестоносцы также посчитали недостаточно красивым для места, где был погребен Спаситель. Уже при Бал-дуине I начались работы по капитальной переделке и украшению здания. О первых попытках крестоносцев украсить гробницу Христа сохранилось свидетельство русского паломника Даниила Черниговского, посетившего Святую Землю в 1106—1108 годах. Вот как он описывает Храм Гроба Господня:
   «Церковь же Воскресения Господня такова. По форме она круглая; в ней двенадцать круглых цельных столпов, а шесть квадратных сложенных; она красиво вымощена мраморными плитами, дверей у нее шесть, а на хорах у нее шестнадцать столнов. А над хорами на потолке мозаичное изображение святых пророков' — как жи-ш.ю стоят. А над. алтарем мозаикой изображен Христос... Верх же церкви не до кон-ца сведен камнем, но расперт каркасом из тесаного дерева, так что она без верха, ничем не покрыта. 11од самым же тем непокрытым верхом — Гроб Господень... Это как бы маленькая пещерка, высеченная в камне, с небольшими дверцами, через которые может, став на колени, войти человек... Пещерка же та святая отделана снаружи красным мрамором и столбики из красного мрамора стоят вокруг числом двенадцать. Сверху же над пещеркой построен как бы теремец красивый на столбах, а наверху того теремца стоит Христос, изваянный из серебра, выше человеческого роста».
   Из этого описания — кстати, единственного в своем роде, становится ясно, что Храм Гроба Господня построен в подлинно византийском стиле: об этом говорит и круглая форма церкви, и многочисленные мозаики — типично византийский тип украшений. Но вот серебряная статуя Христа — безусловно, дело рук крестоносцев-паломников, как, вероятно, и сам «теремец». В этих ранних работах отражены еще и типично франкские традиции, но уже через десяток лет взаимовлияние культур станет куда более заметным. В 1119 году тот же «теремец» ( а по-научному — эдикула) был заново украшен мраморной скульптурой и мозаиками. Скульптуры на фронтоне полностью отвечают традициям франкского искусства, но мозаика — это уже византийское влияние.
   Еще больше «византийский след» заметен в вифлеемской церкви Рождества Христова. В южном приделе этой церкви икона Богоматери с Младенцем написана прямо на колонне. На ней можно прочитать дату — ИЗО год, и это самый ранний образец сохранившейся монументальной живописи крестоносцев. Рисовал эту икону явно европейский художник, скорее всего итальянец (именно итальянской живописи свойственна передача близких человеку отношений между Марией и ее сыном). Но художник этот, по-видимому, обучался в Византии — об этом свидетельствует безусловно византийская манера письма. При этом Богоматерь написана на фоне пещеры, что может означать только грот Рождества. А значит, живописец рисовал фактически с натуры, с совершенно конкретной святыни, то есть использовались и западноевропейская, и византийская, и местная традиции.
   Дальнейшие сорок лет, с 1131 по 1171 годы, стали временем расцвета этого нового «крестоносного» искусства. Заказчиками большинства произведений выступали иерусалимские короли того времени — Фульк Анжуйский, Балдуин III и Амальрих. Но ярчайшей фигурой этой эпохи является знаменитая королева Мелисанда — француженка по отцу и армянка по матери. Она словно воплощала в себе слияние западной и восточной культур, которое проявилось в искусстве того времени.
   Подлинный шедевр художественного мастерства представляет собой сохранившаяся до настоящего времени Псалтырь Мелисанды, сделанная по заказу короля Фулька. Для своей любимой жены король не пожалел денег — над роскошнейшим манускриптом работало не меньше семи человек, в том числе четыре художника. Книга написана на старофранцузском языке — переписчиком мог быть житель Иль-де-Франса, — но в художественном оформлении господствуют византийские и, частично, армянские мотивы. Шелковый корешок Псалтыри, по-видимому, выполнен мастером-сирийцем и соединяет в себе христианские и мусульманские традиции шитья по шелку. Таким образом, сама книга как бы олицетворяет собой новую фазу в развитии искусства крестоносцев.
   После смерти короля Фулька в 1143 году Мелисан-да становится фактической правительницей Иерусалимского королевства при своем малолетнем сыне Балду-ине III. Ее десятилетнее правление стало самым плодотворным временем для крестоносного искусства. Королева тратила огромные деньги на строительство новых церковных зданий и реконструкцию главных христианских святынь. Так, для своей сестры Иветты она построила крупный монастырь в Вифании, на месте погребения евангельского Лазаря. При ее непосредственном участии были реконструированы мечеть Омара, превращенная в 1141 году в христианскую церковь Templum Domini, и женский монастырь Святой Анны.
   Но наиболее важным проектом 1140-х годов стала грандиозная перестройка Храма Гроба Господня. Именно в это время все главные места Страстей Господних — сам Храм, Голгофа и Темница Христова — объединяются в один архитектурный ансамбль. Кроме того, были проведены огромные работы по внутренней отделке Святых Мест — все пространство Храма и капеллы Голгофы было украшено мозаиками и скульптурными композициями (к сожалению, до нашего времени из этих украшений сохранилось совсем немного). 15 июля 1149 года, в день пятидесятой годовщины взятия Иерусалима крестоносцами, Храм Гроба Господня был торжественно освящен, но работы по его реконструкции были завершены только к концу 1150-х годов.
   В шестидесятые годы XII столетия дело своей матери продолжил младший сын Мелисанды, король Амальрих. Женатый на византийской принцессе Марии, этот иерусалимский монарх находился в самых дружеских отношениях с константинопольским базилевсом Ману-илом. Плодом этой дружбы стал проект обновления интерьера церкви Рождества в Вифлееме. В созданных здесь фресках и мозаиках соединились традиции греческого православия и пришедших с запада крестоносцев. Амальрих и Мануил выступили как совместные донаторы (дарители), и над изображениями работали и венецианский художник Иоанн, и сириец Базилеус, и иизантийский мозаичист Эфраим. Выполненные в византийском стиле мозаики сопровождаются латинскими текстами, восточные святые соседствуют с западными, словно и не было пеликого раскола церквей. «Серебряный кок Комнинов» оказал большое влияние на
   франкскую культуру, крестоносцев, и церковь Рождества стала подлинным шедевром синтетического искусства Латинского Востока.
   Следующее десятилетие принесло в крестоносное искусство новую моду — украшать скульптурами храмы и парадные залы дворцов. Особый вклад в это внесли коенно-монашеские ордена. Тамплиеры содержали большую скульптурную мастерскую в Иерусалиме, иоанни-ты украсили предметной скульптурой свой замок в Белвуаре. Но крупнейшим культурным проектом 1170-х годов является реконструкция церкви Благовещения в Назарете. Храм Благовещения стал единственной церковью на Латинском Востоке, портал которой украшали скульптурные группы. Сама идея, бесспорно, была европейской, — скульптурой украшались французские церкви XII века — но в жизнь ее воплощали франкские поселенцы, родившиеся на Востоке. И хотя мастерству они обучались у французских скульпторов, в их произведениях прослеживается влияние и византийских христианских традиций, и даже мусульманской архитектурной скульптуры. Это соединение стилей придает храму Благовещения в Назарете своеобразный, неповторимый облик.
   После смерти Амальриха в 1174 году удача словно отвернулась от Латинского Востока. Военное противостояние с Саладином отвлекало на себя все силы и средства крестоносных государств. Но все же и в эти годы велись довольно значительные работы по отделке так называемой Большой Горницы — места Тайной Вечери Христа и апостолов. В этом последнем перед падением Иерусалима в 1187 году культурном начинании крестоносцев прослеживаются уже элементы готического стиля, но общий характер остается прежним — левантийским, со всеми его особенностями.
   Хаттинская катастрофа и последовавшая за ней утрата Иерусалима нанесли смертельный удар по складывающемуся самобытному крестоносному искусству. Были потеряны Святые Места, многое подверглось разрушению и уничтожению. Главными городами Иерусалимского королевства стали Акра и Тир, где особенно сильным было влияние итальянских купеческих общин — венецианской, генуэзской, пизанской. Формы искусства приобретают более светский и более европейский характер. Уходит в прошлое неуловимый шарм синтетической культуры эпохи Мелисанды и Амальриха. Искусство теряет живую, непосредственную связь со Святой Землей, со Святыми Местами, становится частью искусства европейского, художественным воплощением «лингва франка» — языка франков. И хотя некоторая (не очень, впрочем, значительная) преемственность по отношению к искусству XII века сохранялась, но неповторимость, особенность ни на что не похожего стиля все же осталась в прошлом. С падением Иерусалима погибло и подлинное крестоносное искусство.

 

Глава 17. Четвертый крестовый поход и завоевание Константинополя
 

   Относительная неудача Третьего крестового похода хотя и вызвала уныние на Западе» однако не заставила отказаться от идеи завоевания Иерусалима. Внезапная смерть Саладина (ходили слухи, что к ней приложили руку ассасины, что, впрочем, маловероятно) и последовавший вслед за этим распад Эйюбидской державы всколыхнули надежды католического мира. Сын Фридриха Барбароссы, молодой и энергичный император Генрих VI, отправил в Палестину несколько крупных немецких отрядов, которым удалось достичь некоторого успеха — были отвоеваны Бейрут, Лаодикея и несколько мелких городов. При поддержке папы Целестина III германский император начал подготовку к большому крестовому походу. Однако над немцами в крестоносном движении словно, тяготел злой рок. Когда большое немецкое войско было уже готово отправиться в Святую Землю, Генрих VI неожиданно умирает в возрасте всего тридцати двух лет. Армия, скрепленная только нолей руководителя, немедленно распадается*, и идея крестового похода вновь повисает в воздухе.
   Положение меняется в начале 1198 года. В Риме умирает Целестин III, и на апостольский престол под именем Иннокентия III всходит самый молодой из кардиналов — в момент избрания ему было тридцать семь лет — Лотарио Конти, граф Сеньи. Понтификат этого чрезвычайно деятельного первосвященника стал самым знаменитым в истории папства. Иннокентий III почти сумел добиться реализации программы своего великого предшественника Григория VII. Используя временную слабость Империи, он смог стать верховным арбитром Европы, а такие крупные европейские государства, как Англия, Португалия и Арагон при нем вообще стали вассалами апостольского престола. Однако первой задачей Иннокентия III становится организация по-настоящему значительного крестоносного предприятия. Папские послания с призывом к крестовому походу были направлены в большинство стран Европы. Принявшим крест папа обещал полное отпущение грехов всего за один год военной службы в Христовых целях. Сам он отдавал на нужды святого паломничества десятую часть своих доходов..
   Как обычно, папские призывы воспламенили немалую часть священников и монахов. Среди этих пропагандистов крестового похода особенным пылом отличался Фульк из Нейи — «второе издание» Петра Пустынника. Его проповеди собирали тысячные толпы; вскоре пронесся слух, что он может исцелять и творить чудеса. Необразованный человек, но красноречивый фанатик, Фульк впоследствии утверждал, что из его рук приняли крест двести тысяч человек. Стоит, однако, отметить, что все эти сотни тысяч, если они и были, никакой роли в крестовом походе не сыграли, ибо простой народ, с особенной охотой шедший за Фульком, был просто-напросто отстранен от участия в нем.
   Но в одном случае агитация Фулька из Нейи все же сработала в нужном направлении. Произошло это на рыцарском турнире в Экри осенью 1199 года. На турнир съехались многие владетельные сеньоры и сотни рыцарей. Прибывший сюда же Фульк попросил разрешения выступить перед блестящим обществом и имел огромный успех. Тибо, граф Шампанский, и Людовик, граф Блуаский и Шартрский, приняли крест из рук проповедника. Их пример оказался заразительным, особенно в Северной Франции. В феврале 1200 года к крестоносцам присоединился граф Балдуин Фландрский, а с ним и большинство его вассалов. С этого времени подготовка крестового похода перешла во вторую фазу — фазу необходимых технических решений.
   Весь 1200 год прошел в совещаниях вождей похода. Военным предводителем был избран Тибо Шампанский — как первый принявший крест. С целью обеспечить доставку крестоносцев в Святую Землю, было отправлено посольство в Венецию и... этот выбор северофранцузских графов оказался роковым и для Святой Земли, и для судеб всего крестоносного движения. Венецианцы, для которых святые цели давно стали пустым звуком, заломили за перевозку крестоносного войска неслыханную цену — восемьдесят пять тысяч марок серебра (около двадцати тонн)*. Пиза и Генуя, которые могли бы стать альтернативой венецианцам, в это время сошлись во взаимной распре, и послы были вынуждены подписать драконовский договор.
   Как бы то ни было, но с подписанием договора наступил решающий этап подготовки похода — время сбора денежных средств и необходимых военных и продовольственных припасов. Но в разгар этой подготовки неожиданно умирает совсем еще молодой (двадцать три года) Тибо Шампанский, и поход остается без руководителя. Для глубоко религиозной Европы это было уже слишком.
   Два военных вождя — Генрих VI, а за ним граф Шампанский — умирают один за другим в самом расцвете сил. Большинство начинает считать, что над намеченным походом висит проклятие, он неугоден Богу. Вскоре от предложенной чести стать предводителем крестоносцев отказываются графы Эд Бургундский и Тибо

 
   Выход был найден одним из послов в.,Венецию. Маршалу Шампани Жоффруа де Виллардуэну, будущему хронисту похода, удалось подыскать человека, достаточно авантюрного по складу характера, и в то же время пользующегося бесспорным авторитетом в католическом мире. Это был маркиз Бонифаций Монфер-ратский, брат прославленного Конрада Монферратс-кого — героя обороны Тира от Саладина, убитого ассасинами в миг его триумфа — Конрад был провозглашен королем Иерусалимским. Месть за брата, склонность к авантюрам, хорошая возможность разбогатеть — тот ли, другой повод, или все они вместе сыграли здесь роль, но Бонифаций Монферратский с радостью согласился возглавить «Христово воинство».
   Выборы нового предводителя и сбор колоссальной по тем временам суммы для выплаты венецианцам сильно задержали начало паломничества. Лишь весной 1202 года пилигримы начали отправляться из своих земель. И здесь сразу возникли накладки. Значительная часть крестоносцев отказалась явиться на сбор в Венецию — либо не доверяя известным своей хитростью венецианцам, либо из желания сэкономить деньги. Конечно, сыграло свою роль и то, что среди крестоносных вождей не было по-настоящему авторитетной фигуры — в отличие от Второго и Третьего походов, где во главе войск стояли короли и императоры. Теперь же каждый барон или граф, не связанные вассальными отношениями, тянули одеяло на себя, не считая нужным подчиняться воинской дисциплине. Результат оказался весьма плачевным — к августу 1202 года в Венеции собралась только третья часть тех сил, которые должны были участвовать в походе. Вместо тридцати пяти тысяч, которых венецианцы обязывались перевезти по договору, на острове Л идо под Венецией сошлось от одиннадцати до девятнадцати тысяч человек. Между тем Венеция потребовала выплаты всей огромной суммы, хотя теперь такое количество кораблей было уже не нужным. Естественно, всю сумму собрать не удалось: таких денег у этой относительно небольшой части войска просто не было. Дважды объявлялся сбор средств, и все же тридцати четырех тысяч марок не хватило. И тогда венецианцы предложили «выход» из положеВ качестве компенсации за недостающую сумму крестоносцам предлагалось принять участие в походе на город За-двр — крупный порт на Адриатическом море, который уже давцо являлся торго-иым конкурентом Венеции. Существовала, правда, одна маленькая неувязка — Задар был христианским городом, и война с ним никак не соотносилась с борьбой за веру. Но венецианский дож* Энрико Дандоло, фактически, взял крестоносных вождей за горло. Ведь огромная сумма —. более м'мтидесяти тысяч марок — была уже выплачена, и венецианцы отнюдь не собирались ее возвращать не можете выполнить условия договора, — заявил Дандоло крестоносцам, — мы, в таком случае, можем умыть руки». Крестовый поход оказался на грани полного краха. Более того, у воинствующих паломни-кои элементарно не было средств на пропитание, а венецианцы ни в коей мере не собирались кормить их бесплатно. Запертые на острове Лидо, как в тюрьме, под угрозой голодной смерти, «Христовы воины» были вынуждены согласиться на венецианские предложения. И в октябре 1202 года гигантский флот из двухсот двенадцати судов отплыл к Задару.
   Под стены города флот прибыл 12 ноября. Началась осада, которую пилигримы, явно чувствуя себя обманутыми, вели весьма неохотно, а многие из них прямо заявили задарским послам, что не собираются воевать против христианского города, ибо это противно Богу и церкви.
   Вновь потребовалось вмешательство Энрико Дандоло*, и под его давлением недовольство, назревавшее в стане осаждающих, удалось на время потушить. Графы и бароны обязались продолжить осаду, и в конце концов 24 ноября Задар капитулировал.
   Однако на третий день после завоевания конфликт между паломниками и венецианцами вспыхнул вновь, и дело дошло до открытого сражения. Инициаторами раздора были простые крестоносцы, среди которых были особенно сильны религиозные настроения. Их ненависть к Венеции, ставшей на пути святого, Божьего дела, была весьма велика. Бой на улицах Задара продолжался до глубокой ночи, и лишь с большим трудом крестоносным вождям удалось унять эту распрю, унесшую жизни более ста человек. Но хотя лидерам войска и удалось удержать солдат от дальнейших столкновений, раскол в армии продолжался. К этому времени сюда уже дошли слухи, что Иннокентий III крайне недоволен нападением на христианский город и может отлучить все воинство от церкви, что автоматически делало весь поход нелегитимным**.

 
   * Энрико Дандоло — уникальная фигура в мировой истории. Девяностолетний старик, вдобавок еще и полностью слепой, сохранил и сильный интеллект, и могучую волю, и стал фактическим руководителем одного из крупнейших военных предприятий средневековья.
   ** Покровительство церкви играло огромную роль. Вспомним, что тысячи паломников, особенно из числа простых людей, двинулись в поход не ради богатства, а с целью помочь Святой Земле и заслужить этим полное отпущение грехов.

 
   В конце концов опасения крестоносцев не оправдались. Папа простил пилигримам грех войны против христиан, разумно переложив вину на венецианцев, которых и отлучил от церкви. Но тем временем, пока еще «Христовы воины» с опаской ожидали папского вердикта, произошло событие, которое окончательно повернуло поход со «стези Господней» и превратило его в небывалую по своим масштабам авантюру. В начале 1203 года в Задар, где крестоносцам пришлось задержаться на всю зиму (в те времена по Средиземному морю зимой не плавали), прибыли послы от царевича Алексея, сына свергнутого византийского импе-ратора Исаака Ангела.
   Здесь стоит ненадолго обратиться к византийской истории, поскольку без понимания ситуации, сложив-шейся в «империи ромеев» к этому времени, невозможно будет понять и весь дальнейший ход событий. А в конце XII — начале XIII веков Византия переживала тяжелые времена.
   «Серебряный век» Комнинов* для греческой империи закончился в 1180 году со смертью базилевса Ма-иуила — внука Алексея I Комнина. С этого момента ("грана вступает в эпоху политических бурь, гражданских войн и дворцовых переворотов. Короткое, но страшно кровавое правление его брата Андроника за-игршилось его гибелью в огне восстания, крушением династии Комнинов' и воцарением на престоле пред-< га кителя новой династии — Исаака Ангела. Но Ан-i (мп,1 были далеко не чета своим великим предшественникам. Страна так и не знала спокойствия, ее потрясали мятежи, наместники не подчинялись приказам базилевса. В 1191 году был утрачен Кипр, завоеванный Ричардом Львиное Сердце; тогда же восстала и вскоре обрела независимость Болгария. А в 1195 году брат Исаака Ангела Алексей, воспользовавшись недовольством армии, производит военный переворот и объявляет себя императором Алексеем III. Исаака по его приказу ослепляют и сажают в башню-тюрьму вместе с его сыном и наследником, также Алексеем. Однако в 1201 году молодому Алексею удается бежать, и он направляется в поисках помощи к германскому императору Филиппу, который женат на его сестре Ирине. Филипп принял родственника с почетом, но в военной поддержке отказал, поскольку в самой Германии в это время шла ожесточенная борьба за верховную власть. Однако он посоветовал Алексею обратиться за помощью к крестоносцам, только что захватившим Задар, и пообещал всяческую поддержку в этом. В конце 1202 года германские послы, представлявшие и императора Филиппа, и византийского царевича Алексея, отправились за содействием к крестоносцам.
   Прибыв на Восток, послы делают крестоносным вождям ошеломляющее и очень заманчивое предложение. Пилигримов просят отправиться к Константинополю и военной силой помочь вернуться на престол императору Исааку или его наследнику Алексею. За это от лица Алексея они обещают выплатить крестоносцам умопомрачительную сумму в двести тысяч марок серебром, снарядить десятитысячную армию для помощи крестоносцам в Святой Земле и, кроме того, содержать на византийские деньги большой отряд из пятисот рыцарей. А самое главное, царевич Алексей обещает вернуть Византию в лоно католической церкви, под власть папы римского.
   Грандиозность посулов, несомненно, произвела на латинских графов и баронов должное впечатление. Ведь тут и деньги огромные, более чем вдвое перекрывающие весь венецианский долг, и дело справедливое — возврат власти законному императору. А уж переход Византии в католичество — это по святости сравнимо разве что с отвоеванием Иерусалима у неверных. Конечно, поход в Святую Землю опять откладывается на неопределенный срок, да и успех предлагаемого предприятия отнюдь не гарантирован. Но разве это важно, когда на кону такие деньги?! И вожди похода согласились.
   Однако убедить простых паломников в необходимости в очередной раз отложить продвижение в Святую Землю оказалось вовсе не легко. Многие из крестонос-цев приняли крест три, а то и пять лет назад. Поход м без того чрезмерно затянулся, и тысячи наиболее фанатично настроенных пилигримов требовали, чтобы их немедленно везли в Акру. Даже уговоры священни-ков не очень-то помогали, и вскоре часть наиболее непримиримых покинула войско и направилась на ко-раблях к берегам Леванта. Но ядро армии удалось сохранить, более того — с уходом недовольных прекратились непрерывные раздоры. В мае 1203 года вся кспецианско-крестоносная рать погрузилась на корабли и двинулась к Константинополю.
   26 июня гигантская эскадра (с примкнувшим к ней по пути царевичем Алексеем) бросила якорь в Скута-ри*, на азиатском берегу Босфора. В этом месте шири-па знаменитого пролива менее одного километра, поп-ому все действия крестоносцев были для византийцев как на ладони. В том числе, грекам было совершенно ясно, что крестоносная рать не слишком велика по размерам, ведь даже такой большой флот мог везти не более тридцати тысяч человек**. Это подготовило полную неудачу первичных переговоров: ведь греки даже и самом городе располагали значительными силами, а пси византийская армия превосходила крестоносное Войско в несколько раз. И если бы сама империя оставалась прежней, такой, как четверть века назад, судь-i.n паломников была бы печальной. Но со времен Комнинов уже много воды утекло. Авторитет верховной плести упал до предела. Узурпатор Алексей III был чрезвычайно непопулярен в народе и опирался только на преданную ему дружину варангов
   Реальная численность крестоносцев неизвестна и вызывает споры историков. Но, по всей вероятности, боеспособная часть сухопутного войска не превышала двадцати тысяч человек, включая сюда и венецианцев.

 
   *** «Варангами» византийцы именовали варягов. Наемная дружина численностью около шести тысяч человек была самой боеспособной частью византийской армии. Набиралась она в основному скандинавов и русских, но немало было искателей приключений и ИЗ других стран.

 
   11 июля, уяснив, что дальнейшие переговоры бессмысленны, крестоносцы начали высадку у стен Константинополя. Начиналась его первая осада. Здесь «Христовым воинам» сразу улыбнулась удача. Воспользовавшись нерасторопностью греков, они смогли захватить крепость Галату на противоположном от Константинополя берегу бухты Золотой Рог. Это отдало им в руки всю Константинопольскую гавань и позволило прекратить подвоз морским путем войск, боеприпасов и продовольствия осажденным. Затем город был окружен и с суши, причем крестоносцы, как и при осаде Акры, построили укрепленный лагерь, что сослужило им немалую службу. 7 июля была разбита знаменитая железная цепь, преграждавшая путь в бухту, и венецианские суда вошли в гавань Золотой Рог. Таким образом, Конст