Великороссия: жизненный путь.

Лев Лебедев (протоиерей)


Содержание:

Об авторе.

Вступление.

Глава 1. Начало.

Глава 2. Благословение Божие.

Глава 3. Усобица и татары.

Глава 4. Шведы. Немцы. Литва.

Глава 5. Возвышенье Москвы. Святая Русь.

Глава 6. Создание Московского Царства. Великая Русь. Великороссия.

Глава 7. Третий Рим.

Глава 8. Великое искушение.

Глава 9. Затишье.

Глава 10. Великая Смута. Уроки смутного времени.

Глава 11. Новый Иерусалим.

Глава 12. Расколы. Раздоры.

Глава 13. Преддверие коренных изменений.

Глава 14. Империя. Духовная катастрофа.

Глава 15. Сопротивление.

Глава 16. Скорбная повесть о сыноубийстве. Конец первого императора.

Глава 17. Итоги и переходный момент.

Глава 18. XVIII-й век. "Бабье Царство". Начало.

Глава 19. "Революция" Екатерины II.

Глава 20. Начало большого поворота. Контрреволюция Павла I.

Глава 21. Святая Русь в Российской Империи в XVIII в.

Глава 22. Загадка русского "Сфинкса".

Глава 23. XIX век: Православие.

Глава 24. Самодержавие.

Глава 25. Народность.

Глава 26. "Бесы".

Глава 27. Великороссия на Фаворе.

Глава 28. Царь-Святой.

Глава 29. Россия при Николае ІІ.

Глава 30. Борьба.

Глава 31. Измена, трусость и обман.

Глава 32. Последняя вершина.

Глава 33. Отречение.

Глава 34. Голгофа Великороссии.

Глава 35. Царство лжи.

Глава 36. Церковь и Советская власть. Патриарх Тихон.

Глава 37. Сергианский раскол и возникновение лжепатриархии.

Глава 38. Выращивание нового народа. "Совки".

Глава 39. Итоги войны. Разложение "совков".

Глава 40. Круги смыкаются.

Заключение.

Источники.

Обобщающие труды.

Работы по отдельным темам и проблемам.

 

Об авторе.

Протоиерей Лев Лебедев родился в 1935 году в городе Калуге. Окончил исторический факультет Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова и Московскую духовную семинарию. Святое Крещение принял в возрасте 27 лет, в 1962 году, в разгар "хрущевских" гонений на Православие. Работал в историческом музее, расположенном на территории Новоиерусалимского монастыря под Москвой, затем служил алтарником на приходах Крутицко-Коломенской епархии.

В 1968 году рукоположен в священный сан, с 1974 года служил в городе Курске. В 1990 году со своими духовными чадами присоединился к РПЦЗ, образовав Свято-Троицкую общину. Вскоре, трудами отца Льва, в Курске появились еще две общины РПЦЗ, одну из которых возглавляет его сын, священник Вячеслав Лебедев. С 1994 года отец Лев – член Верховного Совета Российского Имперского Союза-Ордена, в 1996 году избран духовным наставником объединения "Казаки Черноземья".

Со скорбной вестью о кончине отца Льва не может смириться сознание. Вновь и вновь хочется проверить – не слух ли это. Но весть об уходе от нас великого богослова и церковного мыслителя облетела уже почти все Русское Зарубежье. За истекшие с минуты смерти двое суток не осталось уже никаких сомнений в правдивости этой вести.

Можно ли заставить охваченный скорбью рассудок выразить то, кем был для нашей Церкви, для всех нас – русских православных христиан – новопреставленный отец Лев? Традиционные определения – великий богослов, талантливый мыслитель, глубокий церковный историк, проницательный пастырь-духовник, ревнитель и защитник Истинного Православия – меркнут перед исключительным талантом отца Льва. Он сделался, по слову апостола Павла, "для всех всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых".

Многих из нас, чад Истинной Церкви в России, привел в ее спасительное лоно отец Лев. Кого-то – своими богомудрыми трудами (особое место среди них занимает статья "Почему я перешел в зарубежную часть Русской Православной Церкви?"), кого-то – своим исполненным любовью добрым сердцем, светом своей души, мягкостью и теплом, которые буквально излучал Батюшка.

Какими мелкими и несуразными казались выдвигавшиеся против него житейские "обвинения", когда доводилось оказаться рядом с ним. Могли ли эти упреки иметь какое-то значение, когда Сам Дух Божий говорил с нами устами отца Льва?

Отец Лев являл собой редкое, исключительное для нашего времени сочетание мощного и ясного рассудка с доброй открытостью, любовью и простотой. С одной стороны - он автор многочисленных научных работ по богословию и истории Церкви: "Крещение Руси", "Патриарх Никон", "Москва патриаршая", "Заметки по пастырскому богословию", "Великороссия: жизненный путь", "Колумбы русские", "Экология, или Как покататься на драконе" и т.д. С другой – смиренный и мудрый пастырь, к которому приезжали за советом, наставлением и утешением христиане со всей России. Отец Лев не делал различий между своими гостями и чадами: каждому он отдавал всего себя, все свое время, опыт и знания. Ему была совершенно чужда кичливость, высокомерное отношение к простым, "неученым" людям, к "неофитам", что так часто можно видеть у "ученых богословов".

Батюшка был необыкновенно, как-то даже сверхъестественно отзывчивым человеком. Он вел обширную переписку, оперативно и неформально отвечая каждому своему корреспонденту. Он отзывался на все тревожные события в жизни нашей Церкви, поддерживая и ободряя страждущих и гонимых за веру православную. Он бдительно следил за происходящем в мире, давая мудрую и глубоко православную оценку всему, что происходит в Церкви, обществе и государстве. Трудно найти тему, которую он не затрагивал бы в своих многочисленных статьях: наука, техника, экология, политика, история, филология, философия, медицина... Казалось, отец Лев может ответить на любой вопрос. Человек с подобным энциклопедическим кругозором и, вместе с тем, твердо православными, традиционными взглядами, – уникальное явление для нашего времени.

Прекрасно ориентируясь в современном мире, энергично реагируя на все, что в нем происходит, отец Лев, тем не менее, оставался человеком другой эпохи. Его образ, характер, манера поведения, речь, – все напоминало пастырей старой России, каких сейчас и за рубежом, в эмиграции, уже не" сыскать. Отец Лев жил Святой Русью и в Святой Руси, его идеалом и предметом духовных устремлений был Иерусалим Новый, икону которого на земле так трепетно и терпеливо созидали наши благочестивые предки. Мысль отца Льва-историка постоянно уносилась в Новоиерусалимский Воскресенский монастырь под Москвой, ставший как бы культурно-философским итогом эпохи Святой Руси. Время Патриарха Никона, весьма почитаемого Батюшкой, он считал переломным в истории России. Достигнув своего высшего духовного расцвета, она ушла вместе с Патриархом Никоном в Новый Иерусалим, запечатлев своей небоявленный зрак в истории, обращаясь к которой и мы, люди конца XX века, можем приобщиться к Святой Руси.

Мудрость и проницательность отца Льва привлекали к нему многих "сильных мира сего". Он постоянно участвовал в научных конференциях, близко общался со многими иерархами и богословами Московской патриархии. После присоединения отца Льва к РПЦЗ в 1990 году, у него стали нередко бывать Епископы и священнослужители нашей Церкви. В скромном доме Батюшки на 2-й Кожевенной улице в Курске почти постоянно кто-то гостил. Часто одной беседы с отцом Львом хватало для разрешения сложнейших церковных проблем.

Первоиерарх нашей Церкви, Высокопреосвященнейший Митрополит ВИТАЛИЙ высоко ценил отца Льва. Накануне судьбоносного для нашей Церкви Архиерейского Собора, на котором будет решаться вопрос – сойдет ли РПЦЗ со своего исповеднического пути ради призрачного единства с отступнической Московской патриархией или останется верна своему промыслительному историческому призванию, – Владыка ВИТАЛИЙ пригласил отца Льва в США для участия в работе Собора. Владыка Митрополит, вокруг которого сплетается коварный заговор, очень рассчитывал на поддержку своего верного протоиерея. Отец Лев немедленно поспешил на зов Владыки и, отслужив в Неделю Фомину, 26 апреля, свою последнюю Божественную Литургию в московском храме святых Царственных мучеников, вылетел в Нью-Йорк. Здесь, в Синодальном доме, за пять дней до начала Архиерейского Собора, он отошел ко Господу.

Скоропостижная и внезапная кончина протоиерея Льва Лебедева, причина которой еще не установлена, встала в один ряд с тяжелыми, трагичными испытаниями, постигшими нашу Церковь за прошедший год. РПЦЗ лишилась протоиерея Александра Жаркова (мученически погиб 1/14 сентября) и брата Иосифа Муньоса (мученически погиб 18/31 октября), враги Церкви отобрали Свято-Троицкий монастырь в Хевроне и сожгли Свято-Николаевский собор в Монреале. Казалось, чаша страданий верных чад Церкви и их старца-Первосвятителя уже исполнилась. Однако, буквально накануне Собора последовало новое тяжелое испытание. Невольно вспоминается образ ветхозаветного праведника-святого Иова Многострадального. Не превосходит ли все происшедшее меру скорбей и страданий, которую способен понести человек? Ответ на этот вопрос знает Господь. Нам же понятно, что все эти зловещие предзнаменования означают: наша Церковь стоит на пороге чего-то страшного и катастрофичного. Чего именно? Ответ на этот вопрос может дать ближайший Архиерейский Собор.

Мы же вновь и вновь обратимся к светлому лику почившего протоиерея Льва Лебедева, будем вновь и вновь учиться Истине из его творений, вновь и вновь утешаться воспоминаниями о его любви. Последним творением отца Льва стала статья "Диалог РПЦЗ с МП: для чего и как?" Это – его духовное завещание нам, оставшимся в юдоли страданий. "Ныне РПЦЗ – не часть, а единственная законная Русская Православная Церковь во всей полноте! – писал Батюшка, – РПЦЗ естественным образом хранит и продолжает собой все то, что искони содержалось на Руси Православной Церковью до 1917-го и даже до 1927 года. Диалог РПЦЗ с МП ведется, начиная с 1927 года, постоянно, не прекращаясь ни на один день! И в отличие от диалога Владыки Марка, этот диалог настоящий, со стороны РПЦЗ проникнут подлинной любовью и не содержит никакой игры в "равноправие". В бесчисленных книгах, статьях, проповедях, письмах РПЦЗ призывала и продолжает по сей день призывать МП по-настоящему покаяться перед Богом и собственным церковным народом в грехе сергианского отступничества (и прекратить его), в экуменической ереси, призывает, очистившись таким покаянием, присоединиться к прославлению святых Новомучеников и исповедников Российских, и только после всего этого – подумать о созыве общего Всероссийского Собора Церкви..."

...Принесем же отцу Льву нашу молитвенную дань, воспоем ему пасхальную надгробную песнь, которая, как мы непоколебимо веруем, уже отзывается на Небесах словами Христа Спасителя, Которому отдал себя без остатка отец Лев: "Прииди, благословенный Отца моего, наследуй Царство, уготованное тебе от века!"

Александр Солдатов, 1 мая 1998 г.

 

Вступление.

Как хорошо, что мы любим свою историю, но печально то, что так плохо знаем её!.. Не потому ли, что истории жизни собственно Русского народа, его Души по сей день не написано? В самом деле, что мы имеем теперь, в области исторических знаний? Если не считать многих работ по отдельным периодам и темам, среди которых очень много достойных произведений, а иметь в виду только фундаментальные труды по общей истории России с древнейших времен, то мы имеем ряд прекрасных сочинений по истории государства Российского (Татищев, Карамзин, Соловьев, Ключевский и другие).

Здесь нам представлена политическая история, обзор деятельности государственных, общественных и иных учреждений, их выдающихся руководителей, важнейших политических и общенародных событий; немало говорится о культуре, быте и нравах и даже о церковных делах, но лишь постольку, поскольку эти дела имеют отношение к делам политическим. В таких событиях и учреждениях, конечно, отражается жизнь Народа, но все же – это не история жизни его Души непосредственно. С другой стороны мы имеем ряд обобщающих трудов по истории Русской Церкви (митрополит Макарий (Булгаков), архиепископ Филарет (Гумилевский), Карташов, Тальберг, Русак). Они сообщают нам очень важные сведения об истории церковных учреждений событий церковной жизни, выдающихся деятелей и святых Русской Церкви, затрагивая и события политические постольку, поскольку они имеют отношение к Церкви. Но всё это именно история Православной Христианской Церкви на Русской Земле, в Русском народе, но не история самого народа, как церковной общины! Хотя, безусловно, жизнь последней в такой истории во многом отражается и выражается. Механическое соединение данных политической и церковной истории могло бы дать более полную картину, но из нее все равно ускользнуло бы нечто главное, – та самая Душа, которая нематериальна и потому не ясно, как её «уловить». К тому же (и это в высшей степени важно!) до сих пор не найден «ключ» к пониманию исторического процесса. Процесс этот до сих пор представляется неким потоком, законы движения которого не установлены, где научному изучению поддаются отдельные фрагменты; причудливо плывущие в общем хаосе случайностей. Попытки осмыслить историю, как закономерный процесс, конечно, предпринимались. Тот же наш Карамзин рассматривал жизнь государства Российского с точки зрения западноевропейских (масонских, в основе своей) представлений, как некую эволюцию форм государственно-политического бытия, от низших к высшим. Это ошибка. Теперь уже многие знают, что эволюции, в общем не существует, хотя развитие от низшего к высшему может быть у отдельных объектов общего. Соловьёв руководствовался философией Гегеля (влиятельной в его время), где «саморазвитие» политической «идеи» представлялось тоже как бы эволюционным. Так что при всех явных симпатиях Соловьёва к отдельным лицам и событиям древности, у него в целом получалось, что все, что было у нас до Петра I – это как бы «низшее», подготовительное, погружённое в невежество и непросвещенность, а подлинный «свет» просвещения и культуры воссиял нам, русским, из Европы, в которую Пётр «прорубил окно»...

Самая напористая, мощная попытка представить историю как закономерный, строго детерминированный процесс, была сделана марксизмом. Но марксизм исходил из заведомо ложных (безбожных) позиций и в прокрустово ложе его надуманных схем исторический материал в большей и важнейшей части своей просто не укладывался; марксистам-историкам приходилось его постоянно «обрезать», невероятно искажать и уродовать. Иные, разуверившись после всех этих опытов, стали даже утверждать, что в истории вообще нет никаких законов и искать их безсмысленно. Так или иначе, выходит, что наука, не знающая законов бытия своего основного объекта изучения, наукой, в строгом смысле, признана быть не может.

Не здесь ли главная причина того, что мы по сей день не можем представить себе обшей картины нашей родной истории? Всегда ли так было? Нет. В древности, вплоть до XVII века включительно, русские летописцы (и их читатели) отлично и правильно представляли себе историю Русской Земли, как сочетание Промысла Божия и свободной воли людей (правителей, народа). Отсюда, хронограф (летопись) – и, по сей день самый лучший учебник истории! Он учит нас главному, – верному представлению о том, что духовное состояние народа, объединенного в Общину православных, Народа-Церкви, и колебания этого состояния определяют в очень многом развитие и характер внешних политических и церковных событий. Как в жизни человека, его глубинное духовное сердце руководит внешними эмоциями, направлением мыслей, поступками. Но летописи не всем доступны и к тому же доводят нас только до конца ХVII-го столетия. Дальнейшее как бы вручается нам: смотрите и разбирайтесь сами!

Вот мы и постараемся разобраться, взяв за основу тот метод, о котором сейчас поведаем, и в правильности которого мы полностью и совершенно убеждены. Верный метод («ключ» к разумению) однако, не освобождает историка от ошибок при его применении к конкретному материалу, как по недостатку ума, так и по недостатку знаний в отношении отдельных событий и лиц. Мы чувствуем, что такие ошибки могут быть и у нас, и просим за это заведомо прощения у читателей и у Бога! Но мы точно знаем, что те, кто с предложенным методом пойдут вслед за нами, смогут исправить и дополнить и нас, и продвинуться дальше и глубже в понимании того объекта исследования, которым является жизнь Души Народа Великой России.

Великороссия, или Великоруссия, Великая Россия... Эти понятия связаны с названием Великорусской народности, а лучше сказать – народа, с древнейших времён проходящего свой жизненный исторический путь. Слово «великая» во всех указанных понятиях, с одной стороны, означает просто «большая» (по размерам, по численности). Однако с другой стороны, уже очень давно к такому простому значению, сохраняющемуся и поныне, присоединилось и другое. «Великая» – значит славная, могущественная, знаменитая. Чем славная? Чем могущественная? Чем знаменитая? Сами великоруссы отвечали на эти вопросы в разные времена не одинаково. За однозначное можно принять лишь то, что Великорусский народ, явившись как один из трёх братских народов, образовавшихся на пространстве древней Киевской Руси, создал своё государство, ставшее великим сперва по размерам, а затем и по значению для малорусского и белорусского народов (поскольку последние надолго оказались под властью Польши и Литвы), а также для многих других народов и народностей, вошедших в его состав. С середины XVII века, с началом воссоединения Великой, Малой и Белой России государство переставало быть только Великорусским, превращаясь (и превратившись в XVIII в.) в Российскую Империю. В ней Великорусский народ оказался, хотя и главным, как бы ведущим, но все же одним из многих народов. Все чаще он стал называться Русским народом (украинцы и белорусы «русскими» себя не называют). Он никогда не был совершенно однородным; Русь времён Аскольда и Дира, а затем и Великоруссия во главе с Москвой никогда не боялись родниться, соединяться с любыми народами и народностями, приходившими с ней в соприкосновение. И всё же Великорусский народ, родившийся в XI–XII веках в междуречье Волги и Оки, оказался народом особым, отличным от малороссов и белорусов и от всех других. Его истории, жизни его души мы и посвящаем данную книгу, оговорившись сразу, что будем называть его также Великой Русью, Великой Россией, Великороссией, как и называли его многие, не заботясь о подыскании точных научных определений для подобных названий. Вряд ли такая точность вообще возможна. Важно только условиться, какой народ мы имеем в виду.

Давно замечено, что жизнь народа подобна жизни отдельного человека. Как человек – эта «малая ипостась» человечества, по выражению богословов, обладает неповторимой личностью с её всеми заметными особенностями, так и целый народ, который поэтому можно назвать «укрупнённой ипостасью» рода людского. У народа тоже есть своя особая Личность со своеобразными чертами. Они всем видны, но их невозможно выразить точной формулой. Трудность в том, что Личность Народа, как и личность человека, – это всегда единственное в міре сочетание качеств, которые, если взять их по отдельности, имеются и у других, но – в других сочетаниях. Отсюда часты бывают ошибки у тех, кто стремится увидеть духовный облик народа. Побочное легко принять за стержневое, второстепенное – за главное, ибо последнее спрятано глубже. Одно без другого не существует. И в один из моментов жизни действует и является нечто самое главное, а в другой – напротив, побочное выступает на первое место, становясь, как бы главным. Личность нужно воспринять в целом, как она есть, со всеми её чертами. Но сделать это можно лучше всего тогда, когда все они полностью проявились в истории, У каждого народа сеть свой Ангел из чина Начал, подобно тому, как есть свой Ангел-хранитель у каждого человека.

Всё сие позволяет рассмотреть жизнь Народа, как жизненный путь человеческой личности, с точки зрения духовных законов ее бытия. Эти законы особенно отчётливо выражены в православной аскетике. Вот где, оказывается, нужно искать законы движения исторического процесса, вот где они как бы под спудом спрятаны! Согласно этим законам, жизнь личности определяется: 1) отношением к Богу, точней – ко Христу и правде Его; 2) отношением к самому себе в свете правды Христовой; 3) отношением к другим личностям, в целом ко всему окружающему. Эти отношения зависят от трёх (по крайней мере) волевых начал, имеющихся в душе. 1) Воля высшая духовная, которая через совесть действует как воля Божия и всегда влечет человека только к добру и правде. 2) Воля низшая, подвластная демоническому влиянию, всегда влекущая ко злу и греху. 3) Свободное произволение (наиболее таинственное начало) человека, которое выбирает в каждом случае между действиями двух первых начал, и может склоняться то в одну, то в другую сторону.

Свободное произволение народа в выборе между добром и злом, правдой и ложью всегда осуществляется через личностные особенности его, то есть через данное сочетание его природных качеств и свойств. Они могут содействовать преимущественно доброй или преимущественно злой воле, или попеременно той и другой, в разное время по-разному, или в равной мере и тому и иному. В истории – жизни Народа как Личности движения высшей или низшей воли выявляются в настроениях правителей Народа, а также некоей решающей массы общества, которая всегда очень малочисленна по отношению к общей массе народа, но в ней кристаллизуется и с огромной силой действует вся культура народа и его умственно-душевная сила. Эти настроения взаимодействуют каждый раз по-разному (то в согласии, то в противоречии) с настроениями и деяниями правителей. Само по себе движение доброй или злой воли не вменяется народу, как и человеку, ни в добродетель, ни в грех. Лишь только тогда, когда свободное произволение (после внутренней борьбы) склонится на ту или иную сторону, начинается вменение. А когда за склонением последует и определённое действие, тогда последствия его в соответствии с правдой Христовой начнут сказываться на дальнейших судьбах народа добром или злом.

Свободное произволение Народа определяется настойчивыми требованиями или его решающей массы, или его правителей, или обеими этими силами вместе, согласно. В последнем случае почти неизбежно происходит исторический поступок, действие. Однако таковой может произойти и по воле одних правителей, вопреки решающей массе, или (реже) по воле последней вопреки воле правителей. Правители народа – люди; и они могут не всегда верно им руководить. У них тоже бывают ошибки и просто грехи. Правители могут идти «за» или «против» свободного произволения народа. Они и обязаны идти за решающей массой, если она тяготеет к добру, обязаны идти против, если она склоняется к злу. Но в этом случае они сильно рискуют и им можно полагаться только на Божию помощь. Решающая масса народа, выражая склонение его свободного произволения, естественно, тоже не безгрешна. Она, как уже говорилось, склоняется иногда к добру, а иногда ко злу. В последнем случае Бог какое-то время смиряет и вразумляет её, но, наконец, непременно попустит ей творить свое зло, по закону свободы человеческой воли.

Итак, как видим, народ состоит из трех основных сил, или начал: правителей, решающей массы и прочей массы (большинства). Последняя может объединяться, разделяться, подчиняться, или бунтовать, но она, вопреки лжеученьям последних времен никогда ничего не решает. Она накапливает то, что потом кристаллизуется в решающей массе и в правителях.

Решающая масса количественно не определима, и она не есть нечто организованное и постоянное. Она каждый раз по-особому, после борьбы, возникает и складывается главным образом в той части народа, которая называется «обществом» или «общественностью». Хотя в последние времена эту массу пытаются иногда искусственно организовать. В любом случае, когда решающая масса сложилась, согласилась в одном мнении, тогда она именно решает как быть и что делать. И чаще всего от таких решений зависят дальнейшие судьбы народа. Это не то, что «ведущий слой» И. Ильина. Ведущий слой может входить в решающую массу (хотя может и оказаться в конфликте с нею).

К этому нужно прибавить, что каждый народ, в том числе и Великороссийский, в разное время по-разному испытывается Богом, то благословляющим его каким-то добром, то попускающим ему определённые беды или соблазны, исходящие от диавола. Эти Божий испытания составляют, как кажется нашему уму, область случайностей истории. Но если присмотреться, то пусть не во всех, но во многих случаях видна их связь с колебаниями духовного состояния народа. Они, Божий испытания, от воли народа не зависят, или далеко не всегда зависят. Но от него, народа, и только от него самого зависит, как поступить в данных, промыслительно предложенных обстоятельствах. Здесь снова – закон свободы человеческой воли. И все – как у каждого отдельного человека! В этом – высшая, Божия мудрость!

Как рождалась Великая Россия, Великороссия? Как колебалось ее. свободное произволение в добре и зле по отношению ко Христу, к себе самой, к другим народам? Как совершались сложные взаимодействия ее правителей, решающей массы и прочего народа? Как принимала она Божий испытания и как выходила из них? Как она возрастала, и как проводила земное своё бытие? Что можно в итоге сказать о Великороссии как об исторической Личности и её значении для всего человеческого рода?


Глава 1. Начало.

В XI веке в междуречье верхней Волги и нижнего течения Оки начинается завязь того, что станет Великой Россией. Это исконные земли финно-угорских племён Мери и Муромы. По данным современных археологов, в X столетии на верхней Волге финские племена составляют 75% населения, 13% – норманны и 12% – славяне. В это время здесь уже есть древний город Муром, есть славянское (новгородское?) поселение на Белоозере. Появляются Ростов и Суздаль. В XI веке возникают Владимир на Клязьме и Ярославль. С конца XI в., после Любечского съезда князей в 1097 г., Суздальская земля становится княжеством, данным в удел Владимиру Мономаху, который сам в нём почти не живёт, но устраивает его для младшего сына Юрия, который получит прозвание – Долгорукий.

Край сей обширный, лесной, но с очень удобными реками. Князья здесь изначала самовластны. Ибо они строят новые города, укрепляют границы, привлекают новое население. Исконные веча Ростова и Суздаля не могут противиться им, хотя и стремятся держаться. Потому-то не им суждено стать столицами. Возвышается новый Владимир, где князь уже совсем самодержец! Такого нет нигде в крупных центрах Руси, как мы потом увидим. Здесь удобно жить вдали от кочевников под защитой дремучих лесов и крепкой княжеской власти, удобно торговать по рекам с Востоком и Западом. Сюда с разных концов Киевской Руси в XII веке скоро и во множестве потекли русские люди. С запада шли новгородцы, псковичи, с юго-запада смоляне и полочане; этот поток был почти постоянным, но довольно умеренным. Основной же самый мощный поток шёл от Киева. Древний Киев! Матерь градов русских! Прекрасный и великий град с прекрасными землями окрест и многими славными градами в XII веке пришел в запустенье и пал. Отчасти из-за половцев, отрезавших ему пути торговли с Востоком и Югом через Чёрное море и много на земли его нападавших. Впрочем, побили бы половцев, как пред тем побили печенегов, хазар и болгар и упорных воинственных вятичей. А вятичи, прямо граничили с юга с Суздальской Русью. Основной же причиной паденья великого Киева были распри удельных князей за обладание им. Каждый хотел стать «Великим Киевским» Князем. Так и погубили то, что могло навсегда остаться историческим центром России.

Киев был сокрушён в 1169 г. погромом, который устроил ему Андрей Боголюбский. И совсем уже добит татаро-монголами в 1240 г.

Вот почему в XII веке снялась со своих исконных земель огромная часть Южной Руси и пришла на Север в пределы Владимиро-Суздальского княжества. В XIII в. с Юга пришла и вторая волна. Многое изменилось в течение одного XII столетия. Из глухого лесного края с немногими городами междуречье Волги и Оки превратилось в густонаселённый и бурно растущий край! Здесь произошло и нечто совсем необычное. Примерно в течение всего лишь двух столетий коренные народы Мери и Муромы полностью растворились через смешанные браки в Русском народе. Это значит, что последний совершенно впитал их в себя вместе со всем тем, чем они отличались! Русское расселение и тогда и потом шло во многих других угро-финнских народах. Но, например, Черемисы (Мари), Мордва, Эрзя, Пермь, Эсты (Чудь) и по сей день существуют! А Меря и Мурома вошли полностью в плоть и кровь пришедших к ним русских.

Тогда, вот состав сплава, который стал Великорусской народностью: славяне – русские с угро-финнами Мери и Муромы – основа новой народности; в составе славян больше всех – потомки полян и северян, и вятичи. И ещё очень важная примесь скандинавов – норманнов.

Чем же отличалась угро-финская часть Великорусской народности? Как показали раскопки. Меря и Мурома в обычном обиходе имели цареградские ткани и украшения, сами умели изготовлять ювелирные вещи из бронзы, железа, иногда из серебра и золота, ткать отличные полотна, шить красивую одежду. В могильниках много серпов, сошников, топоров, но почти нет мечей... Имея в виду финнов, населявших глухие северо-восточные леса будущей Руси, знаменитый римский историк Корнелий Тацит (конец I в. по Р.Х.) сначала с презрением говорит о низком культурном уровне их жизни, но затем вдруг добавляет: «... Они считают это состояние более счастливым, чем... дрожать за своё имущество, завидовать чужому. Не опасаясь людей, не страшась богов, они достигли труднодостижимого, – они ничего не желают!»

У финнов Мери и Муромы был порок: здесь знали «глубины сатанинские» (Откр. 2,24), ибо имели в язычестве шаманство с системой посвящения, и очень влиятельное сословие волхвов, чего никогда не знала языческая Русь. Но у неё был свой порок: склонность к распрям и ссорам, даже среди родни, и упорство в них вплоть до зверства. Жестокость была и у финнов. Вместе с тем и те, и другие были способны к великодушию и равно отличались в язычестве совершенным, полным отсутствием национального чувства. Здесь, в Ростово-Суздальской земле, будущие великороссы оказались пришельцами, своего рода странниками, знали и помнили об этом, и это тоже определило одну из заметных черт их духовного облика. Кроме того, будучи приглашёнными, или принятыми князем, они хранили благодарность и верность ему, зависели от него укрепляя тем самым его самовластие.

Не так было в иных землях, которые с падением Киева казалось, тоже готовы были стать средоточием новой Руси. Их было три: Новгород с его «пятинами», Волынско-Галицкое княжество и княжество Литовско-Русское.

Древний славный Новгород, с незапамятных времён служивший восточным славянам – русским своей богатейшей торговлей с Европой, Кавказом и Ближним Востоком, Новгород – строитель Святой Софии и иных многочисленных храмов, Новгород, видевший судьбоносные победы своего князя Александра Невского над шведами (1240 г.). немецкими рыцарями (1242 г. – «Ледовое побоище») и Литвой (1245 г.),– могучий и цветущий град с поголовной грамотностью (в XII в.!) пал жертвой народоправия... Вечевое устройство жизни, при котором князья приглашались по договору («ряду») и не имели здесь ни земель, ни торговли, но всецело зависели от настроений и мнений толпы, обрекало Новгород на безконечные внутренние распри и ссоры. Не спасало и то, что во главе городского совета («господы») стоял новгородский владыка архиепископ, дабы святынею Церкви гасить ярость внутренних споров. Споры доходили до кровавых столкновений. Слишком велика здесь была и приверженность к богатствам, побуждавшая ревниво хранить свою обособленность от других русских земель. Отсюда у Новгорода не было и задачи объединить всех под собой! Но только – себя сохранить, сохранить свою независимость. И именно это стремление к ней погубило саму независимость. Когда с Запада сильно налегли немцы и Литва, а с Востока – Москва, «партии» лучших людей на вече совсем разделились: одни «тянули» на Запад, другие – к Москве. Москва и взяла.

На Волыни и в Галиче тоже были веча, и с ними боролись князья и бояре. Им удалось победить. Сильную власть возымели бояре. Один из них – Владислав (в начале XIII в.) попытался даже стать князем, но совсем ненадолго. Роман Мстиславич (†1205 г.) смог собрать воедино Волынь и Галич. Даниил Романович (†1264 г.) крепко стоял против угров, поляков, Литвы. Желая бороться с татарами и укрепиться против своих же бояр, он в 1255 г. принял королевскую корону от Римского папы. Тот обещал «крестовый поход» на татар. Но, как всегда, обманул. Бояре немного притихли. Но после смерти князя-короля Даниила вновь подняли голову и своими распрями и интригами посодействовали удельной смуте. В итоге Литва взяла Волынь, а Польша – Галич (XIV в.).

Какая же это беда – демократия, будь то вечевая, или только боярская! И какое безумие! Народ (или даже лучшая часть его) никогда не являлся и не может являться источником власти и права. Здесь каждый желает «тянуть» на своё, а в итоге «несут розно» Русскую Землю, как говорит летописец. Но в таком образе жительства – желание решающей массы народа отдельных земель. И с этим желаньем князья то борются, то мирятся, но до поры в любом случае вынуждены считаться!

Здесь уместно сказать, что паденье великого Киева совершалось в значительной мере под воздействием вече. Часто оно то призывало угодных ему князей, изгоняя законных, то, напротив, звала последних, изгоняя других, и тем самым «помогало» князьям «нести» (разносить) Великую Киевскую Русь, такими трудами собранную Святым Владимиром, Ярославом Мудрым, Владимиром Мономахом.

В XII в. под натиском немцев Миндовг (†1263 г.) собирает Литву. Воюет и с Русью, но Русь же к себе приглашает. Русские создают в Литве армию, крепости, во множестве селятся в ней. Гедимин и Ольгерд († 1377 г.) – князья не только литовские, но и русские. Гедимин именует себя в документах «королём Литовским и Русским». И это истинно так. Русские земли составляют 2/3 владений Литвы. Русское православное население – 9/10 всего народа. Русские бояре «отъезжают» служить к литовскому князю, как к своему, такому же, как князья на Руси. Это право «отъезда» желающих сохраняется до XVI в.. Гедимин владеет Галичем, Киевом, Полоцком. Ольгерд берет Волынь, Чернигов, Курск и Брянск. Позднее Витовт († 1430 г.) займёт Смоленск и по р.Угре пройдет граница Литвы с Русью. Впрочем, уже не только Литвы, но Польско-Литовского государства, В 1386 г. князь Ягайло допускает непоправимое, – Унию с Польшей на условиях принятия католичества. С тех пор Литва втягивается в Запад, отходя от Руси ополячиваясь. Витовт ещё мог бы вполне обернуться от Запада к Востоку и стать собирателем русских земель. Но он слишком дорожит поддержкой Польши против немцев. Большинство народа Литвы явно стоит за Православие и связь с Русью, но правящий слой, соблазняясь привилегиями шляхетства и панства, даруемыми католикам, постепенно создаёт решающую массу общества в пользу унии с Польшей.

В южнорусских землях особенно сильным становится польское влияние (и вместе с ним, особенно в западной части – еврейское), а в юго-западных (бывших Полоцких) – литовско-польское. Так, с XIV в. начинается образование малороссийской и бело-российской народностей. Так Промыслом Божиим Ростово-Суздальская (или Владимиро-Суздальская) земля остается единственным центром, способным собрать ещё свободные области древней Руси. А в этой земле, как мы знаем, с XII в. началось рождение народности Великороссийской.

Русь, откуда же явилась ты? Не знает никто достоверно. Известно лишь то, что русы, росы, росомоны, руги, рейсы, как некие вкрапления или своего рода «острова», существуют в Европе уже к VI веку по Р.Х. Они и на южном побережье Прибалтики (о. Рюген) и в Польше, и в Германии (в Тюрингии до 1920 г. были княжества Рейс и Рейсланд!), и в Чехии, и у озера Балатон, и на Балканах, и в устье Дуная, и у нас на среднем теченьи Днепра (Киев – Канев – река Рось). И везде они воинственны и удалы. Под властью викингов-норманнов, иногда вперемежку с норманнами, иногда особо, как русские, они воюют в Германии, Польше, Франции, нападают на Италию и Испанию. Известен набег русских (именно русских!) на Севилью в 844 году!.. Области их расселенья позволяют думать, что это славяне, по крайней мере, – в основе своей. История их застаёт у рек, морей и озёр. Это водные торговые пути и перепутья. С ними роднятся слова: роса, русло, русалка, ручей, рослый (высокий), русый (белёсый, в цвет воды) и т.д.. У водных путей нужно крепко держать оборону от внешних врагов и самим в совершенстве уметь и пограбить. Может быть, после века VI-го имя Русь (Рос) стало не столь племенным, сколь нарицательным, означая образ жизни, подобный тому, какой так недавно в России вели казаки. Так примерно случилось с названием Варяги. В древности – это прибалты веринги, по-византийски – варанги. Иногда полагают, что это совсем не скандинавы. Впрочем, можно вспомнить, что по-скандинавски «варинг» – это дружина, военный отряд. Но всем воинам (и разбойникам) с Запада у наших славян усвояется имя варяги. Оно созвучно варангам, но может являться переделкой их имени в соответствии с древним нашим словом «варять» – ожидать, предварять, в том числе и подстерегать, то есть разбойничать, грабить. Хорошо известны набеги Руси (с варягами вместе) в конце VIII-го или самом начале IX века на Сурож (в Крыму), после 825 г. – на Амастриду в нынешней северной Турции и 18 июня 860 г. на Константинополь. Последний набег – это уже нападенье государства Аскольда и Дира, которые по свидетельству Яна Длугоша (XI в.) – прямые потомки князей Кия, Щека, Хорива и Лыбеди, их сестры. С той поры, с этого именно набега, как говорит нам «Повесть временных лет», «начала называться Русская Земля», то есть государство Аскольда (Осколда) и Дира. И вправду, в Х-ом веке в Европе Русь поутихла, смирилась, или, может быть, растворилась, а осталась и продолжалась в Киевском государстве. Отсюда и путает дело сам летописец (а, может быть, – мы?). Он говорит, что в «варягах» была некая Русь, хотя достоверно известно, что в Скандинавии не было такого племени. Но тот же наш летописец свидетельствует, что «русский язык и славянский – един», хотя известно, что у восточных славян, называемых нам летописцем, не было племени Русь... Если принять, что так называлось в незапамятные лета одно из славянских племён, осевшее «островками» по всей (особенно Восточной) Европе и давшее своё названье всем тем в других племенах, кто жил охраной путей, войной и разбоем, то странного нет ничего, что Русь была и в «варягах» (на Балтике), и в среднем теченье Днепра, и тогда же – в устье Дуная!

Одним из предводителей подобной Руси был знаменитый норманн Рюрик Ютландский. После 836 г. за свой удел в Европе (Фризия и Дорестад) он воевал то один, то вкупе с норманнами скьёльдунгами. Во Франции взяли Париж, Нант, Тур, Орлеан; в Германии взяли Гамбург, высадились в Англии, и везде хорошо поживились. Но Дорестада Рюрик не удержал. Почему оказался князем без княжества и принял приглашение чуди, словен, кривичей и веси придти на княжение в Новгород в 862 г.

Вот Русь – удалая. Русь славян и варягов (норманнов) – славных воинов и вождей, Это жизнь путевая, военная, сон часто на голой земле, вместе с дружиной, большая привязанность к ней. Таковы точно наши первые князья Олег, Игорь, Святослав, да и сам Великий Владимир, особенно до его просвещения верой Христовой.

Не скоро изгладится эта черта на Руси... Да она, в сущности, и теперь не исчезла. В своём основном, стержневом, направлении эта черта Руси являет себя в доброй удали Ильи Муромца и его былинных друзей, в облике Святого Князя Владимира, после его Крещения, наконец, в близких к нам по времени Ермаке, Дежневе, Хабарове, Шелихове, и множестве подобных. Это стержневое направление удалой Руси ярче всего выразилось в лучших нравах и обычаях Российских казаков, сохранившихся и по сей день!.. Но присуще оно, как состоянье души, далеко не одним казакам. От этого стержневого направления во всех сословиях русских возможны два основных отклонения. 1) К Богу и движению в Богопознании, к духовному подвигу и самоотвержению, к горячему исповеданию веры и правды. Эта линия даёт великих святых, вроде Сергия Радонежского и Серафима Саровского. 2) К разбою и «вольной жизни» в грехе. Это направление являет себя в Разиных и Пугачёвых. При невозможности по той или иной причине осуществить для себя одно из названных направлений, человек удалой Руси неизбежно уходит в пьянство, дающее призрак свободы и удали... В этом (а не в чём-то другом) корень повального пьянства нынешних, добрых остатков русских людей (ибо пьянство людей не удалых и не добрых известно повсюду, но это – другое явление).

Но были славяне иные – земледельцы, мастеровые разных ремёсел, строители, художники, управители земли, это люди, привыкшие и любящие жить оседло, спокойно и мирно. Они-то и составили тот могучий поток, который двинулся с Юга, от Киевщины, где стало опасно, тревожно, и пришли в XII-XIII веках во Владимиро-Суздальскую Русь. В те времена и они все уже назывались тоже «Русью», «Русской Землёй», и впитали в себя угро-финнов, способных «ничего не желать»... И поскольку южный поток был уже христианским и притом православным, то люди Руси в земной жизни тоже ничего не желали, но желали жизни в Царстве Небесном, почему оседлая Русь старалась земное Отечество устроить во образ Отечества Небесного, вечного!

Глава 2. Благословение Божие.

В сознании этой переселяющейся с Юга на Север Руси есть одно свойство, которое видим и у германских (в частности галльских и англосаксонских) племён, когда часть их тоже куда-то переселялась. Новые земли они воспринимали как повторение или образ старых, как бы приносили с собою на новое место свою старую родину, землю. Так, в Новом Свете возникли Новый Орлеан, Новый Йорк, Новое Джерси и т.д... А в Ростово-Суздальской Руси возникают «южные» – Галич, Владимир, два Переяславля, Звенигород, река Трубеж, два Стародуба... Но есть в этом свойстве сознания древней Руси ещё нечто особенное, что связано с верой святою, с Православием. Вера и Церковь по природе своей, кафоличны (соборны, вселенски). Это понятие глубже, чем кажется; оно включает в себя представление о том, что Церковь «не привязана к месту», как скажет потом в XVII в. Патриарх Никон, но «есть едина» повсюду. Это значит, что Поместная Православная Церковь есть, в сущности; вся Вселенская Церковь, во всей благодатной полноте обитающая в данном народе, на данной земле! Там, где Церковь, там и Христос во всей Своей полноте, то есть с жизнью земною и вечной, со Святою Землёй Палестины и обетованной «Новой Землёю» Небесной, с древним Иерусалимом и «Иерусалимом новым» под «Новым Небом» (Откр. 21,1-2). А Божье присутствие – там, где особая святость (святыня), или образ её... Так, уже Константинополь это – и «Второй Рим» и «Новый Иерусалим» одновременно: и в нём есть черты, как древнего Рима, так и палестинского Иерусалима: грандиозный храм (Св. Софии) «Золотые врата» в крепостной стене... В Киеве тоже – Св. София и «золотые врата». В Новгороде – снова Св. София, во Владимире новом, на Клязьме – подобный Софии Успенский Собор и «Златые врата»... И множество храмов прекрасных и обителей дивных, подобно тому, как в Киеве, а значит – и в «Риме Втором», а значит, – и в ветхом Иерусалиме, а значит, – и в «Иерусалиме новом» Небесном. Потому, что Владимир – столица. Столица новой Руси, перенявшей значение древней, с Киевом в центре. Просто так, по одному лишь человеческому хотенью столицей, центром не стать, для этого нужно стать центром какой-то особенной, «главной» святыни, центром Церкви. Как это случилось, сейчас мы расскажем. Но отметим пока, что с древнейших времён по Руси не счесть «образов» святоземельских. Елеоны, Фаворы, Гефсимании, Иерусалимские долины, Йорданы, Вифлеемы и т.д... Названья Святой Земли даются потом всюду, где хотят жить по Христу (в начале прошлого XIX века на краю земли, у Аляски на о. Еловом, который – «новый Валаам», преподобный старец Герман назовёт окрестности палестинскими именами, подобно тому, как в то же время и то же самое будет делать преподобный Серафим Саровский в окрестностях своей дальней пустыньки в глуши тамбовских лесов...). Так везде, куда ни ступает Православная Русь, – она хочет устроить землю во образ Земли Святой!

Но особое дело – столица! Это всегда и Рим и Иерусалим, как палестинский, так и Небесный, одновременно. Это знак, знаменье того, куда должно направляться всё в земной жизни русских людей! Как видим, так пошло искони. И подтверждено уже в те времена прославленными святыми: мучениками – варягами Фёдором и Иоанном, Равноапостольной Ольгой Мудрой, Равноапостольным Князем Владимиром, благоверными князьями – страстотерпцами Борисом и Глебом, княжившими, кстати, в Ростове и Муроме. Преподобными Антонием и Феодосием, и прочими святыми Печерскими ...

Князь Андрей Юрьевич Боголюбивый, или Боголюбский начинал как многие князья древней Руси. С юности участвовал в походах своего отца Юрия Долгорукого и дрался буквально до самозабвения, то есть до забвения об опасности, о том, где и в каком положении он находится. Раза три он оказывался в гуще неприятеля один, далеко от своих воинов и только чудом Божиим оставался жив. Однако внук Мономахов Андрей, читавший не раз среди прочего и «Поучение» деда, был душою более христианин, чем воин, о чём поначалу не знал никто, кроме Христа и Его Пречистой Матери.

В 1154 г. князь Юрий, наконец, овладел Киевом и посадил сына Андрея рядом, в Вышгороде, хотя тот уже имел вотчиною северный Владимир. Долгорукий Князь, хотя и княжил в Ростово-Суздальской земле и заботился о ней, строя новые грады, в том числе – Москву, но всей душой был ещё в полной мере Князем Киевским, Властелином древней Киевской Руси, и в битвах за «матерь градов Русских» провёл всю жизнь. Он был также ярким представителем удалой Руси, вроде кн. Святослава: сам ходил во все походы, спал на земле вместе с дружиной, чтил её, дружинников-бояр своих сажал на видные места. Не отказался от «великого княжения киевского» и сын его Андрей. Но с ним случилось нечто, заставившее его «сесть» не в Киеве, а во Владимире на Клязьме.

В Вышгороде тогда, в 1154–1155 г.г., находилась святая икона Богоматери, незадолго пред тем привезённая из Царьграда. Это была особая Святыня! Она была одной из тех икон, что создал Евангелист Лука, имея пред очами Саму Пресвятую Богородицу. Сию икону он написал на части доски от стола, бывшего у Святого Семейства в Назарете. Киев, однако, должным образом святыню эту не оценил. А она меж тем творила чудеса. В Вышгороде нередко находили её сошедшей со своего места. В 1155 г. она вновь двинулась с места, как бы показывая, что не желает находиться здесь. На сей раз свидетелем стал князь Андрей. Он пал в молитве перед нею на колени. И от Пречистой Богоматери получил внушение, что делать дальше. В ту же ночь, тайно, не спросясь отца, Андрей Боголюбивый взял икону Владычицы, священников вышегородских с семьями и ушёл на Север... Вновь по указанию Пречистой он не повёз святыню в Ростов, а оставил во Владимире. С тех пор сия великая икона начала нарицаться Владимирской. По Божию смотрению (иначе объяснить нельзя) отец не разгневался на сына. Князь Андрей остался во Владимире, рядом с которым основал селенье Боголюбове, где поставил и себе палаты. В 1157 г. скончался Юрий Долгорукий. Сын его в Киев жить уже не пошёл. Более того, он стал хлопотать в Царьграде об устройстве во Владимире митрополии, то есть такой же по значению церковной кафедры, как в Киеве. Ему благословили только епископию. А первого Владимирского епископа Феодора затем в Киеве зверски замучили по приказу назначенного туда из Царьграда нового Митрополита Константина II. В ответ на это злодеянье, а также и по причине иных киевских неправд, князь Андрей направил туда войско, взяв в союзники половцев. В 1169 г. Киев был страшно сожжён и разграблен. Разграблены были и церкви.

Великий Князь, ещё носивший титул «Киевского», переместил центр Руси во Владимир, на Север. Здесь, во Владимиро-Суздальской Руси он поставил около 30 храмов, в том числе знаменитый Успенский собор во Владимире, первую церковь в честь нового праздника Покрова Богородицы – дивный «Покров на Нерли». «Золотые ворота» Владимира – тоже его. Так, не случайно, но сознательно новая столица Руси устрояется во образ древней. Сам Князь Андрей приложил руку к написанию службы празднику Покрова, какого нет в Греческой Церкви, так что стал он первым чисто русским национальным праздником. Участвовал он, как думают, и в составлении службы Спасу Всемилостивому и Пресвятой Богородицы 1/14 августа в память победы над Волжской Болгарией, когда от иконы Владимирской и иконы Спасителя, бывших с войсками, изошли видимые всем небесные лучи. То же виденье в тот же год в тот же день случилось у византийского царя Мануила в битве с сарацинами, о чём Андрей и Мануил узнали из писем друг другу. Сочинил князь Андрей и молитву, приложив к «Поучению» Владимира Мономаха. Андрей любил Бога и людей, и они любили его, и недаром стало прозванье ему – Боголюбский. Он до конца своих дней особенно чтил страстотерпца князя Бориса, имея всегда при себе его шапку и меч.

Но, как в жизни народа, так и в земной жизни человека не всё однозначно. Отчасти живут они здесь уже по Христу, но отчасти ещё по Адаму ветхому, падшему. Всё зависит лишь от того, куда более клонится сердце. Так, князь Андрей при всём боголюбии мог «озлобиться», как уже говорилось, на Киев. «Озлобился» он в 1170 г. и на своенравный Новгород. И послал туда сильное войско. Но не кто иной, как Сама Богоматерь стала теперь Противницей Князю Андрею, через Свою икону Знамения защитив новгородцев и устроив сильное поражение суздальским войскам. Однако Новгород Боголюбский потом всё же привёл в послушание «мирными» средствами, – перекрыв движение хлеба к нему из Поволжья и Рязани.

Переехав на Север, Князь Андрей сам уже почти не воюет. Он здесь – строитель государства. А в Земле не всё ладно. Он – противник язычества во всём, в том числе и в таких его проявлениях, как почитанье дружины и древнего вече, особенно сильного в Ростове. Старых дружинников – бояр своего отца он не желает слушаться. В их среде зреет заговор. Князь Андрей хочет быть и становится Самовластцем, Самодержцем, опираясь на новый Владимир, вообще на новых людей, заселяющих новую Русь. Ибо старый Ростов – оплот противленья не только лично Князю Андрею. Здесь было особенно сильное противление вере Христовой ещё при Крещении Руси и было восстанье волхвов. Здесь затем изгоняли епископов, не давая им проповедать, так что святитель Леонтий должен был начинать обучение народа вне града с обученья детей. Потом, в XII в. стараньями многих святых Православие воссияло и здесь. Но кое-что из язычества и прежде всего – своеволье и гордость ещё сохранились. А это всегда – источники всяческой смуты. Поэтому, желая их сокрушить, Князь Андрей Боголюбский в то же время вовсе не хотел стать тираном и упразднить правило русских князей править вместе «с землёй», голос её имея себе советом. Он так и правил, но – будучи Самодержцем, а не игрушкой в руках сильных бояр, или народного вече!..

В 1174 г. в Боголюбове князь Андрей был ночью ужасно убит заговорщиками. Перед этим один из них похитил из спальни его меч князя Бориса. Так мученически окончил жизнь земную первый Самодержец Великороссии, и память кончины его совершается в тот же день 4/17 июля, когда был убит последний Самодержец Великой России Государь Николай Александрович вкупе со всей Своей Святою Семьей !..

После кончины святого Князя Андрея (а он причислен к лику святых!), естественно, вспыхнула краткая смута. Но воссел на «столе» брат Андрея мудрый Князь Всеволод Большое Гнездо (1176–1212) и всю Русь быстро привёл в послушанье. Убийцы Князя Андрея и их родня понесли тяжёлую кару. А главное – утвердился образ правления, установленный благоверным Князем Андреем – Православное самодержавие с советом народа («земли»). И – не в Ростове, а в том же Владимире! Такой образ правления явно устроен по внушению или прямому совету Пресвятой Богородицы через её Владимирскую чудотворную икону, ставшую с тех пор главной святынею Великорусских Князей и всей Великой Руси.

По смерти Князя Всеволода, почитавшегося всеми землями от Киева до Новгорода, вновь разгорелась смута между князьями. В 1216 г. Мстислав Удалой Галицкий князь, вместе с новгородцами разгромил вблизи Владимира сына Всеволода Юрия с братьями. Юрий отказался от великого княжения. Новгород отделился от Владимира, и с этого времени вновь не стало единства в Русской Земле до поры. Великий Князь, как прежде, сидел во Владимире, а братья его и племянники – по разным городам Владимиро-Суздальской Руси, мало завися от старшего. Сохранился древний порядок наследования «стола»,– брат после брата, племянник после дяди. Но нигде уже не было вечевого устройства. Волости стали называться «уделами». И каждый в «уделе» хотел быть «особь» от старшего и от других. Между князьями пошли очень частые войны. Подобное происходило тогда почти всюду. И в итоге «по грехам нашим», как говорит летописец, «навёл на нас Бог поганых», то есть татар ...

 

ЕЩЕ О ВЛАДИМИРСКОЙ ЧУДОТВОРНОЙ ИКОНЕ

 

Этот прекрасный во всех отношениях образ, хотя и пришёл ещё в Русь Киевскую (в 1131 г.), но явно не для неё, а для Руси Владимирской, а вскоре и Московской, – для Великой России. Как мы видели, с ним прямо связан церковный и государственный расцвет Владимиро-Суздальской земли. Сия дивная икона Богородицы прежде всего воплощает и являет то Божие благословение, какое получила Великороссия в начале своего исторического бытия. Перед нею затем совершались поставления князей и митрополитов, принимались важнейшие решения. В 1448 г. перед Владимирской иконой был поставлен первый независимый от Царьграда Русский Глава Церкви и – Митрополит Иона, пред нею же в 1589 г. был поставлен первый Русский Патриарх Иов и затем ставились все Патриархи. Перед Владимирским образом в Успенском соборе Кремля венчались на Царство Цари, Императоры. Пред ним был поставлен 5 ноября 1918 г. Святейший Патриарх Тихон. В 1395 г. из Владимира в Москву перенесли сию святую икону и она избавила Русь от нашествия Тамерлана (праздник 26 августа). В 1480 г. Владимирская икона избавляет Отечество от хана Ахмата (23 июня). В 1521 г. она избавляет Великую Русь от крымского хана Махмет-Гирея (21 мая). В Смутное время 1612 г. нижегородец Козьма Минин призывал земляков жертвовать на ополчение, чтобы освободить от супостатов Святую Соборную Церковь Успения Пресвятой Богородицы, где Её чудотворная икона Владимирская и где почивают мощи святителей Петра, Алексия, Ионы, – то есть Успенский собор Кремля. И такая цель была понятна и в высшей степени важна жителям Нижнего, Казани, Рязани, Ярославля, да и всех других городов Руси!..

Владимирская икона Богородицы – не просто одна из важных, а важнейшая святыня Великороссии, Святой Руси! Успенские соборы сначала Владимира, затем – Москвы стали называться Домом Пресвятой Богородицы. Потом это название распространится на всю Великую Россию. Но – потому, что её кафедральный собор и посвящён Богоматери, и имеет в себе Её святую икону Владимирскую. По законам православной иконографии верно исполненный и освящённый водою и Духом образ всегда заключает в себе таинственное присутствие Первообраза, Того, Кого изображает. Молиться Деве Марии человек может перед любым Её образом, – в доме, в любом храме. Сей образ может быть личной святыней, святыней села, округи, отдельного града, волости. Но для всей Великой Руси сугубое присутствие Богородицы и – в Её Владимирской иконе! На ней, как на камне, как на некоем Небесном основании сразу же и созидается Великороссия. Она – видимое средоточие российского народного единства, ибо ради Владимирской иконы не жалко отдать жизнь и казанцам, и рязанцам, и нижегородцам ...

С 988 г., со дня Крещения Руси Матерь Божия почиталась в нашем народе особо. Он увидел в Ней духовную Матерь каждой христианской души и любовно, как в семьях дети, назвал Её ласковым именем – Матушка! Но только в Великой России, в Московии появилось понятие соборного храма, столицы и Родины как Дома Пресвятой Богородицы. Она – для всех, и «живёт» повсюду, где есть православные. Но Её особое присутствие для всей Земли и «жительство» (как в Своём Доме) там, где Её Владимирская икона. Таково представление наших предков, если вспомнить то, что в древности говорили они об этом. Где же теперь сия великая святыня Великой Руси – России? В музее (в Третьяковской галерее)... И почти никому из множества нынешних патриотов нет до этого дела. Едва ли несколько из них найдутся, что изредка ходят в этот самый музей только для того, чтобы поклониться Владимирской иконе. Да и то – втихомолку, тайком (при «публике» как-то неловко!).

 

Глава 3. Усобица и татары.
Душа народа!.. Как ясно видны её движения в XI–XIII веках! В Крещении святом, всем сердцем приняв Христа, Русь древняя возжелала всю жизнь устроить по правде Христовой. Даже Землю свою, как мы видим, старались соделать иконой Святой Земли и «новой земли» Небесного Царства. Движение к Богу было невиданно мощным и общим! В те времена для русских даже владение грамотой было не самоцелью, а лишь средством постигать мудрость и учение Духа Святаго, заключённое в церковных и духовных книгах. Теперь установлено находками (особенно берестяных грамот), что население древнерусских городов было почти поголовно грамотным, все дети учились! То же приходило и в сёла, где при каждой церквушке поп или дьяк обучали грамоте детей. А сколько прекрасных храмов, обителей и городов новых создано в это время! Как невеста Христова украсилась ими Русская Земля!

Отношение к другим народам было верным. Много страдали от печенегов и торков. Но когда одолели и смирили их, то поселили у себя же на землях, поручив охранять от набегов других. Потом пришли половцы. С ними бились, но могли и дружить и брать их в союзники. Били воинственных волжских болгар, но когда те кончали разбои и вражду, принимали как своих. Никогда не боялись смешанных браков. Так – и к ляхам, и к уграм, и к немцам... От всех брали всё, что могло пригодиться и подходило духовно, но преображали в русском духе так, что теперь лишь особые знатоки и учёные могут найти в древнерусском искусстве, что – от себя (от славян), что – от греков, а что – от грузин, от арабов, что – от немцев, а что – от татар. Так древо вбирает в себя из почвы, из воздуха, света всё, что служит жизни его, оставаясь при этом особым древом, а не тем, что берёт для себя.

Иным стало отношение к себе. Ранее, до христианства, не было чувства единства. Было случайное скопление славянских племён, то мирившихся, то враждовавших. У одних народов развито «чувство крови» и они держатся им в сознании своего единства. Наиболее яркий пример – евреи, или цыгане. У других, главным образом, развито «чувство земли». К примеру – народы Кавказа. Русских же никогда не держало ни то, ни другое! Они, не будучи кочевым народом, но – оседлым, могли вместе с тем свободно перемещаться в пространстве, почитая своей любую землю, где удалось поселиться, почитая своими любые племена, готовые с ними и жить и дружить. Только вера и Церковь, внушившие русским понятие и чувство единой общины , братства во Христе, привели к тому, что в XII–XIII веках русские стали говорить о себе как о едином народе, чаще всего называя это «всей Русью», или «всей Русской Землёй» и отмечая, что эта «Земля» – христиане (от слова – Христос) или «крестьяны» (от слова – крест, что весьма знаменательно!).

Крестьяны – христиане должны жить по правде. «Правда» у русских – понятие всеобъемлющее. Это и «Божия правда» как ученье о Боге и міре, и как законы жизни, данные в заповедях Божиих и наставлениях отцов и учителей Церкви; это и личная праведность человека; это и право, закон в юридическом смысле. Первый свод законов у нас назывался «Русская Правда» («Правда Росьская»). Жить «по совести» – то же, что «жить по правде».

Диавол – враг наш исконный ловко использовал это понятие правды. Дело в том, что Семья или «Дом» Великого Князя после Ярослава Мудрого стал умножаться и в XII веке уже непомерно разросся. Каждому члену его нужно было давать свою «волость» («удел»). Населённых земель не хватало. Волости стали дробиться, но и этого было мало. Появились князья – «изгои», то есть без княжества. Кроме того, все хотели наследовать Киевский «Стол», переходивший по кругу старшинства от брата – к брату, от дяди к племяннику. Искры достаточно было, чтобы всё это стало взрываться. Где-то правящий князь считает, что его законный преемник «недостоин» княжения, и в обход его (не по правде) передаёт престол младшему родственнику. Где-то (иной раз и в Киеве) вече народа, или собранье бояр решают, что князь их плохой, ибо правит ими «не по правде», и прогоняют его, приглашая другого, или изгоя. Изгнанный и его родня законно считают, что новый сел на его стол «не по правде». И начинаются войны... Часто решающая масса народа того или иного города или волости включается в эту борьбу то на стороне своих князей, то против них, но в любом случае в искреннем мнении, что воюет «за правду». А как же иначе! Этому учит и Церковь: за правду нужно стоять ... Но проходит ХІІ-й век, начинается ХІІІ-й и становится ясно, что малые «правды» князей составляют большую неправду – гибель Русской Земли как единого целого! Решающая масса Руси начинает тяготеть к примерам сильных великих княжений Святого Владимира, Ярослава, Владимира Мономаха, Юрия Долгорукого, его сына Святого Андрея, Всеволода Большое Гнездо, которые всех покоряли, когда словом, а когда и мечем, но в итоге земля умирялась, наступала «тишина». И можно было спокойно жить и молиться и в этом была отрада. И – высшая правда. Церковь звала к тому же. Стали слушаться гласа её: мы – единая Церковь, единая община братьев и сестёр во Христе, мы – единая Русь; Один у нас Бог, один Митрополит, один должен быть и правитель. К чести множества русских князей нужно сказать, что они это (!) поняли и умели жертвовать и своими законными правами и даже самой своей жизнью.

Но, конечно, так поступали не все! Сказывалась языческая славянская черта – склонность к ссорам и распрям. Христианским воззрениям нелегко было её одолеть. И вот в наказание за распри пришёл на Русь «народ неведомый и незнаемый» и всех покорил, всех одинаково заставил работать себе, всех соделал своими данниками. Вот и думай, что стоило пред Богом желание каждого «по правде» быть «особь» от других ... Самое знаменательное в этом деле то, что татары сперва вовсе не намеревались завоёвывать Русскую Землю!..

Их орды сплотились в Монголии Темучином, принявшим звание Чингис Хана (великого хана). И одна из больших ошибок думать, что это были «дикие» люди, стоявшие на низком уровне жизни. Сам Темучин был великий мыслитель, стратег и политик. В 1213 г. он овладел всем Северным Китаем и в ордах его появилась учёность едва ли не самая лучшая в міре! Очень быстро, в 1223 г. Чингис Хан уже был в степях близ границы Руси. Мысль, владевшая им, состояла, как теперь выясняют, в том, чтобы собрать воедино все племена монгольского корня. Потому татары почитали обязательным покорить «своих» половцев, а далее «своих» же угров, то есть венгров в Европе, не больше! Когда русские князья решили защитить половцев, по их усиленной просьбе, и выступить с ними заодно против татар, то татары не раз присылали сказать русским, что воюют не с ними а только с половцами. Но наши не вняли, не поняли. И эта ошибка была роковой.

В 1223 г. на реке Калке в далёкой степи половецко-русское войско было разбито. Русских князей жестоко казнили. Бежавших гнали до Днепра, а затем возвратились обратно, будто исчезли совсем. В 1227 г. Чингис Хан скончался, успев перед сим разделить владенья свои на три части – улуса. Одним из них править стал Угэдэй. Он послал племянника своего Субутан-Бохадура (Бату, Батыя) на Запад, на угров. Должен он был пройти через южные степи, но пошёл через Яик к Рязани, чтобы наказать русских князей за их помощь половцам. В 1237 г. он вступил в пределы Рязанской земли и потребовал дань – от всего десятину. Но получил отказ. И тогда начались сраженья. Рязань была страшно разбита, погибло и пошло в полон множество люда. Быстро собрав немногие силы, рязанский воевода Евпатий Коловрат внезапно напал на войско Батыя и порубили так много татар и так храбро дрались, что Батый удивился. Убитого Евпатия всем своим поставил в пример и велел отдать ему почести. Тогда же стало известно, что намерены русские мстить. Пришлось воевать. С боями с трудом продвигались. Взяли и сожгли Москву. После тяжкой осады и большой сечи взяли Владимир (1238 г.). В том же году крепко бились с русскими на реке Сити. Потом захватили Тверь и Торжок. Пошли на Новгород. Но здесь Батыю явилось видение: страшный небесный воин, угрожая ему огненным мечем, запретил двигаться дальше. И Батый повернул назад, уходя в Половецкие степи. По дороге ему попался маленький город Козельск, который так долго и крепко стоял в сраженьи, что опять удивились татары, прозвав его «злым городом». В 1240 г. Батый вернулся в Южную Русь, после большого сраженья взял, сжёг и разграбил Киев, окончательно после того запустевший. Здесь в Киеве он увидел икону Архангела Михаила, воскликнув: «Вот тот, кто не велел мне идти на Новгород!». Тогда же один из отрядов Батыя подошёл к Смоленску. Но Матерь Божия, через Свою чудотворную икону Одигитрию Смоленскую, вдохновила воина Меркурия на битву с татарами, предупредив, что сам верный рыцарь Её Меркурий будет убит в бою. Меркурий наспех собрал небольшой отряд и ночью напал на татар. Бой был до утра. Меркурий погиб. И прославлен в лике святых. Татары ушли от Смоленска, так и не тронув его ... Батый же пошёл, как и думал, на угров, но там, в Европе, венгры объединились с соседями, в том числе – чехами, и чехи разбили татар, уже обезкровленных битвами с Русью. Батый вернулся в Поволжье, где основал большое становье, как бы свою столицу под названием Сарай (ныне – Ахтуба, близ Волгограда – Царицына). «Золотая Орда», как стало называться государство Батыя, обложило данью Русские княжества. Однако сразу же от дани была освобождена Русская Церковь. Не тронули татары ни народной души, ни даже исконной власти. Уделами на Руси по-прежнему владели русские князья во главе с Великим Князем. В Орде же лишь утверждали правление каждого. Если оно наследовалось законно и мирно, татары молчали. Вмешивались они лишь тогда, когда спорили за «Стол» перед ними сами же русские князья, или когда где-нибудь избивали татарских баскаков – сборщиков дани, часто обижавших народ и бравших больше, чем было условлено. Скоро, впрочем, татары предоставили русским князьям самим собирать нужное количество дани и доставлять в Золотую Орду.

Поистине страшен был только первый, начальный погром, учинённый татарами Русской Земле в момент покоренья в 1237–1240 г.г. Последующие карательные набеги (за отказ платить дань, или за избиенье баскаков) касались уже не всей Земли, а отдельных мест. Золотая Орда потом не мешала возрождению быстрому Русской Земли, в том числе укреплению и росту городов и сёл. Самое же удивительное в том, что татары совсем не тронули русскую веру и Церковь! Более того, у себя в Сарае они охотно позволили устроить епархию Церкви, получившую имя Сарской и Подонской (то есть всего Дона). Эта епархия была как для русских, живших у них, так и для тех татар, которые пожелали принять Православие! Только в XV в. в связи с усилением в Орде нетерпимого мусульманства эта епархия из Сарая ушла, но как бы временно, в надежде вернуться. Ибо её епископы, поселившись в Москве в Крутицах, продолжали долго (ещё в середине XVII в.!) носить титул Сарских и Подонских, постепенно переходя к новому названию – Крутицких. Многие татары действительно приняли Православие, крестились, а некоторые из них просияли и в лике русских святых (например, Пётр, царевич Ордынский). В свою очередь, Русь к людям татарам отнеслась, как ко всем, весьма дружелюбно! Когда в Орде начались нестроенья и много татар стали проситься в Великороссию, уже ставшую сильнее Орды и свободной, им позволяли селиться большими общинами в Муроме, Касимове, Елатьме, Романове и жить по своим обычаям и вере, строить себе мечети. Многое Русь стала брать от весьма одарённых татар. Например, древнерусская денежная система поменялась на татарскую, как более совершенную, впервые на Руси возникла особая служба связи и сообщения – ямская, от татар была взята служба налогов, кое-что в управления государством, даже очень хорошая русская армия взяа кое-что от татар, что стоило взять. В быту, в языке появилось немало татарского. Как и всегда, не боялись и смешанных браков.

Но татарскую, а точнее – ордынскую власть над собой Русь не терпела! Её, эту власть, всегда называли игом то есть бременем, или ярмом. Здесь уместно решить некоторые недоумения. Наших историков часто вводило в заблуждение то, что татары были кочевники и что летописи их называют «погаными». Из этого делали вывод, что они были диким и малокультурным народом, из-за чего – де весьма задержалось развитие Руси, что их было несметное множество и что они – де поработили Русскую Землю неким страшным образом, так что и жить было невмоготу. Отчасти мы уже видели, что всё это было не так. Урон, нанесённый татарами, вряд ли можно считать причиной той задержки в развитии русской культуры, какую обычно им объясняют. Задержка скорее всего была вызвана усобицами русских князей в условиях быстрого дробления (распада) крупных уделов.

Добавим: кочевой образ жизни не всегда означает варварство, дикость, низменность нравов и зверство. Название «татары» – собирательное. В огромной, но отлично устроенной Орде, по мере её продвижения, оказывались люди самых разных племён, в том числе и довольно неразвитых. Но верхушка, элита татарской Орды, её основное ядро несло в себе очень богатую культуру, многотысячелетний опыт народов Центральной Азии и Китая. Здесь, в частности были и великие тайнознания (или оккультные знания) Дальнего Востока, и тибетская медицина, и китайская математика и астрономия, хитроумная инженерия и прекрасная письменность. Здесь можно увидеть поразительную изысканность вкусов и манер, шедевры предметов роскоши, оружейного и иного искусства. Здесь можно (и нужно!) увидеть мудрость, мужество, подлинное благородство (даже в отношении к врагам!). Наконец, нужно учесть, что, скажем, Батый – это великий военный гений. Он выиграл 65 крупных битв и покорил 32 народа! Но главное, пожалуй, в том, как Орда относилась к покорённым ею народам. По завету Чингис Хана татары никогда не должны были обижать религии тех, кого они покоряли, не ломать чужих обычаев, нравов и даже исконной местной власти, довольствуясь данью и общим надзором. На такое способны только люди очень высокой культуры! Что же до названия «поганые», то оно тогда означало просто «язычники», то есть не крещёные, не христиане. В этом смысле и древние эллины для летописцев тоже «поганые»...

Так что древняя Русь вынуждена была сразиться не с «дикими» низменными варварами, а с в высшей степени организованным и высокообразованным, а в боевом отношении – несравненно более сильным обществом, называвшемся татарской Ордой.

По нынешним меркам численность Орды (точнее – воинов Орды) была невелика – 150 тысяч бойцов. В походе Батыя на Русь, по разным оценкам, участвовало и того менее, – от 20 до 40 тысяч. Но всё относительно. В те времена для Руси 5000 воинов – это значительное, очень значительное войско! А 10000 – ото уже «тьма» это грандиозное войско, какое редко когда на Руси собиралось... Поэтому, если даже принять среднюю величину – 30000 Орды, то такое, отлично дисциплинированное, испытанное, с налаженной службой разведки, необычайно подвижное и быстрое (почти одна конница!) войско, да ещё под водительством одного из самых великих вождей міровой истории, вполне могло, разбив по очереди несравненно меньшие по числу дружины русских, покорить всю Землю от Киева до Новгорода и в те времена производить впечатление несметного полчища. Покорённых князей обязывали только платить дань и являться в Орду для утверждения в своей власти (получать «ярлыки» на княженье). Поэтому Орде вовсе не требовалось оставлять в русских городах особые гарнизоны: каждый князь знал, что если он не выполнит условий победителей, они в любой момент примчатся, как ветер, и будет плохо не только ему, но Земле, которой он владеет.

Некоторые нынешние, сравнивая жизнь Руси под Ордой с теми режимами, какие устанавливают в побеждённых народах современные завоеватели (например, немцы в России, или Советы в Восточной Германии) поражаются: «Какое же это «иго»! это просто вольготная жизнь!» Но всё относительно. В те времена Русь воспринимала власть Орды именно как иго. И к этому были очень большие причины. Уже одно то, что народ христианский, исповедавший правую веру поставлен под власть неверных было для Руси нестерпимым. Понимали, что это – от Бога, за грехи. Но принять за нормальное не могли никогда!

Так для древних иудеев была нестерпимой власть Римской Империи, хотя зависимость Иудеи от Рима, не трогавшего тоже ни веры, ни обычаев, ни местного самоуправления, была тогда просто смехотворно лёгкой, в сравнении с некоторыми современными случаями. И жестокость татар, которая тоже, конечно, была, мало чем отличалась тогда от жестокости русских и немцев. И уж совсем не идёт ни в какое сравненье с адской жестокостью таких образованных вояк XX века, как, например, «христиане» – хорваты и мусульмане Боснии.

Нет, Орда не была «вампиром», сосущим из Русской Земли последние соки, как иногда представляют. Дань – это не только (а иногда и не столько) определённое количество материальных ценностей, отдаваемых властелинам; дань, даже чисто символическая – «по белке с дыма» (двора),– это ещё и знак подвластности. И в этом всё дело!

Для иудеев времён земной жизни Спасителя власть Римской Империи была нестерпимой именно потому, что по Закону Моисееву обязанные платить подать (десятину) только Богу, то есть Храму Иерусалимскому, они силой вынуждены были платить налог римскому языческому кесарю. Примерно так и для древней Руси. И дело здесь не в гордости, а в религиозном чувстве.

Промыслительно Орда подвергла на Руси испытанию не что иное, как именно веру.

Поначалу было так: русские князья, приезжавшие в Орду к Батыю за «ярлыком», должны были исполнить принятый там обычай: пройти сквозь огонь (для очищения), поклониться языческим символам. И многие, как говорит летописец, «славы ради света сего» поклонялись... Татары же «невозбранно давали им то, чего они хотели, да прельстятся славою века сего!» В глазах русских, это было чуть ли не сознательное со стороны татар духовное обольщение князей. Но вот пришёл черёд князя Михаила Черниговского. В 1247 году он должен был тоже поехать в Орду, решив ни за что не прельщаться. В этом его и боярина его Феодора укрепил духовник, сказав, что «для утверждения других» им нужно обличить прелесть Батыеву и исповедать истинную веру и стать «новыми святыми мучениками». Несмотря на горячие уговоры своих же русских спутников, готовых на себя взять грех поклонения огню и идолам, князь Михаил и Феодор сказали Батыю, что ему, как получившему от Бога «царство света сего» они поклонятся, а символам и идолам не будут, ибо не достойно христианам твари кланяться, но «поклоняться Святой Троице». Слугам своим Михаил сказал: «Не хочу только называться христианином, а творить дела полных». Оба были убиты, и оба прославлены в лике святых. Почти то же самое сказал тогда в Орде и князь Александр Невский. Но его уже не казнили. В лице лучших своих князей Православная Русь победила искушение, и татары это поняли перестав требовать от русских соблюдения своих обычаев.

Но оставались иные соблазны: смириться навсегда с владычеством Орды и использовать её в междоусобных распрях. Как это было преодолено, скажем после. А теперь о другом испытании.


 

Глава 4. Шведы. Немцы. Литва.

«Дивна дела Твоя, Господи, вся премудростию сотворил еси!» Одновременно с нашествием с востока на Русь началось нашествие с Запада ...

Одержимый антихристовым властолюбием папский престол Римской церкви давно, ещё при равноапостольном Князе Владимире и даже ранее при равноапостольной Ольге, стремился к тому, чтобы покорить себе Русь. Треокаянное это желание властвовать міром гнусно тем более, что всегда прикрывалось «благочестивым» предлогом привести к христианству народы. Ложь «благочестия» обнаружилась в том, что папы стремились утвердить свою власть над народами уже и без них христианскими: греками, южными славянами, болгарами, русскими ... Бытие огромного Православного государства Восточной Европы, каковым была Русь, было для пап нестерпимым, потому что сие государство было им неподвластно. От начала Руси до сего дня и до скончания міра стремились и будут стремиться они покорить себе нас, если не уговором, то огнём и мечем, если не ими, то обманом и лестью. Вот как было в те дни, о которых мы теперь повествуем. В начале XIII в., направленные римским папским престолом шведы пошли покорять финнов, «примучивая», как выражаются летописцы, их к христианству. Так постепенно к 1240 г. они приблизились к Новгородской земле. Немногим ранее немец Альберт фон Буксгевден в 1200 г. вышел к ливам к Балтийскому морю, основав город Ригу. В 1202 г. он основал здесь и рыцарский Орден Меченосцев, который стал огнём и мечем приводить литовцев и ливов к христианству. Датчане приплыли к чуди и основали Ревель (Таллин). Меченосцы вскоре тоже придвинулись к границам Руси, захватив несколько русских городов (Юрьев, ставший Дерптом, ныне Тарту, Ям, Копорье, другие). Позже, в 1225–1230 г. между Неманом и Вислой на Балтике осел другой немецкий же рыцарский Орден – Тевтонский, созданный для Палестины, но побоявшийся ехать туда и приглашённый поляками для защиты от пруссов. Пруссов Тевтоны смирили и покорили, совершенно их онемечив. Онемечены, а не только приведены к христианству (то есть к папе) были и те славянские племена, которые искони жили на Балтике. На Руси это знали. По мере движения стали тевтоны тревожить литовские и русские земли Полоцка и Волыни. Под натиском немцев Литва, поначалу языческая, стала крепиться, объединяться, и сама начала «безобразить», как говорит летописец, в Новгородских и Псковских пределах. Римский папа шведам, меченосцам, тевтонам поставил задачу привести Русь в подчинение Римско-Католической церкви. В ХІІІ-м веке старания эти начались с великим усердием. Мы уже говорили о том, как католикам удалось обмануть галицкого князя Даниила, возложив на него королевскую корону (1255 г.) и обещав крестовый поход против татар под условием унии с Римом. Князь Даниил Романович согласился, принял корону. Но крестовый поход, конечно, не был устроен. Татарская власть над Русью для Рима была лишь удобным предлогом для соблазна и обмана русских. Так попытались католики Римского папы соблазнить и князя Александра Невского. Папские послы при посредстве меченосцев явились к князю Александру точно с таким же предложением крестового похода против татар при условии подчинения Руси Римскому папе. Князь Александр ответил: «Мы знаем историю веры. Мы приняли святое Крещение от Православной Греческой Церкви и в подчинении у Римского папы не будем никогда».

Князь Александр был сыном князя Ярослава – сына Всеволода Большое Гнездо. Брат Ярослава, Юрий Всеволодович, был Великим Князем Владимирским. Как мы уже говорили, 1216 г. побеждённый Мстиславом Мстиславовичем Удалым, Юрий вынужден был отказаться от великого княжения в пользу сродника своего Константина. Но по смерти последнего в 1218 г. вновь сел на Владимирский Стол. В 1237 г. он погиб в битве с татарами на р. Сити. После него Князем Великим стал его брат Ярослав. Сына своего Александра он дал в Новгород, где перед тем сам был князем. Во время своего новгородского княжения Ярослав Всеволодович не раз с огромным успехом ходил на немцев в Прибалтику, однажды захватив столько добра и полона, что не мог всех увести (часть пришлось порубить, а часть отпустить). Бил он также и дерзких литовцев.

Послы меченосцев как-то, посетив Александра, признались: «Поистине, пройдя всю землю, не видали и не находили ни в царях царя, ни в князьях князя такого, как этот!». Князь Александр Ярославич был тогда очень молод. Но славен был уже не только благородством, силой, мужеством, мудростью, но главное – великой верой и целомудренным образом жизни. Он потом женился на полоцкой княжне праведной Вассе и были у них сыновья, в том числе князь Даниил, ставший первым князем московским.

В 1240 (или 1241) г. швед Биргер высадил с кораблей очень большое войско в устье Невы, где теперь Петербург, и послал сказать князю Александру, что если тот может, пусть идёт против него, так как он уже в Русских пределах. Намерением шведов было так же «примучить» Православную Русь к Католической церкви, как пред тем «примучили» они язычников – финнов и карел. Князь Александр сказал своим: «Бог не в силе, но в правде. Сии на конех, мы же имя Господа Бога нашего призовем» (это слова из Псалтири). И начал усердно молиться. Затем собрав наскоро очень небольшую дружину, он быстрым броском достиг шведского войска и нежданно для шведов первым напал. Началась удалая сеча! Она стоит того, чтобы вкратце её описать. «Явились в полку Александра шесть мужей храбрых, сильных». Гаврил Олексин на коне по сходням вскочил на шведский корабль, преследуя принца, которого поразил, сбросив в воду вместе с конём. Потом он в самой гуще врагов посёк многих, убив воеводу их Спиридона и двух епископов (!), которые тоже, значит, сражались (католики!). Збослав Якунович множество шведов побил одним топором. Половчанин Яков, княжеский ловчий, один напал с мечем на целый полк, перебив очень многих. Другой новгородец, – Миша, пеший с отрядом разбил три шведских корабля. Пятый – Савва снёс королевский шатёр. Шестой – Ратимир пешим один бился с очень многими и пал смертью храбрых. Сам Князь Александр, перебив большое число врагов, сразился с Биргером и одолел его, ранив мечем в лицо («печать на лице положил мечем своим»), «Избиено бысть множество римлян, а остаток их со срамом побеже», – говорит летописец. Новгородцев погибло только 12 человек... Больше шведы не смели ступать на Русскую Землю, это была такая большая и славная победа, что навсегда за князем Александром закрепилось прозвище – Невский.

Зная об этом, рыцари меченосцы вряд ли рискнули бы нападать на Псков и Новгород. Но после Невской битвы у своевольных новгородцев произошла ссора с князем Александром, и он удалился от них в Переяславль Залесский. Пользуясь этим, рыцари взяли Псков и несколько иных русских городов, новгородцы едва умолили отца Александра – Ярослава снова послать им своего сына для отражения немцев. Александр Невский вернулся, быстро отбил у рыцарей Псков и другие земли, вторгся в немецкие владения и взял много добычи. Упрямые немцы всё же решились одолеть Александра если не умением, то числом, и собрали огромное войско, включив туда, кроме рыцарской конницы и своих пеших кнехтов, большее количество чуди (эстонцев). Разведчики русских, видавшие виды, «ужаснулись» при виде этого войска! 5 апреля 1242 г. князь Александр встретил их на льду Чудского озера у Вороньего камня. Особым строем, названным русскими «свиньёй» то есть с неким тупым передним углом, меченосцы врезались в середину русских войск, и это была их большая ошибка! Русские обхватили увязшую в них «свинью» с двух сторон и начали бить супостатов. Разгром меченосцев был страшным. Погибло одних только рыцарей 531 человек, а чуди – «безчисленное множество», знатных начальников было взято в плен 50 человек, множество утонуло в озере, лёд которого кое-где стал ломаться.

Слава этих побед прогремела от Сарая до Рима. Орден Меченосцев после «Ледового побоища» пришёл в необратимый упадок. Остаток его соединился с тевтонами, и они вместе создали потом новый Орден – Ливонский, надолго осевший в Прибалтике. Он уже не дерзал покушаться на завоевание Руси, только тревожил набегами и грабежами её западные границы.

Так, верой, словом, мечем князь Александр Ярославич Невский пресёк стремление Запада подчинить себе Русскую Землю. Кроме того, он тем самым навсегда удержал Новгород (сильно хотевший быть с Западом из своих торговых пристрастий) в притяжении к центральной, Владимирской Руси, несмотря на то, что долго ещё значительная часть новгородских бояр и купцов стояла за то, чтобы быть воедино с Европой, а не с Русью. В 1245 г. и впоследствии князь Александр сильно побил литовцев. После этого они стали с Русью более дружить (хотя иногда и «безобразили»). Но как мы уже говорили, вплоть до князя Витовта Литва была княжеством не только Литовским, но Литовско-Русским. В 1246 г. в далёкой Монголии у великого Хана умер князь Ярослав, отец Александра. Владимирским Великим Князем стал Александр Ярославич.

В 1247 г. Батый прислал к Александру сказать, чтобы тот явился в Орду. Александр, понимая, что ныне нет сил у Руси для разгрома Орды, пришёл в первый раз. Батый, уже знавший славу его, увидев, весьма удивился светлому облику Князя и силе. И несмотря на то, что Александр отказался почтить языческие символы и пройти сквозь огонь, выражая готовность поклониться только Батыю, как «получившему царскую власть от Бога», хан очень почтил его, принял его подарки и отпустил с ярлыком на княженье. В том же году сам Батый погиб в бою с чехами, куда он снова пошёл из-за угров, желая их покорить.

Потом Князь Александр ещё дважды ходил в Орду, укрощая гнев хана за восстания против татар в некоторых землях Руси и отводя тем беду от всей Русской Земли. В 1263 г., заболев в Орде, он вернулся на Русь, но в дороге в Городце скончался 42 лет от роду, перед смертью приняв пострижение в монашество и даже в великую схиму. Тело его было привезено во Владимир и в церкви оплакивал любимого Князя весь люд. Митрополит Кирилл служил погребенье 23 ноября. Когда владыка хотел вложить, по обычаю, в руку покойного Князя грамоту с разрешением грехов, Князь сам протянул за ней правую руку, а, получив, согнул свою длань, к немалому страху всех видевших. С тех пор мощи Князя Александра чудотворны, а сам он пребывает в лике святых благоверных Российских князей и почитается особым предстателем Русского Царского Трона. Итак, натиск с Востока Орды и с Запада римо-католиков не уничтожили Русь, а побудили к сплочению. Русь устояла. Что же позволило ей тогда устоять? Из одного лишь того, о чём мы рассказали (а можно было бы поведать о гораздо более многом) видно, что сила Руси заключалась в вере, верности Православию, смиренье и крепкой надежде на Бога. Испытание и выявление этих качеств Руси были, наверное, главными целями Промысла Божия, могущего и самое зло обращать к добру. Хотя нужно вспомнить, что все эти беды были естественным следствием тяжких грехов братоубийства в безчисленных русских княжеских распрях и ссорах. Есть закон жизни, выраженный словами Бога в Писаний так: «Проливаяй кровь человечу, в ея место его пролиется; яко во образ Божий сотворих человека» (Быт. 9, 6). Действие этого закона будет видно ещё не раз.


Глава 5. Возвышенье Москвы. Святая Русь.

В современной науке истории принято датой основания города считать первое упоминание о нём в летописных сказаниях. Так, град Москва упомянут под 1147 г. в связи с тем, что в этом владении боярина-дружинника Кучки, для князя Святослава Черниговского устроил «обед силен» князь Юрий Долгорукий. Но теперь мы знаем, что был упомянут град Москва и раньше, что вообще целая гроздь поселений здесь была с каких-то незапамятных времён и чаще звалась множественно – Московь. Кучке Московь досталась в управление, почему иногда называлась Кучковым. Князь Долгорукий лишь велел поставить здесь первую крепость, небольшую сначала. Потом сын его Князь Андрей Боголюбский расширил и ещё укрепил её, поняв, как и отец, что Московь может стать ключом ко Владимиру. Положение Москвы было и впрямь превосходным. Она стояла в средостеньи путей из Поволжья к Балтийскому морю, от Новгорода – к Поволжью и Рязани, от Киева к Новгороду и Волге, от Волги – к Северу и Уралу ... По рекам она отовсюду была достижима, но глухие леса окрест делали почти невозможными набеги конных кочевников – половцев. В то же время земли здесь были весьма плодородны, реки богаты рыбой, а леса всяким зверем, и в том числе – соболем, куной (куницей). Всё сие вполне оценили очень многие беженцы с Юга и обильно осели в Москови. В самый раз при таком-то стечении люда было стать ей градом в XIII веке. И стала – Москвой, с укреплённым Детинцем в средине, на Боровицком холме, где теперь Кремль. Град был сперва небольшим и входил во Владимиро-Суздальское, потом – только Владимирское княжество. При дроблении и мельчании уделов, получаемых умножавшимися потомками Всеволода Большое Гнездо, когда-то и Москва должна была стать особым уделом, кому-то достаться в княженье. И досталась, как мы видели, младшему сыну славного и святого Князя Александра Ярославича Невского – Даниилу. Он стал первым князем Москвы, а Москва, стало быть, впервые соделалась княжеством, это случилось в 1272 году, по «приговору» родни. Было тогда Даниилу 11 лет...

Князь Даниил был подлинно христианин, как и отец его, как и дед Всеволод, как и предок Андрей Боголюбский. Он был нравом кроток и тих, очень любил молитву, и живое общение с Богом было главным для духа его. Но, подобно Давиду, он становился львом, не боясь никаких Голиафов, когда было нужно, – не для него самого, – для Москвы, для людей, подвластных Божьим смотреньем ему. Как «меньший» в семье, он получил и самый «меньший», то есть самый незавидный удел, княжеством до того никогда на бывавший... Здесь он построил сперва монастырь в честь своего святого – Даниила Столпника (он теперь украшение столицы).

Что представляла собою тогда Северо-Восточная Русь? Об усобицах мы говорили. Скажем теперь кратко о том, что Княжеский Дом «Большого Гнезда» разросся здесь так же, как Мономахов на юге (корень у всех был один – от Рюрика Ютландского). В старых уделах семьи князей считали уделы «своими» и дробили их по мере нужды как могли. Но земель всё равно не хватало. Князья победней старались «примыслить» любую добычу – кусочек соседской земли, часть какую-то люда, воинов, разных умельцев и слуг. Из-за «примыслов» этих (так тогда выражались) иной раз дрались меж собой, но часто кончали миром, брань устраняя согласием и целованием креста. Мало кто не желал получить великое княженье Владимирское. Но когда иные достигали его, то как правило жили в уделах своих, управляя оттуда столицей. Так бывали «Великими» князья: тверской, костромской, переяславльский, городецкий. Кроме того, появились в старинных и крупных уделах и особые «великие» то есть старшие князья. Такими были, к примеру, ярославские, нижегородские и те же тверские, даже если они не владели Владимиром. Но и тогда все они мечтали стать и Великими Владимирскими, так как Владимирский – это Князь «и всея Руси». Из княжеств тогдашних времён было несколько самых видных, бывших «особь» от всех, то есть как бы отдельными государствами. Таковы – Тверь (до 1440 г.), Нижний Новгород (до 1417 г.), Ярославль (до середины XIV в.), Суздаль, ставший «самостоятельным» с конца XIII в., но не надолго, Ростов, от всех отделившийся в 1277 г., Муром, Старая Рязань (которая при князе Олеге Ивановиче становится «великим княжеством»), Кострома ... Самостоятельной жизнью живут ещё многие княжества по пятьдесят, по сто лет, а иные даже по двести (до XIV и XV в.в.). Таковы: Стародуб, Одоев (до 1470 г.!), Трубчевск, Мосальск, Воротынск, Новосиль, Елец (до 1488г.), Тарусса (с 1246 до 1342г.), Рыльск (до 1454 г.), Ливны и Варгол, Галич (до Ивана Даниловича Калиты), Дебрянск, Можайск (с перерывом, до 1434 г), Пронск, Белозерск, Ржев и другие. Не говоря уж о Новгороде и Пскове...

Злая судьба постигает древний русский город Курск. Он стоял задолго до того, как отец преподобного Феодосия Печерского поселился в нём, как киевский наместник (то есть ещё до Крещения Руси). Из жития Феодосия знаем, что в XI в. в Курске были каменные церкви и школы для детей. Одним из отрядов Батыя в 1237 г. Курск был совершенно сожжён, так что более он не был собственно городом как крепостью и средоточием ремесла и торговли. На месте его вырос лес, где иногда бывали селенья, а также становья татар и бывала местность сия под владычеством Польши, но по привычке всё называлось Курском, Курской землёй. В 1295 г. в 27-ми верстах от пропавшего Курска в лесу при корнях древа найдена была чудотворная икона Знамения Матери Божией. И с почитанья её, при стечении множества люда, стала жизнь сюда возвращаться, так что в 1597 г. началось возрождение Курска «на его прежнем месте», а место находки иконы было в том же году отмечено основанием Курской Коренной Рождество-Богородицкой Пустыни (мужского монастыря). Святая же Курская Коренная икона возымела потом, в XVII в., большое значение и в московских делах, а в наше время – во всех важнейших делах Православной Российской Церкви. Именно так в разных местах Руси в разное время с возрождения духовной и церковной жизни начинала возрождаться жизнь народа. Мы помним, что первый князь Московский Даниил прежде всего построил в Москве не что-нибудь, а монастырь. Здесь нужно сказать, что усобицы русских князей, кроме греха братоубийства, имели своим последствием и упадок церковной, вообще христианской жизни. Нарушались многие правила, расцвела симония (получение сана за деньги), возрождались языческие обычаи, даже в среде духовенства. Начальный татарский погром добавил нестроений в церковную жизнь Руси. Многие грады и веси запустели, кто-то из духовенства погиб, кто-то сбежал, многие храмы стояли без службы. В такой обстановке в 1274 г. во Владимире состоялся Поместный Церковный Собор. Вот как выразил он церковное понимание происходящего с Русской Землёй: «Какую пользу получили мы, пренебрегшие Божественные правила! Не рассеял ли нас Бог по лицу всей земли? Не взяты ли были наши города? Не пали ли сильные наши от острия меча? Не отведены ли в плен дети наши? Не запустели ли святые церкви? Не томят ли нас каждый день безбожные и нечестивые люди? И всё это постигло нас за то, что не храним мы правил святых отцов наших». В этих словах от лица Русской Церкви выразилось самое ценное и спасительное, – покаяние, смирение перед праведным Божиим гневом и решимость исправиться, изменить свою жизнь! Собор принял меры по пресечению симонии, сделал ряд Богослужебных указаний, постановил рукополагать в священный сан только достойных, в соответствии с канонами Церкви, несмотря на большую нехватку священников. Это означало, пусть лучше многие храмы долгое время стоят без службы, а прихожане их лишаются таинств, чем поставлять в них кого придётся ... Вот образец для подражания всем и на все времена! И, наконец, Собор определил выпустить Кормчую Книгу, в основе которой – Книга Правил (канонов) церковных!

Вот, что положено было в основанье того, что стало Великой Россией, – Книга Правил! Здесь и правила жизни церковной и правила для государства в его отношениях с Церковью. Правилам этим добровольно и строго следовал князь Даниил. Прямой потомок Крестителя Руси св. Владимира, Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха, Юрия Долгорукого, Андрея Боголюбского, Всеволода Большое Гнездо, Ярослава Всеволодовича, Александра Ярославича Невского, он унаследовал лучшее от этой цепи прекрасных русских князей и добавил своё: молитвенность, тихость нрава и миротворчество. Поелику возможно, он избегал сражений. Так было в 1293 г., когда Даниил смирился перед Великим Князем Андреем Александровичем, впустив его с войском в Москву. Так было и в 1295 г., когда уже приготовясь к сражению с братом, князь Даниил всё же сумел кончить дело миром, без крови. Но пришлось ему и сражаться. Рязанский князь Константин втайне решил повоевать земли Московского княжества и позвал на подмогу татар. В 1300 г., упреждая коварный удар, князь Даниил подошёл с войском к Рязани и разбил Константина, перебив и отряды татар. Это была первая победа над татарами, пусть негромкая, но знаменательная! Константин взят был в плен и ... с любовью отпущен под честное слово! При этом князь Даниил никак не воспользовался плодами победы в том отношении, что не отнял ничего от Рязанских земель. Даниила стали чтить и любить и князья, и народ. В 1302 г. Переяславльский князь Иоанн, умирая бездетным, завещал очень большое тогда своё княжество дяде своему Даниилу. Так Москва сразу и мирно стала одним из самых видных русских княжеств! В 1303 г. князь Даниил заболел, принял великую схиму и тихо скончался, завещав по смиренью положить своё тело не в церкви, а на общем кладбище своего Данилова монастыря. После смерти он сотворил ряд чудес, одно из которых очень поразило Ивана Грозного, повелевшего возродить монастырь Даниила, между прочим, поставив там храм в честь отцов Семи Вселенских Соборов. Дело в том, что в Церкви есть праздники отцам каждого из Семи Соборов, есть общий праздник отцам Шести Вселенских Соборов, а общего праздника отцам всех Семи Соборов нет. Между тем, Семь Соборов – это полнота Православия. Царь Иван Грозный, как видно, собирался ввести такой праздник, но не сумел почему-то. Так до сих пор храм в честь отцов всех Семи Вселенских Соборов единственный в мiре стоит в Даниловом монастыре, а праздника этого нет ... В этот-то именно храм в 1652 г. Патриарх Никон торжественно перенёс мощи князя Даниила, прославив его в лике святых, и назвав «великим святым чудотворцем».

Даниилу наследовал сын его Юрий. Он «примыслил» к Москве от Рязани Коломну, от Смоленска – Можайск, расширив владения настолько, что стал бороться за ярлык на великое княжение с дядей своим князем Тверским Михаилом Ярославичем. Друг против друга оба боролись в Орде. Более прав в этом споре был князь Михаил. Но по интригам соперника он был замучен (и причислен к лику святых). Однако за коварство своё поплатился и Юрий, там же в Орде и погибший. Московский престол достался брату его Иоанну Даниловичу. Тот поступал мудрее и в 1328 г. в итоге борьбы с той же Тверью получил великое княжение, которое с тех пор уже не выпадало из рук Московских князей. Князь Иоанн был, как его отец, православным не по имени только, – по духу. Так, он постоянно носил при себе кожаную суму – калиту, с деньгами для раздаяния нищим, с чем и вошёл навсегда в историю, будучи прозван Иоанном Даниловичем Калитой († 1341 г.).

В 1300 г. Митрополит Максим переносит Церковный Престол из Киева во Владимир на Клязьме. Великороссия становится не только политическим, но и духовным, церковным средоточием Русской Земли. Преемник Максима святой Митрополит Пётр стал часто жить в Москве, где завещал и похоронить себя и предрёк Московскому княжеству грядущую славу и силу. Преемник Петра, – грек Феогност осел на Москве уже крепко, подготовив и смену себе из москвичей, из боярской семьи Плещеевых – будущего великого святителя Митрополита Алексия.

Вразумляемый Богом Иван Калита – собиратель земель вокруг Москвы. Он «примыслил» к Москве ещё многие земли, смирял Тверь и Новгород, а множество мелких княжеств добровольно признали зависимость от него. «Бысть оттоле тишина велика по всей Русской Земле на сорок лет и престаша татарове воевати Русскую Землю», – замечает летописец.

Иван Калита расширяет, укрепляет и украшает Москву. При нём возникает деревянный Кремль, первый каменный Успенский собор в Кремле, другие храмы. Великий Князь связан личной духовной дружбой со святым Митрополитом Петром.

Сыновья Калиты Симеон Гордый (1341–1353) и Иван Красный, или Кроткий (1353–1359) продолжают дело отца. Симеон во всей Русской Земле ведёт себя как владетель, свысока обращаясь с другими князьями, за что и получает прозвище «Гордый». А гордость – самый страшный из всех грехов и пороков, потому что духовно роднит человека (и народ) с диаволом – отцом и источником гордости. Но Симеон сильно и явно грешит и в другом. Не имея детей от первой жены, он бросает её и женится на другой: «не восхоте соблюдения закона Божия,... но преступлением закона восхоте получити желание свое, сего ради не получи, точию (только) грех себе приобрете», – написал летописец. В самом деле, два сына Симеона умирают; от него не остается потомства, и Русь претерпевает страшную чуму, от которой умирает и сам Симеон. Он – радетель за Русскую Землю и ему принадлежит знаменитое увещание родне хранить в мире преемственность власти для потомков, «чтобы свеча не угасла» ... Но судьба его показала, что «свеча» не погаснет тогда, когда она горит огнём благочестия в сердце самого владетеля Русской Земли, не иначе! Брата его Ивана Ивановича иногда называют историки слабым Князем. Однако он не слабый, он – Кроткий. И как раз от такого родится Руси Князь Великий Дмитрий Донской.

При нём совершается многое и судьбоносное в Великой России. Он взошёл на Престол ещё мальчиком 10 лет. Его воспитателем и как бы правителем за него стал святой Митрополит Алексий, сотворивший при жизни много чудес. Так, в Орде он исцелил от слепоты ханскую царевну Тайдулу, что сделало его великим даже в глазах татар. Затем как бы вместе они – Князь Димитрий и Митрополит, мудро правят Русской Землёй. При них строится белокаменный Кремль, первый каменный мост на Москве, Москва расширяется, а Московское княжество уже безвозвратно и неоспоримо становится главным в Великороссии. Истомлённый народ в решающей массе своей признаёт за Москвой право на объединение всех русских земель и притом тяготеет к признанию необходимости единодержавия, или самодержавия Великих Князей Московских. К тому же и Бог призывает через Церковь и великих Своих святых. Таковы Митрополит Алексий и «Игумен всей Русской Земли» – преподобный Сергий Радонежский Чудотворец. Князь Димитрий впервые сказал, что великокняжеский сан и Московские земли – наследственное право и вотчина семейства Московских князей и никому другому принадлежать не могут. После него Стол Великих Князей начал передаваться от отца к сыну.

Богоугодность и спасительность самодержавия особенно явно показаны были Промыслом Божиим всей Русской Земле обстоятельством борьбы с Ордой, Куликовской битвой. Она состоялась в 1380 г. и так хорошо всем известна, что нет нужды здесь о ней подробно писать. Мы отметим лишь то, что великая, смелая мысль сбросить с Руси татарское иго явилась у князя Димитрия после очень усердных молитв, что на битву с ханом Мамаем его благословил преподобный Сергий и молитвой своей постоянно поддерживал русское войско, что всё сие совершалось при многих и явных знамениях Божией воли.

Но нужно заметить и вот что. Когда Князь Димитрий Иванович, много раз уже бивший татар в сравнительно малых сражениях, отказался давать дань татарам, и Мамай стал готовиться к большому походу на Русь, Русь удельная затрепетала... В ней сразу исчезло единство. И хотя Орда уже ослабла и раздиралась усобицами, страх перед ней был великим, он тяготел над всеми. Тем более, что, как стало известно, Мамай заключил союз с литовским князем Ягайло, обещавшим Мамаю сильное войско. Рязанский князь Олег, убоявшись, пошёл на союз с Ордой и Литвой. Тверь, Нижний Новгород, Суздаль решили, как бы чего не вышло, держаться совсем в стороне, не дав свои силы Московскому Князю. Он остался почти один с подручными своими князьями. Впрочем, вкупе они составили довольно большую рать, усиленную войсками Новгорода, Пскова, Полоцка и Брянска.

Князь Димитрий, решив не допустить соединения татарских и литовских сил, быстро прошёл от Москвы на Дон и там, в степи, вдалеке от русских земель, встретил войско Мамая. Жестокая, долгая сеча завершилась победою русских! Мамай бежал в Крым, в Кафу, где был убит. Князь Димитрий получил навсегда прозванье Донского.

Правда вскоре, через два года, в 1382 г. хан Тохтамыш внезапно напал на Москву, вынудив Князя Димитрия бежать из столицы, сжёг и разграбил Москву, и Русь снова стала платить дань Орде. Но теперь это было уже не так важно. Русь увидела и поняла: Орда не страшна; её можно побить. Страх перед нею исчез! И исчез навсегда. Кроме того, всем стало ясно, что заступницей всей Руси от любых врагов стала Москва, Московское княжество. Вот главнейший итог Куликовской битвы.

Но перед этим всем великий подвижник Руси преподобный Сергий в глуши Радонежских лесов, живя и молясь в одиночестве, вызвал тем самым на себя открытое противоборство демонских сил и сумел победить в себе страх перед ними. Он-то, затем став известным, и имея уже монастырь с братией, своею молитвой и словом помог Князю Димитрию и Русской Земле победить страх пред татарской Ордой.

В 1378 г. скончался Митрополит Алексий, вскоре же став почитаться святым. После блаженной кончины его, Князь Димитрий дерзнул проявить своеволие в том, на что не имел Божия права, – в делах церковных. Он не принял законно поставленного для Русской Земли в Царьграде Митрополита Киприана, а пожелал иметь главою Церкви своего любимца попа Митяя. Сей отличался красноречием, даром повелевать и богатыми одеждами. «Зело красен поп Митяй», – говорили о нём. Произошла большая церковная смута, длившаяся десять лет. В итоге после смерти Князя Димитрия Донского в 1389 г. всероссийским Митрополитом всё-таки стал Киприан, признанный сыном Димитрия – Василием I. Князь Димитрий Донской, хотя уважался в потомках, но никогда не чтился святым ни в народе, ни в Церкви. За его неприятие Митрополита Киприана и церковную смуту был наказан народ нашествием Тохтамыша.

Шёл к концу знаменитый, великий XIV век. В его второй половине что-то очень важное происходило в духовной жизни Руси, так что сказалось и на всей её жизни. Иногда называют это «Русским Возрождением», как бы неким златым веком русской святости и искусства. Об этом нужно поведать особо.

 

СВЯТАЯ РУСЬ

 

Если мы постараемся увидеть самый корень, или исток, из которого произошёл с XIV в. дивный расцвет русской духовной жизни, то найдём его в том, имя чему – исихазм. «Исихия» – по-гречески «молчание», «тихость». Исихазм – образ молитвенной жизни монахов, где главным является делание умносердечной молитвы. Такою молитвою, в основном, стала молитва Иисусова: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго». При верном молитвенном делании подвижники этой молитвы проникались и озарялись Божественным светом так, что и сами начинали видеть сей свет иногда духовно, а иногда и телесными очами. В этом нетварном Божественном свете они созерцали такие вещи, имели такие откровения, какие нам, нынешним, слабым, никогда невозможно увидеть! Такие подвижники при жизни становились святыми, исполняясь Святаго Духа, и озаряя Им вокруг себя всё, и всех. Исихасты – подвижники в Церкви были искони, начиная с Апостолов, в разных странах и временах, друг о друге часто не зная. В XIII–XIV веках этот подвиг умно-сердечной молитвы с видением света обрёл особое место в среде православных Афонских монахов, хотя, независимо от них, был достоянием избранных и в других Православных народах, в том числе – на Руси. Опыт Афона лишь подтверждал и укреплял опыт подвижников разных земель. Опыт сей вызвал в церковной среде немалые, сильные споры. Тогда Промыслом Божиим был воздвигнут великий учитель и святитель Григорий Палама (он умер ок. 1360 г.). Он в спорах с латинствующими Варлаамом и Акиндином в ряде своих сочинений, а также и на Соборах церковных, главным образом, на Соборе 1341 г., опроверг учения римо-католиков, опиравшихся на авторитеты Абеляра, Фомы Аквината о том, что Бог постигается только с помощью логических построений рассудка, что Божественный свет, например, – у Христа на Фаворе в Преображении Его – это свет сотворённый, внешний, так как видим был очами телесными, что, по их мнению, говорило о том, что это не есть свет Самого Божества, ибо он принадлежит Его Сущности, а Сущности Бога видеть никто не может. Григорий Палама доказал, что Фаворский свет, свет Божества, видимый подвижниками и святыми, не есть Сущность Бога, но есть одна из его нетварных энергий – сил, которыми Он правит мiром. И не рассудком, а духом, сердцем, очищаемым подвигом и молитвой, человек приобщается к Богу так, что проникается и Его несотворённым светом, который иной раз может быть видим и духовно и явно. «Рассудочные» католики до сих пор не признали ученья Паламы. А Православная Церковь признала ещё тогда, в середине XIV в., и более того, – она вся стоит на этом учении (если она Православная не по имени только, – по сути).

Подлинным исихастом, созерцателем Божия света Святой Троицы был на Руси преподобный Сергий, о котором вкратце уже говорилось. Он родился 5 мая 1314 г. в с. Варницы под Ростовом Великим в семье благочестивых бояр Кирилла и Марии. С зачатия и рождения, в младенчестве и юности он проявлял необычайные духовные дарования, являясь особым избранником Божиим. Звали его тогда Варфоломей. Примерно в 1328 г. вся семья переселилась в г. Радонеж (теперь – Городок, близ Троице-Сергиевой Лавры). Недалеко от сего городка в глухих лесах стал затем подвизаться в молитве сей святой человек. Он построил здесь деревянную келью и такую же церковь во имя Святой Троицы. В 1337 г. был он пострижен в монашество с именем Сергий, а в 1354 г. – посвящён в сан игумена. Ибо Духом Святым водимые многие искатели «умной красоты», как иной раз называют подвижников, собрались в этот лес к преподобному, чтобы быть у него в послушании и учиться духовным вещам. Блаженный Сергий явил много чудес, испытал видения страшных чудовищ, которыми бесы старались изгнать его из пустыни, удостоился многих Божественных посещений и знамений. Сама Пресвятая Богородица с апостолами Иоанном Богословом и Петром приходила в келью к нему. С ним были дружны митрополиты Феогност, Алексий, Киприан. Друзьями его были также архиепископ Суздальский Дионисий и епископ Пермский Стефан – просветитель Пермской земли. Знал и любил Сергия Князь Великий Димитрий Донской. Многократно, по просьбе Святителей и Московских Князей, Преподобный мирил с последним и князей других княжеств то словом, то делом. Так, однажды, придя в Нижний Новгород с целью призвать его к миру с Москвой и не встретив согласия, он запретил совершать Литургию во всех храмах города. И нижегородцы, приклонившись не перед саном, а пред духовным величием Сергия, принесли покаяние и помирились с Москвой. Сергий сознательно звал Русскую Землю к единству под властью Московских Князей. То же делали и его ученики, наипаче те, кто пошёл по Руси, насаждая на просторах её новые обители – училища молитвы, поста, общежития, духовной любви и согласия. Таковыми были Сильвестр Обнорский, Стефан Махришский, Авраамий Чухломский, Афанасий Серпуховской, Никита Боровский, Феодор Симоновский, Ферапонт Можайский, Андроник Московский, Савва Сторожевский (Звенигородский), Димитрий Прилуцкий, Кирилл Белозерский. От Никиты и Пафнутия Боровских духовная преемственность правил жизни и подвига идёт к преподобному Иосифу Волоцкому и его обители, от Кирилла Белозерского такая же крепкая нить преемства протянулась к Нилу Сорскому, Савватию, Зосиме и Герману Соловецким. Так незримое, но сильнейшее духовное влияние «чудного старца» Сергия охватило всю Землю Великороссии. «Игуменом Русской Земли» назвал народ Преподобного Сергия. И недаром. Он и по смерти не раз помогал всей Русской Земле. Слава о нем очень быстро дошла до Царырада. Патриархи Каллист и Филофей писали письма ему. Вселенский Патриарх Филофей, тот самый, который прославил в лике святых поборника Православия и исихазма Григория Паламу, прислал преподобному Сергию крест, параманд и схиму. В послании своём патриарх увещал преподобного устроить в его обители общежитие (по образу лучших афонских), что и было исполнено с благословения Митрополита Московского Алексия. Связи Руси тех времён с Царьградом, Афоном были куда более тесными, скорыми и постоянными, чем мы теперь думаем. Так что нет сомнения в том, что Игумен Русской Земли не только по духу оказался сам исихастом, но и знал об афонских старцах – делателях Иисусовой молитвы и о всех «паламитских спорах» и принял сердцем учение о нетварном Божественном свете. Созерцая его, преподобный опытно, духом (не только умом), а лучше сказать – всем своим существом приобщился Христу, а через Него – Самой Троице, Единосущной и Нераздельной. Её благодатью он был как бы пронизан всецело. Он «носил» Троицу в сердце. От избытка же сердца глаголют уста, и он говорил, что созидает храм Живоначальной Троице, чтобы «постоянным взиранием на Неё побеждался страх ненавистной розни мiра сего». Что же тогда выходило? Троица есть Единый Бог в Трёх Своих Ипостасях (Личностях) – Отца, Сына и Святаго Духа. Не три «бога», но Едино Божество, Одна Сущность, Одна Природа при Трёх свободно–разумных Божественных Личностях (лицах). Они всегда пребывают в совершенном согласии, хотя каждая Личность совершенно свободна. Основою такого согласия служит любовь. Основой любви служит единство природы. «По образу» Своему и «по подобию» Бог сотворил человека так, что имея одну природу, люди разнятся в личностях (лицах). Адам–Ева–сын, затем для всех: муж– жена–ребенок – вот живой «треугольник» в основе всего человечества и размноженья его, по устройству сообразный Троице. Грех помрачил человека; в частности, он перестал видеть живое единство свое с остальными людьми. В этом причина раздоров, распрей, усобиц и войн – «ненавистной розни мiра сего». Чтобы её превозмочь, нужно устроить жизнь во образ жизни и отношений Лиц Святой Троицы. На таком основании покоится жизнь монастырская, по общежительным уставам устроенная.

Жизнь монашеского братства, если она и вправду любовью проникнута, дает пример устроению жизни всей земной церковной Общины – народу, а значит, и его государству, Земле! Вот что восприняла Великороссия от преподобного Сергия, его подвига и почитания Троицы! У русских людей как бы открылись духовные очи. Они увидели, как и во образ чего можно и нужно устроить Православную русскую жизнь. Православное Русское Царство!

Эта вспышка Троического света на Русской Земле времён преподобного Сергия была такой яркой и сильной, что отсвет её, пусть и слабый, светит ещё и теперь! А тогда эта вспышка озарила всю русскую жизнь, и она расцвела пресветло и принесла изумительные плоды. Понято было, что единство Божественной Природы – основа соборности в управлении и решении дел, Троичность Лиц основа свободы, должная мера которой должна быть у всех и у вся, так что чтиться должна каждая «малая ипостась» – человек! Извечный «проклятый вопрос»,– как сочетать потребность и жизнь государства, народа с потребностью личности, или малой волости, здесь находил совершенное разрешение. Не теряя себя и свободы, все единятся в любви, источник имеющей в Боге, ибо «Бог есть любовь» (I Ин. 4; 8, 16). Прекрасный лаконичный образ, воплотивший в себе, кажется, всё, что давал опыт созерцания Святой Троицы преподобным Сергием, создал постриженник Троицкой обители инок-иконописец преподобный Андрей Рублёв, написав по совету преподобного Никона, ученика и преемника Сергия, в память «чудного старца», Игумена Русской Земли, икону Живоначальной Троицы. Она тоже теперь в музее (в той же Третьяковке, что и икона Владимирская). Через Крым (Кафу, что теперь – Феодосия), где была большая колония русских, через Новгород, из Византии, где в Царьграде также во множестве жили русские ремесленники и купцы, а также из расцветавшей тогда Сербии, на Русь пошли благие влияния православного искусства, учёности, книжности, ремесла. В 1338 г. из Кафы в Новгород приезжает художник Исайя Грек и расписывает Входоиерусалимскую церковь. Чуть позже греки и русские здесь делают росписи иных храмов. В 1370 г. через Новгород попадает на Русь знаменитый учитель Андрея Рублёва иконописец Феофан Грек. Русские, учась, в то же время преображают достижения греков и сербов по-своему (храм Успения на Волотовом Поле). В Новгороде во второй половине XIV в. создаются фрески в церквях Феодора Стратилата на Торгу, Спаса Преображения, Спаса на Ковалёве. В Москве Феофан Грек и Андрей Рублёв расписывают Благовещенский и Архангельский соборы Кремля, церковь Рождества Богородицы, пишут ряд знаменитых икон, часть которых доходит до наших дней. На Руси создаются новые монастыри, храмы, школы, библиотеки (например, в Москве, Новгороде, Ростове). Строятся крепости и города. В строительном деле особенно славятся псковичи. За наукой иные русские едут в Царьград (Афанасий Ростовец). Через Новгород едет в Москву сербский ученый агиограф Пахомий Логофет. Он составляет потом заново и житие преподобного Сергия, сперва написанное Троицким Иноком Епифанием, прозванным Премудрым. Преподобный Сергий, Игумен нашей Земли, в тихом безмолвии отошел ко Господу 25 сентября 1392 г. Свет, через него просиявший в Великороссии, не угас, продолжая светить всем важнейшим русским делам. В то далекое время в недрах народа родилось и новое имя Земли – Святая Русь! Ни один христианский народ не имеет такого названья. Можно ли представить себе выражения: «святая Франция», или «святая Германия», или «святая Польша»? А в приложении к Руси это легко представимо. Почему это так? Почему Русь – Святая? Не потому, конечно, что здесь все поголовно – святые. Русь – Святая потому, что в ней очень много святых, потому, что общепризнанным устремленьем народа, тем, к чему все в меру сил, должны постараться стремиться, была православная святость, особенно ярко явленная в святых Святителях, благоверных князьях и в монахах, таких, как, прежде всего, преподобный Сергий Радонежский. Русь – Святая потому, что стремится к Горнему Миру, а земную жизнь хочет устроить во образ небесной (что во многом ей удаётся). Непривязанная к «зде пребывающему граду», но взыскующая Града Небесного «Иерусалима нового» из глубокой, безкорыстной и чистой любви ко Христу, Русь получает обильные токи и знамения Божией благодати, особенно – милостей Матери Божией и безсчётное множество Её икон становятся в Русской Земле чудотворными. Вот ещё и поэтому Русь – Святая и поэтому она также – Дом Пресвятой Богородицы. Русь – Святая потому, что живя в этом мiре, во зле лежащем, водится Духом Святым, а не духом мiра сего.

Недремлющий диавол старается в ту же эпоху посеять на Русской Земле плевелы. В 1375 г. в вольных (иной раз – не в меру!) Пскове и Новгороде возникает ересь стригольников, отрицающих церковь, священство. Но с нею справляются бодро и большого вреда она не приносит. Почти безпрерывной чредой в XIV в. следуют сильные глады, моры (чума), набеги татар, уносящие десятки и сотни тысяч жизней. Но покаянием, смирением и молитвой Русь идёт к расцвету и к созданью московского Царства.

Глава 6. Создание Московского Царства. Великая Русь. Великороссия

В годы правления Великого Князя Василия I Дмитриевича (1389–1425) в Московском княжестве совсем утверждается новый порядок наследия Трона – от отца к сыну. В этом духе было составлено завещание Василия I. При нём попущением Божиим пришло испытание Русской Земле. Один из величайших полководцев истории Тимур (Тамерлан), свергнув в Орде Тохтамыша, пошёл в 1395 г. на Русь с целью покарать князя Василия за дружбу его с Тохтамышем (а таковая была). Тамерлан не знал поражений. Русские знали об этом. Москва приготовилась к осаде. Князь Василий, собрав, сколько мог, войска, мужественно стал на Оке, готовясь встретить Тимура. Но русские люди, уже наученные не только словом, но опытом жизни, знали, что сила человеческая не может спасти без содействия Божией силы. Митрополит Киприан предложил привести из Владимира Святую икону Матери Божией в Москву. Привезли, и слёзно и крепко молились пред нею все, – от князя до простеца. Тамерлан дошел до Ельца и, взяв его, заночевал. Ночью ему явилось во сне страшное видение: огнезрачная Жена грозно ему приказала не двигаться дальше и дала повеление неким небесным воинам, кои в несметном множестве бросились на Тамерлана с оружием. В страхе проснулся не знавший в сражениях страха великий завоеватель. Спросил у своих мудрецов о значении сна. Те ему рассказали, что Жена – это Матерь русского Бога – Христа. Повинуясь не человеческой, – Божией силе, Тамерлан повернул обратно, не пойдя на Москву.

Эту проверку веры Русь выдержала достойно! Владимирская икона Богородицы с тех пор стала пребывать в Москве, в Успенском соборе Кремля, как защитница всего государства. Шли годы. Как бы забывшись, или нечто о себе возомнив, князь Василий отказался давать дань Орде. Тогда ж 1408 г. внезапным, нежданным набегом под Москвой оказался с большими войсками хан Едигей. Князь Василий бежал на север. Москва дала Едигею «окуп» (откуп) и он удалился, но прежде сильно пожёг и пограбил Русскую Землю.

Трудно складывались тогда отношения наши с Литвой. Князь литовский Витовт, несмотря на унию с Польшей, продолжал считать себя князем Литовско-Русским, имевшим право участвовать в русских делах и собирать русские земли так же, как и Москва. С последней он поэтому то враждовал, то мирился и даже роднился. Так, свою дочь Софию князь Витовт выдал замуж за князя Василия I. От этого брака родился князь Василий Васильевич II, потом ослеплённый своим двоюродным братом и поэтому прозванный Тёмным. Несмотря на родство, Витовт воевал с Василием І-м. Наконец, согласились на том, что граница Литовских владений пройдёт по р. Угре. А Василий отдал на попеченье Витовта его внука, своего сына, малолетнего Василия Тёмного. После смерти Василия Дмитриевича и Витовта, брат Василия I Юрий Дмитриевич, княживший в Галиче под Костромой, а затем и его сыновья Василий Косой и Димитрий Шемяка стали бороться за великое княжение, за Москву вопреки новому порядку наследия, но исповедуя старый. В этой тяжелой, жестокой борьбе князья-родичи доходили до крайностей. Борьба продолжалась около 20 лет. Однажды к повзрослевшему уже Василию ІІ-му в плен попал сын Юрия Василий Косой. Василий Васильевич приказал его ослепить. Но потом за это в 1445 г. сам был ослеплён Димитрием Шемякою.

Москва много раз переходила из рук в руки, пока в 1450 г. не утвердился окончательно законный князь Василий теперь уже–Тёмный (слепой). В связи с усобицей в Великой России татары не раз безпокоили русские земли, брали тяжёлые «откупы». Тогда началось распадение Золотой Орды. Возникли Казанское ханство, Крымское.

Но в те же времена пришлось испытать Православной Руси ещё и верность свою Православию. В 1439 году на Флорентийском соборе была подписана уния между Православными греческими Церквями и Римско-католической церковью. Вызвано это было сильным натиском турок на Византию. Греки недотерпели! Боясь, как бы сильные турки не захватили в Греции всё, греки пошли в ловушку, расставленную для них католическим Западом, всегда желавшим подчинить православных Римскому папе. Император и папа предложили защитить греков от турок при условии, что греки согласятся принять католические догматы веры и главенство Римского папы, сохраняя лишь свои восточные обряды и чины Богослужения. Почти все Православные Восточные Епископы, кроме Святого Марка Ефесского – исповедника, согласились. Папа, однако, сказал: «Без подписи Марка Ефесского можно считать, что мы ничего не достигли!» В то самое время, когда в Греции готовились к Флорентейскому собору, явилась нужда поставлять для Руси Митрополита на место почившего в 1431 г. Фотия. Князь Василий ІІ-й пожелал иметь Главою Русской Церкви епископа Рязанского и муромского Иону, русского, своего. С 1433 г. Иона называется «нареченным на Святейшую Митрополию Русскую». Но в Царьграде решили иначе и прислали Митрополитом Исидора грека, очень склонного к унии с Римом. Приехав в Москву, Исидор тотчас стал готовиться к путешествию во Флоренцию и скоро уехал туда. Обласканный папою, он вернулся в 1441 г. на Русь. Но, узнав, что Исидор принял унию с Римом, русские по указу Василия Васильевича арестовали его и посадили под стражу. Исидору удалось бежать через Литву в Италию. А русские начали думать, что теперь делать? Они понимали, в каком положении оказалось Греческое царство. Подобное, как мы уже знаем, было и на Руси при нашествии татарской Орды. Тогда Рим тоже предлагал русским князьям принять главенство папы взамен «крестового похода» европейских государей против татар. В эту ловушку попался князь Даниил Галицкий и княжество его потом погибло. Литовские князья, согласившись на унию с Римом, также попали под власть католической Польши. В тяжелейших условиях Великий Князь Александр Ярославич Невский отказался принять помощь Запада, а точнее – лживые обещания помощи, при условии подчинения Папе и, сохранив Православие, Русь сама сохранилась! В Православной Византии большинство народа было против «латынския ереси», как называют это наши летописцы. Но Константинопольский Патриарх и император колебались, Иоанн Палеолог и Патриарх Иосиф в 1439 г. лично будучи на Флорентийском соборе, унию приняли. Но Рим и Запад в целом, как всегда, обманули. Против турок никакой помощи от них Византия не получила. Преемник Иоанна, император Константин XII Палеолог поначалу стал за Православие, против унии с Римом. И Василий Васильевич писал к нему особую грамоту, где заверял в дружбе и в почитании Вселенского Патриарха, прося прощения за то, что Митрополитом Московским поставлен был русский – Иона, не сумевший приехать в Царьград для своего утверждения только по причине военных опасностей. Но грамота эта послана не была. В 1452 г. Константин согласился на унию, обманутый теми же лживыми обещаниями помощи со стороны Запада, так как империя его к тому времени состояла уже из одного Константинополя с небольшою округой; вся Византия была под владычеством турок Османов. Важно заметить, что и в этой тягчайшей беде народ Византии и большинство духовенства были против унии с Римом. Но император и значительная часть «ведущего слоя» не устояли в верности Богу, понадеялись более на силу человеческую, чем на силу Христову (вот, в чём смысл таких испытаний!). И в итоге прискорбный и грозный конец: 29 мая 1453 г. Константинополь после длительной осады был взят турками; царь Константин пал храброй смертью в сражении.

И сегодня нельзя без волненья читать летописную повесть о паденьи Царьграда! Много дней граждане, как один человек, не жалея себя, отражали атаки громадного войска султана. Множество греков явили здесь образцы дивного мужества, стойкости и смекалки. В ночь с 26 на 27 мая «бысть знамение страшно во граде». В окнах куполов великого храма Святой Софии-Премудрости Божией явился яркий свет, вышедший затем наружу и охвативший все купола. Затем он собрался над ними воедино и стал подниматься на небо. Небо отверзлось, приняло в себя свет, изошедший их храма, и вновь затворилось. Это видели все. И правильно поняли. Патриарх Анастасий, на утро явившись к царю Константину, сказал ему так: «Свет (сей) неизреченный отшед от нас, сие убо назнаменует, яко милость Божия и щедроты Его от града сего и от нас отходят, хощет бо Господь Бог предати град сей врагам нашим грех ради наших».

Пало великое и поистине всемiрного значения Православное Византийское Царство! Сделалось жертвой слабости веры его правителей. Святую Софию султан Магомет обратил в мечеть. Но позволил избрать Патриарха. Таковым был поставлен противник унии и поборник православия Геннадий Схоларий. Но для Греции было уже поздно! Она надолго, до XIX в. осталась под властью Османов. Меж тем в Великой России Собором русских епископов в 1448г. Митрополитом всея Руси был поставлен епископ Иона. Как мы видели, это было вызвано не гордым желанием прервать каноническую зависимость от Матери-Церкви Константинопольской, но вынужденно, по причине отступления Константинополя от Православия и затем – захвата его мусульманами – турками, которые, конечно же, стали бы использовать в своих целях поставление Митрополитов для Руси у себя в Истамбуле... Так, по нужде, и из верности Православию Русская Церковь стала автокефальной, то есть самостоятельной, независимой. Не все ревнители буквы канонов в России признали законность этого события, против были потом некоторые «заволжские старцы», но в целом Русь согласилась с необходимостью независимого бытия своей Православной Церкви. И это имело великие последствия и значение: самостоятельность Русской Церкви, вызванная её верностью Православию, стала духовным основанием Московского Царства, созидаемого, как преемник Православной Византийской Империи! Что же касается падения Византии, – как духовного (отступления от Православия), так и государственного, – то для Русской Земли это было не в радость, а в великое горе! Ибо от славной и Православной Греции русские приняли веру, питались (и ныне питаются) её богословием и опытом духовным, любили всегда и теперь любят её! И, как мы увидим потом, в самом расцвете могущества, Русь почитала за благо припадать к учёности греков. Но Промыслом Божиим честь и славу Рима Второго – Константинополя и всей Византии должна была воспринять Россия ...

Князь Василий II-й Тёмный сумел подчинить себе все центрально-русские земли-уделы, но так, что удельные князья оставались на своих отчинах, лишь признавая старшинство и главенство над собою Москвы. Василий Васильевич таким образом, именуясь и будучи Князем Великим, был в то же время и князем удельным, то есть правившим главным, господствующим уделом – Московским.

Всё стало меняться с приходом ко власти сына его, Великого Князя Ивана III Васильевича в 1462 г.. Сызмальства выросший в сложных бореньях отца, воспитанный им и матерью – смелой Софьей Витовтовной, Князь Иван III во избежание новых усобиц и к пользе Великой России покончил с уделами, «примыслив» к Москве полностью все княжества Северо-Восточной Руси: Ярославское, Ростовское, Тверское, половину Рязанского, Вятку и, наконец, в 1478 г. –раздираемый распрями и склонный к измене и переходу под Польшу Новгород. Оставались условно свободными только Псков и часть Рязанского княжества, но лишь потому, что всецело предали себя во всем Великому Князю. Одарённый Богом большим умом, дальновидностью и мудростью в управлении Иван III решился теперь на открытый выход из какого-либо подчиненья Орде. Впрочем единой Орды тогда уже не было. Хан Ахмат, как главный, брал по обычаю дань с Государей Московских. В 1476 г. он прислал послов с грамотой и басмой (изображением хана), требуя дани с Руси. В Кремле на глазах у всех Иван III ханскую грамоту разорвал, басму попрал ногами, а послов Ахмата велел казнить, оставив лишь одного для отправки обратно в Орду и сказав ему: «Объяви хану: что случилось с его басмою и послами, то будет и с ним, если не оставит меня в покое». На такой дерзновенный поступок, как полагают, особенно подвигала Великого Князя его вторая жена София Фоминична Палеолог, гречанка, с коей связан большой поворот в жизни древней нашей Отчизны. Софья была родною племянницей погибшего в битве в Константинополе последнего византийского императора Константина XII (или, по другому счислению – ХI-го) Палеолога, то есть единокровной императорскому дому. Она воспитывалась в Риме, и папа Римский очень надеялся с её помощью («не мытьём, так катаньем») подчинить себе Православную Русь. Он при отъезде в Московию придал её посольству своего кардинала Антония, который повсюду старался показать своё католичество и представить Софию как верную униатку. Но ошибся и он и сам Римский папа. София в душе всегда была православной. А придя на Русскую Землю, явила это открыто. Кардинала Антония с серебряным «крыжем» (крестом) латинским, отправили восвояси ни с чем. София же привезла с собою многие святыни Православной Византии и регалии византийских царей, в частности, герб – Двуглавый Орёл. Овдовевши пред тем, Князь Великий Иван III Васильевич в 1472 г. женился на Софье Палеолог, сочетавшись не только лично с византийской царевной, но сочетая Московскую Русь с Византией так, что после паденья последней всё значенье её как бы переходило к Москве! Поэтому он совершенно сознательно соединил два герба, – византийский и русский. Русским Московским гербом был образ Победоносца Георгия на коне, пронзающего копнем змия – дракона. Теперь гербом русским стал Двуглавый Орёл с этим образом Георгия в центре, как бы в груди. Софья Фоминична Палеолог оказалась не только верной женой и верующим человеком. Она стала подлинным помощником нашему Князю Ивану, советуя ему во всех важнейших делах. И хотя современные историки по-разному смотрят на это влияние, вне сомнений остаётся лишь то, что великое дело утверждения и обоснования Православного Самодержавного Царства в России в значительной мере обязано именно ей (и да будет хвала ей и в Царстве Небесном!). О влияниях в жизни искусства, строительства и ремёсел, а также – в жизни Двора мы скажем чуть позже. А пока о деяниях внешних.

Князь Иван в совете с Землёй, то есть, в частности и с боярами, каковыми во множестве стали бывшие удельные князья, а также с мудрой женой Софией, стал править самодержавно. Тому в первую голову содействовала Церковь, призывая всех князей местных покориться Московскому. Первым помощником в сем Князю Ивану был самостоятельный Русский Митрополит. Однако «совет» с Землёй для Ивана III не означал слепого подчинения мнению большинства, хотя бы в его же Государевой Думе! Он готов был выслушивать и выслушивал мнения всех. При этом очень любил, как тогда говорили, «встречу», то есть мнения, противоречащие его собственному, ибо правильно думал, что это всегда лишь содействует наиболее верному выбору. Но последнее слово Князь оставлял за собой.

Не хотел Князь Иван III семейных усобиц. А они чуть было не начались. Братья Великого Князя Андрей Большой Углицкий и Борис Волоцкий восстали против него и, собрав войска, двинулись в Тверские пределы, а затем – в Новгородские. Причиной явилось то, что Иван III как бы отверг древнее право «отхода» бояр на службу от одного князя к другому. Наказанный им за притеснение жителей боярин-князь Оболенский-Лыко, обидевшись, «отошёл» к Борису Волоцкому. Но Великий Князь приказал там его взять и в оковах привезти в Москву. Борис с возмущеньем писал брату Андрею: «Вот, как он с нами поступает: нельзя ужо никому отъехать к нам...». Дважды посылал Иван III послов своих к братьям с предложением мира, второй раз – с епископом Вассианом Ростовским. Тому удалось склонить их к переговорам. Но они отошли в Великие Луки к границам Литвы и стали просить короля Казимира о военной помощи. Войска им Казимир не дал, но тотчас сообщил об усобице хану Ахмату. Злорадствуя о мнимом ослаблении Москвы, хан Ахмат взял всех воинов Золотой Орды, оставив в ней лишь стариков, женщин и детей и быстрым броском оказался на Русской Земле. Князь Иван III дал знать своему союзнику Крымскому хану Менгли Гирею и тот напал на Литву. А Великий Князь в то же время отправил отряды воеводы князя Василия Ноздреватого и Крымского царевича Нордоулата Волгой в Золотую Орду, оставшуюся без воинов. Об этом манёвре знали немногие. Одновременно войска были выставлены на Оку и затем на Угру, к которой двинулся Ахмат, увидев, что за Окой его ждут русские. Началось знаменитое «стояние» на р. Угре русских и ордынцев, вступивших в переговоры и не двигавшихся друг на друга. Москва между тем волновалась! Никто не мог понять, почему Князь Иван не решается дать битву татарам. Русские, как один человек, готовы были драться за Православную веру и Родину. Митрополит Геронтий и особенно пламенный епископ Вассиан требовали от Великого Князя сражения. Вассиан напоминал ему подвиги за христианство великих предков Ивана Васильевича, в частности – Димитрия Донского, и в лицо говорил: «Дай мне, старику, войска в руки и увидишь, уклоню ли я лицо свое пред татарами». С почтеньем к духовному сану Князь Иван смиренно выслушивал всё, но делал по-своему. Он не хотел напрасно лить драгоценную в глазах его русскую кровь, полагая, что дело можно выиграть иначе, то есть что хан Ахмат изрядно труслив и не решается на сражение, а когда узнает о нападении на беззащитную Орду отрядов Ноздреватого и Нордоулата, то вовсе сам побежит из пределов Руси. Но знал Князь Иван III и то, что никакой самый мудрый расчёт человеческий не исполнится без помощи Божией и потому усердно молился пред Владимирской иконой Богородицы об избавлении Русской Земли. О том же пред сей чудотворной иконой молились с особою силой и Митрополит и все москвичи. Тем временем Князь Иван III примирился с братьями и те тоже послали свои войска на Угру. И случилось так, как хотелось Великому Князю! С наступлением зимних холодов 1480 г., страдая в морозах и узнав об опасности в своей же земле, татары, объятые страхом, побежали прочь, не взяв на Руси ни полона, ни богатой добычи, без боя! После сего р. Угра стала называться «Поясом Богородицы», охраняющим Русскую Землю, а в память о бегстве Ахмата был установлен ещё один праздник Владимирской иконе – 23 июня. Вскоре же Ахмат был убит у себя дома ханом Ногайской Орды Иваком. Погибшему наследовал его сын Шиг-Ахмат. Но в 1502 г. по совету с Москвой союзник её тот же Крымский Менгли-Гирей разгромил Орду. Шиг-Ахмат бежал сперва в Турцию, потом в Польшу, где был заключен в темницу. Так и кончилось навсегда то, что было Золотою Ордою, так исчезла и самая тень возможного ига её над Русской Землей.

Князь Иван III сумел совсем подчинить себе Казанское ханство, так что всеми делами там заправлял московский боярин, хотя ханами были свои, татары, но смещаемые и поставляемые Москвой. А Москва смещала не только в случае измены, но и за злоупотребления властью, когда ханы начинали обирать сверх меры и притеснять свой татарский народ. Невероятно, но Иван Васильевич III, сам сознавая себя отцом для русских людей, полагал, что так же должен вести себя в отношении подданных любой правитель, в том числе и татарский. Иными словами, имея власть над казанским ханством, Государь Московский искренне заботился о благополучии татарского народа!

Так же относилась при нём Русь и к иным народам. В те времена завершилось освоение Пермской земли. Воеводы Москвы перешли через Каменный Пояс Урала до Иртыша и Оби и покорили Великому Князю множество местных Сибирских князьков. Тем паче к людям Руси Православной любовь Государя была глубокой и сильной. Тем же отвечал ему и народ. При Иване III Русь Московская достигла необычайного процветания. К примеру, на рынках столицы отборная говядина продавалась уже не на вес, а просто «на глаз», зимой же в Москву привозили так много мороженых туш свиных и говяжьих, что продавались они за безценок, чему очень дивились тогда иностранцы.

Однако главным своим попечением Князь Иван III считал вовсе не это, то есть не изобилие благ земных. Он, как и Русь, верил и опытом знал, что «все сие прилагается», если «прежде всего искать Царствия Божия и правды Его». И это стремление Руси и её Государя очень ярко тогда проявилось в религиозной войне с Литвой. Это была первая в истории Руси большая война, начатая самой Русью исключительно из-а дела о Православной вере. Великий князь Литовский Александр, желая избежать потери части своих русских владений, посватался к дочери Великого Князя Ивана Елене. После многих переговоров Елену выдали замуж за Александра при таких условиях: Александр не будет её принуждать к латинству, построит .для неё домовую православную церковь, будет именовать в документах Князя Ивана Государем Московским «и всея Руси». Елене был дан отцовский и церковный «наказ» стоять в Православии твёрдо, если придется, то и до крови и мученической смерти. Все три условия были вскоре нарушены, Более того, подстрекаемый Римским папой и его епископами Александр начал не только свою жену Елену усиленно призывать в католичество, но и насаждать таковое на тех русских землях, которые входили во владенья Литвы и притеснять Православие, так как папа (печально знаменитый Александр Борджиа) обещал причислить литовского князя к лику святых, если он обратит православных в латинство. Видя наступление на веру, в Литве возмутились и простые русские люди и князья и вслед за некоторыми до того отошедшими к Москве стали переходить вместе с землями к Великому Князю Ивану III. Так перешли князья Вельский, Мосальские, Хотетовские, Рыльский (внук Шемяки), Можайский и другие с многими боярами. Литва потеряла Можайск, Новгород Северский, Рыльск, Курск, Чернигов, Стародуб, Любеч, Гомель ... Спохватившись, Александр послал посольство в Москву, где впервые назвал Великого Князя Московским и всея Руси, и заверял, что в Литве нет гонений за веру, предлагал ряд условий мирных отношений. Князь Иван отвечал: «Поздно брат и зять мой исполняет условия, именует меня, наконец, Государем всея России; но дочь моя ещё не имеет придворной церкви и слышит хулу на свою веру,... Что делается в Литве? Строят Латинские божницы в городах русских; отнимают жён от мужей, детей у родителей и силою крестят в закон римский. То ли называется не гнать за веру? И могу ли видеть равнодушно утесняемое Православие! Одним словом, я ни в чём не преступил условий мира, а зять мой не исполняет их». Затем тотчас Иван III написал «складную» грамоту, где складывал с себя крестное целование и объявлял Литве войну за принуждение дочери Елены и всех русских в Литве к католичеству, «Хочу стоять за христианство, сколько мне Бог поможет» – заканчивал грамоту наш Государь. Нужно заметить, что и тогда и потом, до начала XVIII в. римско-католическая вера на Руси не называлась и не считалась христианской. Христианством называли только Православие. Так началась война. 14 июля 1500 г, в первом большом сражении (примерно по 80 000 с каждой стороны) русские страшно разбили литовцев, положив более 8.000 человек. Александр втянул в войну Ливонский немецкий Орден, но в 1502 г. он потерпел сильное поражение от смешанного русско-татарского войска. «Не саблями светлыми секли их», – говорит летописец, – но били их москвичи и татары, аки свиней, шестоперами». Александр между тем стал и королём Польши, заручился поддержкой королей Венгрии и Чехии, но ничто не спасло его. Он терпел одно поражение за другим и в 1503 г. запросил мира, приняв все условия Государя Московского. По этому миру к державе Великороссийской отходили 19 городов, 70 волостей, 22 городища. Вернулись Руси Чернигов, Путивль, Новгород Северский, Гомель, Трубчевск, Брянск, Мценск, Дорогобуж, Торопец и другие. Немцев Ливонского Ордена также бивали. С ними война была не без смеха. Так, однажды рыцари перед сраженьем в буквальном смысле слова ... обкакались. На них, в том числе и на военачальника Вальтера фон Плеттенберга напал сильнейший понос, из-за чего войско ливонцев побежало скорее восвояси. В 1503 г. примирились и с ними, поставив в виде заслона г. Ивангород против Нарвы (во имя Государя Ивана III). Воевать приходилось со шведами, против них помогал датский король. В землях финских доходили до самой Лапландии. Но главным стремлением Государя и всей тогдашней Руси являлось всегда возвращение исконных русских земель – Смоленска, Киева и других, которые Иван III называл своей «отчиной» и считал себя их Государем. Вот почему так противился титулу Государя Московского «и всея Руси» польско-литовский король и почему Иван III так крепко стоял за эти слова. Все понимали, что они означают желание Москвы собрать и те русские земли, что оказались тогда за Литвой и Польшей.

Так-то окрепла Москва! С ней стали считаться государи Европы. Однажды Ивану III даже предложили корону от рук императора Священной Римской Империи, но он отказался, сказав, что имеет власть по наследству от благородных царственных предков и не нуждается в том, чтобы кто-то его жаловал королевской короной. Будущий император – немец Максимилиан хотел было взять в жёны себе дочь Государя Московского. Но переговоры об этом не возымели успеха из-за требований Москвы сохранить жену императора в Православной вере. Ограничились тем, что немецкий король прислал возможной невесте шкатулку и попугая, а Иван III отправил ему, по его прошенью, одного белого кречета и двух красных. Сам Государь Иван III искал сыну Василию жену среди королевских семейств Европы. И мог бы найти, да узнав как следует тогдашнее их коварство, по совету Софии Палеолог, решил поступить по обычаю византийских царей, – устроил в 1504 г. впервые в России смотрины девиц, числом 1500 (!) из своих боярско-дворянских семей, и Василий выбрал себе Соломонию Сабурову, – девушку совсем не из родовитых бояр.

Именно в те времена, не сразу, а постепенно, Иван III начинает именоваться – Царём. Название «Царь» применялось к русским Великим Князьям давно. Так, и теперь можно прочесть надпись XI в. на столпе Св. Софии в Киеве о «кончине царя нашего Георгия» (Ярослава Мудрого). И затем летописцы не раз называют Великих Князей «царями». Но вначале Князь Иван III именует себя Государем, Великим Князем, Самодержцем всея Руси. Впервые в 1492 г. Митрополит Московский обратился к нему со словами: «Радуйся, преславный Царь Иван, Великий Князь всея Руси, Самодержец». В 1503 г. в грамоте послам ливонского Ордена сам Государь наш именует себя – «Иоанн, Божией милостью, Царь и Государь всея Руси и Великий Князь...», называя также Царём и сына Василия. В 1505 г. император Максимилиан именует его и Василия так же – «Царями». Так утверждается за Князем Московским это название – Царь. Так государство Московское становится царством!

Неправильно думать, что сие происходит по влиянию Софии Палеолог, будто бы стремившейся придать византийскую гордость и пышность Двору Московского Князя и ему самому. Происходило всё по мере естественного роста могущества Московской Руси, без влияния Софии. И вот почему. От первого брака у Государя Ивана III был старший сын Иван Молодой. Он женился на дочери господаря Молдавии Елене и от них родился Димитрий, внук Ивана III. От второго же брака с Софией Палеолог родился в 1472 г. второй сын Государя – Василий III Иванович. Но в 1490 г. Иван Молодой – Наследник Престола скончался. Обычаи тогдашней Руси допускали два пути, – быть наследником вместо умершего второму (оказавшемуся старшим) сыну Василию, или сыну умершего сына, то есть внуку, Димитрию. Часть бояр стала за невестку Великого Князя Елену и сына её Димитрия, а другая часть – за Василия. Елена тогда стала уже еретичкой (жидовствующей), о чём Иван III не знал. С помощью хитрейших, злокозненных еретиков, очевидно, не без применения чародейства и магии, ей удалось сильно влиять на Государя Ивана. Видя это, противники Елены и еретиков устроили заговор, который был обнаружен. Виновных казнили, Софию Палеолог и сына Василия Государь от себя отдалил, а приблизил Елену с Димитрием. Последнего в 1492 г. и провозгласили Наследником, возложив на него торжественно Мономахову шапку и бармы, то есть венчали на Царство. Но Господь всемогущий, видя искренность Государя Ивана III, разрушил обманы и козни. В 1499 г. была раскрыта крамола бояр, державших сторону Елены, в связи с обнаружением её еретичества. Тогда Иван III вновь приблизил жену Софию и сына Василия. Внук Дмитрий и матерь его Елена были отправлены в заточение и не велено было впредь поминать их на церковных прошениях. Сын же Василий в 1502 г. провозглашён был торжественно Наследником, Великим Князем и, как мы видели, даже – Царём. Так что и этот казалось бы мiрской вопрос, – о престолонаследии, оказался тесно связан с вопросом о вере и верности Богу и правде Его (но совсем не с гордым принятием «византийских традиций» Иваном III, пожелавшим якобы иметь преемником сына Софии – гречанки, как пишут иные историки в кабинетных своих измышлениях).

Прежде, чем мы поведаем о борьбе на Руси с ересью жидовствующих, нужно сказать о том, как отнеслись к укреплению и росту могущества нашей Отчизны иноземцы. Ещё до начала войны с Польшею и Орденом командор Кёнигсбергский писал магистру ливонцев: «Государь Русский вместе со своим внуком управляет один всеми землями, а сыновей своих не допускает до правления, не даёт им уделов, это для магистра Ливонского и для Ордена очень вредно: они не могут устоять перед такой силой, сосредоточенной в одних руках». С этих-то пор постоянным стремлением Запада становится расчлененье Руси. Достичь этого кажется проще мечом, но когда меч безсилен, пускаются в ход обманы, коварство, и средства духовного разделения. Так, сначала Римский папа Александр VI Борджиа (и, вторя ему, короли Венгрии и Чехии) стараются внушить Государю Ивану III, что его воина с Литвою за исконно русские земли мешает объединению государей Европы против неверных турок и потому ради христианского единства перед лицом общего врага, нужно Москве отказаться от собирания русских земель ... Приём, как мы знаем, не новый! Коварство католиков Иван III разоблачает и отвергает. Однако до времени он не знает о том, что к нему во владенья уже внедрена большая духовная порча.

В 1470 г. из Киева через Литву в Новгород попадает бродячий раввин Схария, каббалист и колдун. Подобных странствующих раввинов, учивших медицине, астрологии, магии, иным оккультным наукам с целью особо старательных учеников совсем отвратить от Христа, в тогдашней Европе было немало (можно назвать знаменитого Маймонида). Одним из таких был и Схария. Задачу свою он видел в том, чтобы насадить тайное исповедание иудаизма внутри Православной Российской Церкви. В любознательном Новгороде ему удалось привлечь двух попов – Дионисия и Алексия, через любовь к тайнознаниям ставших скоро сознательными предателями христианства и сторонниками иудаизма («жидовства») до такой степени, что они пожелали обрезаться. Хитрый Схария, однако, от этого их удержал, ибо обрезание стало бы явной уликой. Но вызвал в поддержку себе из Литвы ещё двух жидов – Шмойлу Скрявого и Моисея Хапуша. Все вместе они развернули большую работу. Русских людей соблазняли сперва только мнимой «учёностью», знанием законов движения планет, определения по ним судьбы человеческой, недосказанными сведениями о возможных «чудесах» врачеванья и магии (знахарства) с помощью тайных наук. И лишь тем, кто особо стремился всё глубже и глубже, не желая помнить уже ни о чём, кроме новых «наук», внушалось, что для полного в них успеха нужно отречься от Христа и принять иудейскую веру. При этом внушалось ещё, что ни при каких обстоятельствах, не должны таковые открывать свою перемену веры, но, напротив, стараться во всём показывать особое «Православное благочестие», где нужно ругая ереси и еретиков, «проповедуя» слово Божие, усердно постясь и молясь (на людях, внешне). В своём же кругу, среди «посвящённых» эти несчастные должны были всячески хулить Христа, Его Пречистую Матерь, истину Воскресения Господа, святые иконы, образы Креста и т.д. Более того, чем страшнее кому удалось похулить всё такое, тем лучше должно было получаться у него колдовство. Так священник Дионисий потом в Успенском соборе Кремля за престолом плясал и так глумился над Крестом, что об этом и говорить невозможно. Многих жидам удалось соблазнить. У народа, как и у человека есть в душе своя преисподняя, которая, если её не удерживать, по временам выходит как бы наружу отдельными своими стихиями. Одной из стихий преисподней русской души искони было стремленье к языческим гаданиям, ворожбе, ведению (отсюда и – ведьмы) и магическим знаниям (отсюда – знахарство). Ещё с XIV в., а затем и в ХV-м на Руси тайно ходили в переводах с европейских языков «отреченные» (то есть проклятые церковью) или «глубинные» («голубиные») книги: «Аристотелевы врата, или Тайныя Тайных», «Рафли», «Шестокрыл» и другие. Но они с жидовством не связывались. А теперь вот связались именно с ним! Видя успех предприятия, Схария с жидами-сообщниками скрылся. А «свои» пошли действовать сами. Обманувшись мнимым «благочестием» и «учёностью» Дионисия и Алексия сам Иван III взял их в Москву, одного – в Успенский, другого – в Архангельский соборы Кремля. Еретичеством заразился учёный дьяк Фёдор Курицын, особо близкий к Царю и ведавший всеми иностранными делами, а также ряд бояр и невестка Царя – Елена. За 17 лет секта пустила корни в Новгороде, Москве и некоторых иных городах. Еретиком сделался Симоновский архимандрит Зосима, ставший затем Митрополитом всея Руси!.. Но в 1487 г. ересь случайно была открыта в Новгороде и против неё восстал архиепископ Новгородский Геннадий, в прошлом архимандрит Чудова монастыря. Государь не противился дознанию о ереси. Но расследовать всё до конца было невероятно трудно, так как Ф. Курицын постоянно представлял Ивану ІІІ дело так, что те, кто увлекается астрологией, математикой, медициной – отнюдь не еретики, а просто люди, стремящиеся к учёности и что речь идёт о невинном желании угадывать судьбы людей по движению звёзд (астрология). Вскоре в помощь Геннадию Бог воздвиг одного из великих святых – преподобного Иосифа Волоцкого. Он являлся учеником и постриженником знаменитого преподобного Пафнутия Боровского, чудотворца и прозорливца. Игумен Волоколамского монастыря и его основатель Иосиф быстро понял суть секты жидовствующих и ополчился против неё. Он написал 16 писем, разоблачающих ересь, получивших общее название «Просветитель». Первый церковный Собор 1490 г. осудил новгородских еретиков, при этом Митрополит Зосима, сам еретик, вынужден был обличить своих собратий, но это, как мы видим, было вполне в рамках их правил.

Борьба продолжалась. В 1492 г. исполнилось 7000 лет от сотворения мiра, когда по древним повериям (не по Священному Писанию и не по ученью святых отцов) должно было быть Второе Пришествие Христово. Оно не случилось и это дало новый повод еретикам глумиться над Православием. Иосиф прямо призвал народ и Великого Князя отречься от законно избранного главы Церкви Митрополита Зосимы, как от «скверного отступника». Зосима, чуя опасность, добровольно сошёл с Престола, уйдя в монастырь. Вместо него Митрополитом стал Симон, вполне православный. В 1497 г. умер Ф. Курицын и с ним жидовствующие потеряли большую поддержку. Скоро, в 1499 г. Государь Иван III понял свои ошибки относительно еретиков. Однажды, призвав к себе игумена Иосифа, Царь говорил ему: «Прости меня, отче. Я знал про новгородских еретиков, но думал, что главным занятием их была астрология». Иосиф смутился: «Мне ли тебя прощать?». «Нет, отче, пожалуй, прости меня!» – настоял Государь. Иосиф ответил, что если Царь нынешних еретиков покарает, то и за прежних Бог его простит. В 1503 и 1504 гг. состоялись два церковных Собора. На последнем ересь была полностью раскрыта и осуждена. Наиболее видных жидовствующих казнили (сожгли), остальных отправили, кого – в тюрьмы, кого – в монастыри на покаяние. Однако полное искоренение духовного этого зла потребовало ещё немало времени. Широких народных слоев ересь сия не коснулась, но она привнесла в образованные слои, в какую-то часть русской Души странное свойство двойничества, оборотничества, когда под прикрытием и видом благочестия «позволяется» творить безобразное богохульство.

На Соборе 1503 г. возник интересный спор между двумя святыми людьми, – Иосифом Волоцким и Нилом Сорским, учителем «скитского жития» белозёрских заволжских старцев, подвижником поста и молитвы, тоже известным писателем. Последний оказался против того, чтобы монастыри владели землями и крестьянами, то есть против того, чтобы кто-то трудился на нужды монахов, кроме них самих, и вообще против больших церковных имений (богатств). Казалось, с точки зрения отвлечённых понятий о монашеском благочестии, что он прав. Источником опыта преп. Нила был Православный Восток, в частности – Афон. Источником опыта своего преп. Иосиф сделал Русскую Землю, монастырь преподобного Сергия Радонежского и обители его учеников. Исходя из условий хозяйственной жизни тогдашней Русской Земли, по Иосифу, земельные владения и богатства Церкви (монастырей) были нужны как для того, чтобы оказывать благодеяния людям, особенно во время голода, повальных болезней и войн, так и для того, чтобы обезпечить должную самостоятельность и свободу Церкви в рамках государства. Преподобный Иосиф смотрел глубже и шире, и слово его победило. Но с тех пор сторонников церковных «стяжаний» (богатств) стали называть «осифлянами», а сторонников Нила Сорского – «нестяжателями», вкладывая в эти понятия смысл, далеко не всегда подходящий тому, что имели в виду два этих подлинных брата по духу.

Иван III Васильевич, как уже говорилось, упразднил уделы в том отношении, что они перестали быть вотчинами князей, владевших ими наследственно и по всей своей воле. Но земли по-прежнему давались на прокормление тем, кто служил Государю. На земли теперь помещали не только родовитых князей и бояр, но и служилых помельче, часто без права передачи по наследству, в основном – военных. Считалось, что те, кто владеет землёю, или помещён на неё (помещик) и обязаны её защищать! В связи с переходом князей из-под Литвы к Москве в московском боярстве появились Гедиминовичи, Рюриковичи и связанные с ними родством отпрыски очень знатных семейств. Сие разделило боярство на тех, кто им всецело обязан был Государю, за службу, и тех, кто по праву высокого происхождения обладал им. Первых особо поддерживала мудрая София Палеолог, желавшая в полном согласии с мужем того, чтобы Государь Великой Руси был поистине Самодержцем, Иван III издал новый Судебник (1497 г.), где было расширено применение смертной казни, введены пытки, как норма права, давно уж и так бывшая, но сохранялся от «Русской Правды» Ярослава Мудрого и судебный поединок, в особенно запутанных и спорных случаях. Крестьяне, как и раньше, оставались безусловно лично свободными людьми. Право их перехода (отхода) от одного господина к другому ограничивалось неделей до и неделей после Юрьева дня, в случае уплаты долгов бывшему господину. За немилостивое или несправедливое обращение с крестьянами власть имущие строго наказывались. Всех своих подданных, не только высоких и знатных, но и крестьян Иван III называл всегда «своими детьми» (но никак не холопами!).

При Государе Иване III казней было немного. Но были. Иной раз суровые (отрубление головы, сожжение в железной клетке, отрезание языка, публичная порка невзирая на лица), – иногда даже очень знатных людей. Однако казни эти всегда совершались после дознания, за действительные вины, чаще всего – за измену, шпионаж, или ересь. Не терпели предателей, даже тех, кто Московскому Государю оказывал услуги, изменяя своим господам. Зная его справедливость с Государем Московским заодно духовно была вся Земля, которую можно с этих времен называть уже – Царством.

Мало кто знает и помнит теперь о том, что великое княжение Ивана III началось со ... спасения Гроба Господня и храма над ним! Султан после частичного разрушения храма сего в Иерусалиме в землетрясении, повелел было снести его и поставить на место этом мечеть. Патриарх Иерусалимский Иоаким умолил его не делать этого, но султан потребовал пять с половиной тысяч итальянских золотых (по тем временам баснословные деньги!). Взять их было негде, кроме как, может быть, на Руси. И Русь, в лице Митрополита Феодосия и молодого тогда Великого Князя Ивана III, собрала нужную сумму и храм Воскресенья Христова (Гроба Господня) оказался спасен!

Спас за это Господь и всю Русскую Землю! И не только спас, но и благословил особым богатством, процветанием и красотой!

При Иване III бурно пошло строительство новой Москвы. Из деревянной она становилась каменной, а в Кремле – белокаменной. Прежде всего, конечно, попеченьем Великого Князя решено было построить заново пострадавший в пожаре Успенский собор – Дом Пресвятой Богородицы. В 1471 г. строить стали его два русских мастера Иван Кривцов и Мышкин. При этом при разборке старого здания открылись нетленные чудотворные мощи Святителей митрополитов Петра и Ионы, что привело всю Москву в сильнейшее волнение и вызвало огромный духовный подъём. Но возведенный до сводов в 1474 г. новый собор неожиданно рухнул ... Стали просить псковичей, как и прежде искусных в строительстве. Но те отказались, убоявшись великости, святости дела. Тогда послали в Венецию за итальянским строителем, ибо там, в Италии в те времена был великий расцвет искусств и ремёсел, вызванных в значительном мере приходом туда в несметном количестве греков, бежавших от турок после падения Византии. В 1485 г. посол Великого Князя привёз на Москву Родольфо Фиораванти дель Альберти. Он был настолько искусен в строительном деле, в литье пушек, стрельбе из них и в других науках, что ещё у себя на родине получил прозвание «Аристотель» в честь знаменитого древнего грека. Правитель Венеции не хотел отпускать его. Турецкий султан звал его на работу. Но заполучила Москва. Однако, прежде чем дать ему строить Успенский собор, учёного венецианца отправили в г. Владимир изучать Успенский собор и вообще архитектуру храмов древней Владимиро-Суздальской Руси, дабы строить не так, как привык он на Западе, а так, как принято было в Православной Руси! Так он и построил. И освятили новый собор – главный храм Государства Российского 12 августа 1479 г.. Позднее, в 1482 г. его расписали великий создатель икон православных Дионисий с артелью, да ещё поп Тимофей, Ярец и Кона. Туда поместили честные мощи святых Митрополитов Московских Петра, Феогноста, Киприана, Фотия и Ионы.

Там же была, как всегда, Владимирская икона Матери Божией. В 1485 г. из Италии приехали по приглашению ещё мастера – фрязи (так называли тогда на Руси итальянцев) Пётр-Антоний и Марк, Алевиз Новый. Антоний и Марк фрязины построили новые стены Кремля, стоящие до сих пор (1495 г.). В Кремле было создано несколько новых церквей, в том числе заново сделан Архангельский храм (Алевиз Новый Фрязин). Марк и Пётр воздвигли так же Грановитую палату, отделав её извне по-итальянски гранями, но внутри – по-русски. К тому же она явилась лишь частью палат Государя, которые вместе созидались по старым московским обычаям. Тогда же здесь же в Кремле трудились строители русские (псковские), построив дворцовый Богоявленский храм и митрополичью церковь Положения Риз Пресвятой Богородицы. По-новгородски была сделана малая звонница у храма Иоанна Лествичника и церковь Иоанна Предтечи у Боровицких ворот. Церковь Рождества Богородицы на царских сенях и Благовещенская на старом Ваганькове были сделаны по образу древних русских одноглавых церквей. В ту же пору в Москве и иных городах трудились и немцы, и иные менее знаменитые итальянцы, но все – под придирчивым строгим надзором русских, чтобы делали только по-русски и, не дай Бог (!) не внесли бы чего-нибудь чуждого. Как видим, тогда иноземцам у нас позволяли трудиться и учились у них, но только самим приёмам наук и ремёсел, не позволяя вносить никаких идейно-духовных, влияний! И строго карали за преступления или обман. Так, поплатился свободой Иван Фрязин, монетчик, тот что был главным лицом в деле приезда на Русь Софии Палеолог. Его заточили за то, что хотел посла Венеции провести под видом родственника своего через Русь к хану Ахмату. Лекарь жидовин мистро-Леон поплатился жизнью за то, что не вылечил сына Ивана III Ивана Молодого, как обещал, говоря, что «если не вылечу, можете меня казнить». И казнили. Как сам и сказал. Другого врача немца Антона, уморившего зельем татарского князя, Иван III выдал сыну погибшего, и татары принародно зарезали его на Москве-реке. Иными словами, на Русской Земле пред иностранцами не знали низкопоклонства. Ценили за действительные заслуги, за честный труд и щедро платили. «Аристотель» Фиораванти, к примеру, получал целых десять рублей в месяц (по тем временам, это были огромные деньги!).

Особенной радостью для москвичей, да и для всего государства, стал Кремль с Успенским собором и другими дивными храмами! Он был замыслен и устроен во образ града Божия, монастыря. Спасские ворота Кремля поэтому были «святыми вратами». Каждый, кто проходил через них, должен был снимать шапку и молиться. Если какой недотёпа забывался, сам народ тут же ставил его на земные поклоны перед иконой Спасителя, что имелась на башне.

С этой поры появляется мысль, что Москва и Россия – это «Новый Иерусалим» средоточие Церкви Вселенской, образ Града Святого, что в Палестине, и в то же время – грядущего Града Небесного (Откр. 21,1-2). Созревает тогда, но ещё не вполне выражается в слове и другое уподобление: «Москва и Россия – Третий Рим», эта мысль уже «носится в воздухе». И отнюдь не по гордости русских! Промыслом Божиим так получилось, что с падением Константинополя в 1453 г. на земле не осталось ни одного Православного Царства, кроме Великороссийского. Значит, оно, волей-неволей, наследует то, что духовно и политически представляли собою древние церковные центры Вселенной, – Иерусалим и Константинополь (Рим второй, или новый). Преподобный Иосиф Волоцкий нашёл сему объяснение в том, что ныне Русь «благочестием всех одоле».

И это действительно так! XV век дал истории более 80-ти святых. Кроме уже упомянутых преподобных Пафнутия Боровского, Иосифа Волоцкого, Нила Сорского, просияли в лике угодников Божиих и такие люди, как святители Иона – Митрополит Московский и Иона архиепископ Новгородский, Геннадий Новгородский, впервые давший Руси перевод на церковно-славянский язык полного текста Библии; преподобные Савватий, Зосима и Герман Соловецкие, основавшие духовную твердыню Севера – Соловецкий монастырь; святители Питирим и Герасим Пермские, довершившие просвещение Пермского края; преп. Афанасий Мурманский, Евфросин Псковский, Евфимий Корельский, Елеазар Олонецкий, священномученик пресвитер Исидор Юрьевский и его прихожане, утопленные немцами в проруби за омовенье в воде в день праздника Крещения (Богоявления) Господня в бывшем русском г. Юрьеве, ставшем немецким Дерптом (ныне – Тарту); Христа ради юродивые Иоанн Устюжский, Василий Вологодский с целой гроздью таких же «блаженных» и многие-многие иные досточудные подвижники молитвы, просветительства, монастырского строительства, или церковного учительства и писательства. Всеми ими как обильными источниками Божией благодати напоялась Русская Земля, утверждаясь как Святая Русь и как Русь Великая! Было с кого брать примеры, было кому подражать, у кого учиться науке восхождения к Богу.

Государь Царь Иван III Васильевич отошёл ко Господу 27 октября 1505 г. Митрополит пред кончиной предложил ему, по обычаю, постричься в монашество, но Государь отказался, почитая себя недостойным. Двумя годами раньше скончалась его верный друг и жена благородная София Фоминична Палеолог. Они приняли Московию как удельное княжество, хотя и «Великих», но всё же только – московских Князей, а оставили в наследие сыну Василию ІІІ-му Всероссийское Царство со столицей в Москве, царство, в духовном, церковном и церковно-государственном смысле ставшее Новым Иерусалимом и Третьим Римом!

 

ВЕЛИКАЯ РУСЬ. ВЕЛИКОРОССИЯ.

 

В повествовании нашем мы подошли к тому рубежу, когда можно уже говорить об особой Великорусской народности, как о вполне сложившейся и по душевному облику и по языку. Что же мы видим в душе, то есть в личности Великороссии? С одной стороны, здесь сверкает Божественным светом полюс великой святости. С другой, – есть своя «преисподняя» (в ней – склонности к ересям, гордости, беззаконию, зверствам, разбоям и грабежам). Но эта сторона так незначительна в общей картине жизни, так подавляется светом, что редко когда дерзает себя проявлять! Особенным, крепким стражем, не дающим свободы злу, удерживающим всё и всех стоит Православный Самодержавный Царь, хранящий «грозно», как тогда говорили, Божий закон и законы «градские» (мiрские). Мы видели, что в основу правления Землёю полагалась Кормчая книга, где к канонам Церкви прилагались законы древних царей и русских Великих Князей. Таким образом, гражданское право соизмерялось с правом церковным! Последнее было всегда во главе, как бы духовной основой всего остального, это вполне соответствовало общему устремлению жизни русских людей, – к Горнему Миру, к Царству Небесному из чистой любви ко Христу, ибо между полюсом святости и полюсом беззакония лежит очень обширная область, состоящая из людей – не монахов, но и не преступников. Нужно теперь посмотреть, что это были за люди, точней – каковы их заметные глазом черты? Общим свойством всех была непривязанность к земному благополучию. На таковое смотрели просто и весело: есть – хорошо, нет (пропало) – и слава Богу (меньше хлопот)! Сребролюбие, стремленье к богатству и славе, или к соревнованию с другими в мiрском презирались, как пороки души, ибо всё это – от неверия Богу. Знали по опыту и по книгам, и по примерам живых святых, что Бог даёт человеку (и Родине) земные блага не по труду, а только по Своей воле и милости. Труд же имеет двоякий смысл. Каждый может делать то, что он любит, к чему способен, просто потому, что ему нравится то, что он делает. Но, в то же время, делая, человек должен помнить, что находится он перед Богом и пред своим Государем (или господином) и поэтому труд – как бы продолженье молитвы и служения Богу и людям, священноделание. Отсюда – делать, трудиться нужно не ради «гнусных прибытков», а стремясь угодить любимому Господу, господину и ближним своим. Потому-то труд должен быть честным, по совести и, если возможно, – с хитрой выдумкой, да с украшением и любовью. Действовать, то есть трудиться нужно лишь потому, что непрестанно действует Бог. А вовсе не для заработка и не для обогащения. В таком восприятии мiра сходились вполне, как Русь удалая с исконным стремленьем её к новым местам и просторам, к походам, так и оседлая Русь землевладельцев и мастеров. Не дрожать за добро, не бояться его потерять, ничего на земле не желать... Как созвучно всё это тому, чему учит Христос: «не можете служить Богу и Маммоне. Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться... Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?.. Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них. ... Итак, не заботьтесь и не говорите: «что нам есть?», или «что пить?», или «во что одеться?» Потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всём этом. Ищите прежде Царства Божия и правды Его, и это всё приложится вам. Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне ...» (Мф. 6, 24-34).

Вот почему на Руси так любили всегда блаженных юродивых Христа ради и тех, кто всецело предался молитве, то есть тех, кто на деле решился буквально исполнить слова Христовы и к тому же в борьбе против собственной гордости вменил ни во что всякую честь мiра сего и своё «положение» в нём, предпочитая осмеяние и поношение. Вот почему одним из любимых героев русских народных сказок является «Иванушка – дурачок», или «Иван царевич с серым волком», или какой-нибудь Емеля со «щучьим веленьем». Они ничего не делают, или делают всё наоборот, а получают и жар-птицу, и царство, и красавицу царевну в жёны... За что?! Совсем не за безделье, как кажется, а за то, что они добры, безкорыстны и не заботятся о том, чтобы иметь всё то, что как раз и приемлют!

Вот этого в русской Душе Запад не мог принять и понять никогда! Его всегда раздражало, что русский Иван, как будто именно дурачок и как будто бездельник, имеет и получает такое, чего ему, Западу, и не снилось!

А безделье-то на Руси не любили, считали грехом, но любили и очень жалели тех, кто не мог заработать по причине увечья, болезней и старались таких всем, чем нужно снабдить. Выходит, что на Руси всегда презирали стремленье к трудам ради вещественно-денежной прибыли (выгоды)! И оттого не любили жидов и всех почти европейцев, хотя охотно учились у них по мере нужды приёмам наук и искусств (разным «хитростям», как тогда говорили). В этом, – в вере не только в Бога, но – Богу и слову Его – величие древней Руси. Здесь смыкаются Русь Святая и Русь Великая. Она потому и Великая, что Святая.

Для сравнения посмотрим на Запад в те как раз времена. В XV–XVI столетиях, в Европе происходило «Возрождение» и церковное разложение – Реформация, давшая несколько отсеченных от Церкви ересью ветвей протестантизма. «Возрождение» – чего? Оказывается, языческого культа наслаждений как высшего смысла жизни. Сие особенно процветало в католической среде. В среде протестантской иначе: при строгости нравов слагался культ мірского преуспевания и наживы, как высших ценностей бытия. Проснулась в Европе и страсть к путешествиям и открытиям новых земель, но опять-таки с целью обогащения. В одном и том же 1498 г. Колумб открывает Америку, а Васко да Гама – морской путь в Индию. Спору нет, это очень смелые, сильные люди! Но их путешествия – тщательно оснащённые, подготовленные, оплаченные, географически рассчитанные предприятия, и отважные мореплаватели заранее договариваются с королями Испании и Португалии, что они будут иметь, в случае удачи ...

Не так происходит открытие пути в Индию у нашего Афанасия Никитина, побывавшего там задолго до Васко да Гама, в начале 70-х годов XV в.! Здесь всё чисто по-русски... «Грешный Афонасей, Микитин сын»,– тверской купец. Не из самых богатых. История не знает о нём ничего, кроме того, что содержится в его записках «Хождение за три моря». Он писал их в пути и, судя по всему, только для узкого круга товарищей, таких же как он, купцов. Писал непосредственно, живо, явно не для властей. Тем и ценно для нас его сочинение: в нём–душа «среднего» во всех отношениях русского человека, и живой разговорный русский язык тех времён. Шёл Афанасий из Твери Волгой в Каспийское море, вовсе не в Индию, а в Дербент торговать вместе с большой дружиной русских «гостей». Под Астраханью и в Дагестане, их дважды ограбили, весь товар пропал. «И мы, заплакав, да разошлися кои куды: у кого что есть на Руси, и тот пошёл на Русь, а кой должен, тот пошёл куды его очи понесли». Афанасий же купил где-то породистого жеребца за «сто рублёв» (это чрезвычайно дорого, в те времена хорошая изба стоила 50 копеек) и решил продать его в ... Индии, так как услышал, что там лошади ещё дороже, чтобы не с пустыми руками вернуться в Тверь. Так он и оказался случайно в «Ындейской земли», ни в одно из мгновений не думая, что совершает «географическое открытие». Первые впечатления были неважными. «... А на Русскую Землю товару нет. А все черные люди, а все злодеи, а жонки все бляди, да веди (ведьмы, колдуны), да тати, да ложь, да зелие (отрава), оспадарев (господ) морят зелием». Однако «ындейския» бляди ему скоро очень понравились. Афанасий точно описал какие из них сколько стоят, и выяснил, что каждая – «хороша». В заслугу себе он поставил, что Великим постом всё же не ложился с женщиной. О его поведении быстро прознали власти (Афанасий был слишком заметным). «Яз куды хожу, ино за мною людей много, да дивуются белому человеку». В Джунхаре и в Бидаре его стали принуждать к мусульманству. Афанасий ссылался на то, что он – чужеземец. Правитель Бидара ответил: «Истинну ты не бесерменин кажешися, а кристьяньства не знаешь» (то есть не живёшь и по-христиански). Это был сильный удар. «Аз же во многыя помышлениа впадох, и рекох в себе: «Горе мне, окаянному, яко от пути истиннаго заблудихся и пути не знаю, уже камо пойду. Господи Боже Вседержителю, Творець небу и земли, не отврати лица от рабища Твоего, яко в скорби семь...» Так взмолился Афанасий, и Господь помог ему сохранить христианство. Коня Афанасий продал в Бидаре (а ухаживал за ним год), на вырученные деньги жил в Индии четыре года, «познася (сблизился, подружился) со многыми индеяны». Сообщил в «Хождении» очень много интересного об Индии, но сильно затосковал. О чём? «Аз рабише Афонасей Бога Вышняго... възмыслихся по вере по кристьянской и по крещении Христове, и по говейнех (постах) святых отець устроеных, по заповедех апостольских и устремихся умом поитти на Русь».Об этой тоске по вере, а точней – по церковной жизни, Афанасий говорит в нескольких местах «Хождения» очень пространно и сильно! Океаном он добрался до Персии, затем по суху прошёл через Турцию к Черному морю и, уже в долг, за один золотой (средств не осталось совсем) добрался до Кафы. Оттуда пошёл на Смоленск, но, не дойдя до него, скончался.

«Хождение» изобилует вставками на тюркском и персидском, особенно, когда речь идёт о нескромных вещах. Афанасий свободно говорил на этих языках, так что владение ими можно считать обычным для русских купцов, это позволяло ему в Индии чувствовать себя почти как в Твери, где приходилось общаться и с татарами, и иной раз с персидскими «гостями» ... Всего в путешествии был он с 1468 г. по 1475 г. На Западе быстро узнали об этом и приключения Афанасия оценили наравне с достижением Васко да Гамы. На Руси тоже отдали должное Тверскому купцу – тетради его записок тут же были направлены самому Великому Князю и не раз потом переписывались. А мы теперь можем судить, каковы были русские люди в XV веке, – не монахи и не разбойники... Посмотрим поглубже.

Афанасий увлекается и соблазняется, за что получает укор иноверца, кается искренне и очень скорбит и тоскует по жизни в православной церковной Руси, особенно часто вспоминая при этом посты по средам и пятницам и самый строгий Великий пост! Нынче кажется, что душа человека должна бы, напротив, скорбеть во время строгих постов... Но нет, как раз пост, время сугубой молитвы, сугубого покаяния, особенной чистоты и целомудренной жизни, дорог более всего православной душе. Почему? Потому, что душа православного знает по опыту, что целомудрие, воздержание, чистота в условиях Церкви открывают возможность живого общения с Богом, со Христом, с Приснодевой Марией, что доставляет такую духовную радость, какой никогда не могут доставить никакие иные утехи и наслаждения, ибо они, возбуждая страсти, на самом деле погружают душу в унылую тьму. Так-то вот в те времена, когда Запад устремился к наслаждениям и богатствам, Русь, а точнее Великороссия, устремилась к воздержанию и чистоте. Ибо в народностях белорусской и малорусской, тогда же сложившихся, видим большую привязанность к земному благополучию, конечно возникшую под влиянием католической Польши, Литвы (т.е. Запада) и еврейства. Стремления Запада (и «Возрождение» и поздняя «Реформация», и тайное общество «каменщиков») вдохновлялись из глубин сатанинских через различные тайные знания и науки; стремленья Руси вдохновлялись учением Духа Святаго через монастыри с их наукой и опытом очищенья («трезвенья») души и её восхождения к Богу. Русь, Великороссия, становилась светочем, совестью мiра, наглядным примером тому, что и в этом греховном и временном мiре можно жить всем народом, всем мiром так, как учит Христос. Неизбежным поэтому стало желание Запада Русь погубить, так же, как погубили Христа... Вопрос заключался лишь в том, успеет ли наша Россия раскрыть в себе всю красоту благодатных небесных даров и представить потомкам Адама отчётливый, ясный образ того, как можно и нужно было бы всем, то есть не только отдельным людям, но всему человечеству в целом, достигать во Христе спасения в Царстве Небесном?


Глава 7. Третий Рим

 

Государю Ивану III наследовал сын его Государь Василий III Иванович (1505–1533). Во многом он был похож на отца. Решающей массе народа было достаточно, что новый Великий Князь продолжает собирание русских земель, наводит в них должный порядок, крепко обороняет Великороссию от внешних врагов и твёрдо стоит в Православии.

Западные недруги наши, узнав о кончине Ивана III в 1505 г. тотчас оживились. Они были убеждены, что в Государстве Московском непременно начнётся смута из-за первого сына Ивана III Димитрия, находившегося под стражей. Надежды врагов связаны были также и с тем, что Казань, бывшая дотоле покорной Москве, взбунтовалась и начала нападать на владенья Руси, а стареющий хан Крымской Орды Менгли-Гирей, остававшийся верным союзником Великороссии (даже после подчинения Крыма Турецкому султану в 1475 г.), начал терять власть над своими же сыновьями, настроенными к русским совсем иначе. Надежды Запада не оправдались. Князя Димитрия Василий III продолжал держать в заточении, в то же время постоянно являя ему свою милость в виде щедрых даров. За Димитрия в боярских кругах бороться никто не стал и несчастный князь-узник так в заключении и скончался.

Против Казани Василий III двинул войска. В 1506 г. они были разбиты татарами. Тотчас последовал Государев указ о вторичном исходе. Но и он потерпел большую неудачу; русские снова и сильно были разбиты. Ничтоже сумняся, Василий III стал готовить третий поход на Казань. Тогда Магмет-Аминь, хан Казанских татар понял, что в конечном итоге ему устоять не удастся и в 1507 г. заключил с Москвою мир, по которому ханство Казанское вновь отдавалось «под руку» Москвы.

В 1506 г. умер польско-литовский король Александр и взошёл на престол его брат Сигизмунд. Тотчас он потребовал возвращения земель, взятых Москвой у Литвы. Получил отказ. Война с ним сделалась неизбежной. Сигизмунд стал откровенно подкупать Крымских ханов, ежегодно платя им по 15000 золотых, кроме прочих богатых подарков, с тем, чтобы они с Юга нападали на земли Великороссии. Василий III двинул войска в Смоленские земли. Война шла два года, никому не давая особых успехов, и польский король запросил мира, тем паче, что у него в государстве возникла немалая смута. В ней видное место занял враждующий против короля князь Михаил Глинский. Он боролся зато, чтобы быть ему на своём уделе как бы полностью независимым и в этом имел поддержку у значительной части своевольных Литовских панов. Крещенный в Православии но перешедший в католичество М. Глинский был до мозга костей интриганом и властолюбцем. Он потом вместе с Друцкими и Мстиславскими переметнулся в Москву. Потом вновь завёл тайные сношения с Сигизмундом, желая предаться ему на определённых условиях, был уличён и посажен под стражу. Ему грозила казнь, но он объявил о желании перейти в Православие и так заручился поддержкой и «печалованием» о себе Русской Церкви. Его простили и взяли на службу. Образованный, умный, с большими связями в Западном мiре, Михаил Глинский вошёл в доверие к Государю вместе с братом Василием, его дочерью Еленою Глинской и прочей роднёй.

В 1513 г. стало известно, что Сигизмунд готовит поход на русские земли. Василий III в совете с Боярской Думой решил упредить удар и двинулся на Смоленск. Поход был неудачным. В том же году Василий Иванович снова пошёл на Смоленск и вновь потерпел неудачу. В следующем 1514 г. Василий III вновь, в третий раз подошёл к Смоленску и после отличной осады взял этот древний исконно русский город. Сигизмунд двинул против русских войска под водительством князя Константина Острожского. Этот выдающийся военоначальник был православным. Он тоже изменял и королю, продаваясь Москве, а потом и Москве, убегая вновь к королю. Он под Оршей нанёс страшное поражение русским, взяв все знамена и пушки, перебив великое множество русских, захватив богатейший полон, в том числе 37 князей и более полутора тысяч дворян, этой победой потом очень гордились поляки. Однако победа сия не привела ни к чему. Смоленск оставался владеньем Москвы, а войска Василия III затем не раз наносили поражения Польско-Литовскому государству. Помирить Польшу с Московией взялись государи Европы и Римский папа. Доводы их дышали всё тем же коварством: во имя единства христиан в борьбе против турок нужно чтобы Москва отдала Польше Смоленск и другие земли, заключив таким образом мир, а взамен Римский папа обещал дать Василию III королевскую корону. Император Священной Римской Империи Карл V-й уже называл в своих грамотах Василия III «императором» (на что потом в XVIII в. ссылался Пётр I). А Папа, кроме того, предлагал, не меняя церковных обычаев, подчинить Русскую Православную Церковь ему, то есть Католической Церкви. И всё это при том, что в польско-литовских владениях продолжались и усиливались гонения на православных, что вдова короля Александра, дочь Ивана III Елена, так и не пожелавшая стать католичкой, подверглась большим унижениям и была, наконец, просто отравлена.

На всё сие из Москвы отвечали, что чужими землями не владеют, а только своими, ибо Смоленск – русский город, говоря и о том, что законной «отчиной» Московских Великих Князей, как прямых потомков древних Великих Князей Киевских, являются также и Киев, и Галиция и Волынь... Отвечали ещё, что всегда стояли и будут стоять за христианство против бусурманства, но в королевской короне не нуждаются, что с папой готовы быть в дружбе, но без всякого подчинения Церкви ему, что Смоленск Польше отдан не будет. В эти как раз времена стал бывать на Руси посол императора Сигизмунд Герберштейн, составивший «записки о московских делах», а также другие послы и путешественники, сообщившие много сведений о Московии тех времён. Кое-как замирились и с Польшей и с Прибалтийскими немцами, но мир, конечно, не стал долговечным. Огромною угрозою явились тогда для Москвы Крымские ханы, особенно после смерти Менгли-Гирея в 1518 г. Ещё до этого наследник его Махмет-Гирей не раз нападал на Московские земли.

А в 1521 г. он совершил самый страшный набег на Русь, подойдя и под стены Москвы, пограбив ужасно множество наших земель и взяв огромный полон, по некоторым данным, – до 800 тысяч человек. Крымцы тогда живо смекнули, что могут легко торговать своей дружбою и с Москвою и с Польшей. С Польши они уже брали дань (15000 червонцев). Но Москва в дани им решительно отказала, стремясь вместе с тем к мирным отношениям, когда это было возможно. С этой поры Крымское ханство становится настоящим вертепом бандитов, безконечно продажных и вероломных, нагло вымогающих деньги при каждом удобном случае у всех, – и у временных друзей, и у столь же временных врагов. Пришлось против них устраивать сложную оборону, где важное значение именно в те времена возымело казачество.

До сих пор спорят о том, откуда пошло это слово. Внимательный взгляд на множество значений слов «казак», «казать», «казаковать», «казачок», «казанье» и т.п. даёт возможность понять, что оно происходит изначально от глагола «казать» в значеньи «указывать», «показывать» (путь), «сопровождать», служить проводником, служить в особых передовых разведывательных отрядах (вообще служить) и закрепляется постепенно за двумя видами службы, – службой вольных людей на окраинах земель (государства) и службой отдельных свободных людей у отдельных господ. Тюркско-татарское слово «козак», «казак», «казах» – это языковое совпадение. Казачьи отряды становятся поселениями-станицами, (от древнего слова – стан, становье, остановка) на многих украинах (украйнах) Московской Руси. Здесь уместно напомнить нынешним украинским национал-патриотам, что даже в малороссийском наречии слово «украина» всегда означало именно только окраину. Иное дело древнее слово «край». Оно и тогда и теперь имело два основных значения – оконечности чего-либо, и родного края, родной стороны (т.е. родины). Но в этом значении в украинском языке оно и теперь имеет форму «край» («ридный край»), а не «украина». В XVI веке были «украины»: Рязанская, Поволжская, Сибирские, даже – Турецкая (!) и другие, и в том числе – Малороссийская. Ядром её стали земли по Днепру, вокруг Канева. Здесь исстари сидели Чёрные Клобуки, – потомки торков, берендеев, печенегов, посаженные ещё князьями Киевской Руси на украины (окраины) государства для защиты его от кочевников, и часто потом назывались по имени северокавказского племени – черкесами, или черкасами. К этим селянам-воителям, имевшим многие льготы и вольности, стали стремиться и многие малороссы – вольные люди, которых тоже называли «черкасами». Сие малороссийское казачество сделалось так знаменито в XVI в., что долго (лет 200) в Московии всех малороссов звали «черкасами» (или «черкасцами»). Первым их атаманом, признанным в Польше и получившим определённые права, был Евстафий Дашкович, православный малоросс, принявший участие в нашествии Махмет-Гирея на русские земли и проливший немало христианской крови. Вольница – опасная вещь, хорошо если она твёрдо стоит в Православии, плохо, если она становится просто разбойной. Тогда же в XVI в. возникает ещё одно средоточие малороссийского казачества – Запорожская Сечь. Так что не только против крымских татар, но и против «своих», по Крещению, малороссийцев устроялось казачество Великороссийское на южных границах Московского государства. Возникало оно и на иных Великороссийских украинах. В них устремлялась прежде всего «Русь удалая», о которой мы говорили в начале. Она заложила лучшие нравы казачества, не забытые в нём по сей день!

Василий Иванович продолжал собирание русских земель воедино. При нём вторая половина Рязанского княжества была окончательно взята к Москве. Потерял свою относительную свободу и Псков. Там были раскрыты крамолы и казнокрадство. В 1509 г. мирно, без крови Псков с землями был присоединён к Москве. Вечевой колокол сняли и отвезли в столицу. Много семей псковичей переселили к Москве, а на их место посадили московские семьи. Летописец, скорбя о родном своём городе Пскове, пишет, что «исчезла слава Псковская за самоволие и непокорение друг другу, за злые поклёпы и лихие дела, за кричанья на вечах, не умели своих домов устраивать, а хотели городом управлять». Хорошее обличение демократии! Земли князей Стародубских и Новгород-Северских, владельцы которых перешли от Литвы к Москве, также были взяты к последней как её прямые владения. Пополнился список боярства Москвы. В него уже входили до 150 очень родовитых семей бывших удельных князей, в том числе Рюриковичей и Гедиминовичей, то есть людей великокняжеской крови.

Правящий слой страны разделился. Раньше бояре Московских Князей были всецело преданы Государю, от него получая боярство и милости. Так же смотрели на вещи потомки их, представители старых боярских родов. Они поддерживали как укрепление самодержавия, так и объединение Русской Земли вкруг Москвы с упразднением бывших уделов. В этом они сходились с решающей массой и большинством народа, вполне одобрявшими то и другое и видевшими в Государе Царя-отца, не столько судью, сколько заступника и даятеля милостей. Государь это знал и любил совещаться с такими боярами, а также с служилыми дьяками, приближёнными по способностям и полной преданности ему. Но не так думали и вели себя бояре из старинных удельных князей. Они почитали себя равными Великому Князю по крови, ничем ему не обязанными, но право имеющими в силу происхождения на участие во всех важнейших делах, на первые места в Государевой Думе, на высшие должности. Усиление самодержавия им не нравилось, потеря своей независимости – тем паче. К тому же рядом был постоянно пример польско-литовских панов, имевших большие «привиллеи» (привилегии) и права у своих королей, и думавших больше об этих своих «привиллеях», чем о службе королю и стране. Древнее право «отхода» давало московским боярам-князьям основание в надежду, в случае необходимости, уходить от Москвы к Литве. С этим Василий III вёл решительную борьбу. Уличив или заподозрив князя в желании «отойти», он брал с него, как мы бы теперь сказали, «подписку о невыезде» и требовал, чтобы за него поручились в огромных деньгах другие бояре. Так за Михаила Глинского поручились трое в 5000 рублей, а за этих троих – ещё 47 человек! Подобная же подписка с порукой была взята и за Василия Васильевича Шуйского (это род нижегородских и суздальских князей – Рюриковичей, выдвинувшийся особо при Василии III).

Но Государь вынужден был считаться и с родовитостью новых бояр. Возникла очень сложная иерархия «местничества» (кому после кого занимать место по службе, в думе и за столом). Для этого действовал целый Приказ-Разрядный, хранивший бумаги, показывавшие, как исстари распределялись «места» родов князей и бояр. Только таким устроением – «местничеством» и можно было держать порядок в правящем слое Москвы. Хотя именно это устройство часто и сильно мешало. Мало того, что велись постоянные споры родовитых бояр меж собой, и текли к Государю жалобы на «безчестье», если кому-то дали где-нибудь «место» ниже того, кто был менее знатен, трудно было назначить на видную службу человека по его дарованиям, – назначать нужно было по знатности. Только во время войны, в исключительных случаях (не всегда) Государь приказывал «быть без мест». Государь тяготился родовитым боярством. Народ это знал и князей не любил. Василий III говорил, что у Русского народа три врага: «бусурманство», «латинство» и «сильные» (т.е. родовитые) люди своей земли... Для Государя здесь возникал соблазн впасть в крайности деспотизма; для князей – вновь разорвать государство на независимые уделы, или, скорей, сделать Царя послушным орудием власти своей. Так приходило в Великую Русь великое испытание.

Преодолеть его можно было лишь верой и верностью Троическому Единству Бога в духе того, что завещано было Русской Земле преподобным Сергием. К чести Василия III нужно сказать, что нередко, превозмогая себя, он способен был миловать даже явных изменников в случае их покаяния. К чести многих князей – бояр отнести следует то, что они ради Бога и пользы Земли смирялись, никак на пытаясь противодействовать Государю или влиять на него. Василий III старался править Землёй, по обычаю, в тесном совете с нею, хотя так не всегда удавалось. Однажды в думе родовитый боярин Иван Берсень-Беклемишев дерзко поспорил с Царём по вопросу Смоленска. Василий III не удержался: «Поди прочь, смерд, ты мне не надобен!» – вырвалось у него. Даже в гневе, пусть справедливом, назвать боярина «смердом» – это было чем-то новым, таким, на что обратила внимание история... Берсень-Беклемишев и впрямь был человеком несдержанным, гордым. Он вместе с дьяком Фёдором Жареным в личных беседах поносил и Василия III, и «новые порядки» его, а заодно и «виновницу» их – покойную мать Государя Софию Палеолог. Когда эти речи дознались, Берсеню отрубили голову, а Жареному вырезали язык. Отсюда мы можем понять, почему прежде созыва Думы Василий III обсуждал дела, запершись, сам-третей с двумя дьяками. В последние годы это были Шигона Поджогин и Путятин. Они советовали Государю, кого из бояр по какому делу нужно позвать. Окружение Государя тогда составляли почти лишь князья. Только один Михаил Юрьевич Захарьин (Кошкин) занимал второе место в Государевой Думе, не будучи князем, происходя из служилых бояр. Он был особенно близок Василию III и особенно предан ему. Этот Захарьин – предок Романовых, запомним его.

В такой непростой обстановке большое значений приобретало влияние Церкви: на чьей она стороне, что одобряет, а что отвергает? В целом Русская Церковь в лице Митрополитов и видных духовных людей держала сторону Государей. Но всегда ли, во всём ли нужно было её держать? Личная и домашняя жизнь Василия III складывалась неудачно. Самый старший брат его Юрий мечтал убежать в Литву, так же – и средний Семён, брат Димитрий оказался весьма неспособным военным, самый младший – Андрей никакими способностями не отличался, но за кротость был любим Государем. Как мы помним, сам Государь в 1505 г. выбрал в жёны себе Соломонию Сабурову. Однако она оказалась безплодной (страдала от этого, старалась лечиться у знахарок, да безполезно). Государь прожил с ней 20 лет. И ради Наследника решил развестись и жениться вторично. Сетуя на судьбу и бездарность братьев своих (а по закону кто-то из них вполне мог наследовать бездетному Государю), Василий III в 1525 г. предложил своей Думе решить, как поступить. Бояре в большинстве посоветовали – развод и ещё один брак. Но некоторые возразили. Возражали и в Церкви, – князь-инок Вассиан (Патрикеев) и прибывший в 1516 г. в Москву преподобный Максим Грек и иные. Но Митрополит Даниил (из монахов Исифо-Волоцкого монастыря, по обычаю слишком преданного Государю) одобрил решение о разводе (то есть благословил!). В сущности, повторялся грех Симеона Гордого. Здесь тоже заложено было явное промыслительное испытание веры. Василий III должен был всё положить на Божию волю и предпочесть её всем человеческим соображениям. Но он предпочёл человеческое – Божиему. С другой стороны, первым, кто должен был бы твёрдо напомнить Царю о нерушимости Божия закона, не позволяющего никому при живой жене, без вины любодейства с её стороны, разводиться с нею и жениться вторично, – это, конечно, Митрополит, Глава Церкви. Но он, не в меру угождая Великому Князю, благословил нарушенье закона. В 1526 г. Василий III, отправив Соломонию в монастырь, женился на молодой Елене Васильевне Глинской, племяннице вероломного властолюбца Михаила Глинского. Нельзя преступать Слово Божие даже ради самой великой государственной цели. Это самообман, от недостаточной веры. Бог поругаем не бывает! От этого брака в страшную бурю с грозою 25 августа 1530т. ранним утром родился сын – Иван IV Васильевич, будущий Грозный, ставший поистине наказанием всем и за всё!..

А Соломония Сабурова, ставшая в монашестве Софией, начала подвизаться как следует, как требуют иноческие уставы, и была прославлена в лике преподобных русских святых.

При Василии III увеличилась пышность двора, ещё более отдалявшая Государя от общения с людом. Благоукрашалась Москва, строились новые храмы. В заволжских скитах, основанных Нилом Сорским, добивали ересь жидовствующих, нашедших там милостивое (не по разуму!) прибежище. Проповедал, писал и трудился один из самых видных духовных людей того времени преп. Максим Грек, дважды судимый в Москве по недоразумению (за ошибки в переводах церковных книг) и за противоречия великокняжеской власти в вопросах церковного землевладения (он был против него) и вторичного брака. Решающая масса Великороссийского народа была всецело на стороне Василия III, вообще – Государевой власти. «Царь – батюшка»,– это мнение народа становилось всеобщим в те времена. Вера Царю была безграничной, – как Богу! В сложных случаях русские говорили: «То ведает Бог, да Великий Князь». Последнему всё готовы были простить. Так, Василию III простили даже то, что, угождая молодой красивой второй жене, он вдруг начал ... брить бороду! Для Москвы это было невиданным. Но никак не означало «западничества» во взглядах Великого Князя; он был и остался до конца православным. При нём посольскими связями Москва общалась не только со всею Европой и с Турцией, но и с Египтом и Индией.

При Василии III началось полное избавление государства от жидов, изгоняемых за тайную торговлю недозволенными товарами (ядами) и ростовщичество. В середине XVI в. им был совершенно запрещён въезд в Россию. В то же самые времена от засилья жидов страшно страдал сосед Москвы – Польско-Литовское государство. Там они получили такую свободу, как никто, почитаясь «вольным» народом, не подчиненным местным властям, но напрямик – королю, в их кабалу попадали и холопы и паны, иногда им поручалось собирать налоги с христианского населения. Условимся, что «жидами» мы называем их не ругательно и не имеем в виду одну только национальную принадлежность (евреев). Слово «жид» в некоторых европейских языках, в том числе в польском – это прежде всего иудей, исповедующий иудаизм как религию, а также – обозначение образа жизни. Вот как в то время о них говорил польский католик Литвин Михалон: «Народ вероломный, хитрый, вредный, который... на всех рынках отнимает у христиан средства к жизни, не знает другого искусства, кроме обмана и клеветы». Примерно тогда же поляк Кленович писал, что жид делает в народе то же, «что делает волк, попавший в полную овчарню. Посредством долгов к нему попадают в заклад целые города. ... Червь медленно точит дерево... от моли погибают ткани, от ржавчины железо. Так непроизводящий жид снедает частное имущество, истощает общественное богатство. Поздно брались за ум разорённые государи, и начинало стенать государство,... оно повержено долу, как тело, лишённое крови; нет более сил и жизненных соков» ... В те времена Великая Русь не дала так себя обезкровить. Здесь в назиданье себе скажем, что речь идёт не о всем еврейском народе. У них есть своя «знать» и свои «низы» (это люди, не способные преуспевать!). Таких верхи подставляют всегда под удары, чтобы потом вопить на весь мiр о «погромах» несчастных евреев. Хитрость шита белыми нитками. И давно уже разгадана! Ан-нет! Всё убогий раввин будет твердить о гонимости всех евреев. Русские люди, как тогда, так и теперь, знают, что в Церкви «нет Иудея, ни Еллина» ... однако только в том случае, когда иудей (т.е. «жид») принял сердцем Православную Веру и, перестав быть жидом, стал нашим братом по духу, в Господе! Узнать такового среди лицемеров-притворщиков было и есть очень трудно. Но можно! Искренне принявшие христианство евреи в русских делах и в церковных всегда совершенно безмолвны, смиренны, просто молятся и молчат.

Василий III имел попечение о здоровье народа, велась успешно борьба против пьянства. Спиртное разрешалось изготовлять только государству. Армия была послушна, подвижна, могла довольствоваться самым малым и отличалась терпеньем и храбростью. Не так было на Западе, где к тому же началась Реформация, появился протестантизм – одна из новых разновидностей древней иконоборческой ереси. Учения Лютера, Кальвина, Цвингли, быстро проникли в Прибалтику, в Скандинавию, в Польшу, в Литву. Отголоски их появились и у нас, но быстро умолкли! Достойно Государя Василия III называли Царём и даже, как помним мы, – Императором. Сам он, правда, предпочитал называть себя только «Великим Князем». Не случайно тогда при таком-то расцвете Московии и самодержавия в ней, наконец, нашло выраженье в словах то, что давно уж «носилось в воздухе».

Так вышло, что в те времена подружились два весьма образованных человека. Один – старец, монах Трёхсвятительского Елеазарова монастыря близ Пскова именем Филофей, другой – дьяк Государев, служивший во Пскове и начавший строительство славного Псковско-Печерского монастыря на свои кровные средства, Михаил Григорьевич Мунехин или Мисюрь (это кличка, данная ему зато, что бывал он послом в Египте; «мисюрь» – египтянин). Ставший потом известным церковным писателем Филофей, написал Мисюрю Мунехину: «Да веси (ведай, знай) христолюбче и боголюбче, яко вся христианская царства приидоша в конец и снидошася (сошлись, соединились) во едино Царство нашего Государя. По пророческим книгам то есть Росейское Царство: два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти».

С той поры мысль: Москва и Россия – Третий Рим начинает во многом определять умственное развитие и настроение нашего общества. Заметим, во-первых, что мысль эта вышла из церковной среды, и что, во-вторых, она относится не к мірскому могуществу Царства, а к его Христианству, то есть к его Православию и благочестию. Филофей сразу же говорит не о Москве как о городе, а о всём «Российском Царстве». Оно – Третий Рим не потому, что сильно во внешних делах, что взяло себе герб Византии (Рима второго),.что вместе с этим взяло себе пышность и властность её, а потому, что оно теперь единственное Православное (т.е. Христианское) Царство, оплот правды Божией в целом мiре! Таковым и должно оставаться. Эти мысли были поддержаны единодушно всем народом Великороссии, всем его образованным обществом, кроме некоторых недовольных родовитых князей – бояр, было же их меньшинство.

Государь Василий III Иванович умирал очень медленно от какой-то зловонной гнойной болячки, успев приготовиться к христианской кончине. Всё царство он завещал единственному сыну, понудив и братьев и бояр обещаться верно служить ему. Перед самой кончиной Василий III, по его настоятельным просьбам, постригли в монашество. Слабевшей его руке помогал совершать последние крестные знаменья боярин Михаил Юрьевич Захарьин (Кошкин). Государь отошёл ко Господу в полночь на 4 декабря 1533 г. Впереди было новое царство сына его...

Глава 8. Великое искушение.

Великому Князю Ивану IV было всего лишь три года, когда он наследовал отчий Престол Великороссийской державы. У него был младший брат Юрий, второй сын Василия III и Елены. Самостоятельно править Иван Васильевич долгое время не мог. Поначалу правила всем его мать Елена Васильевна Глинская, воспитанная в нравах католического польско-литовского панства. Но правила не одна, а в совете с теми боярами, кто был ей предан. Бояре, особенно – знатные, из бывших удельных князей, тотчас оживились и стали бороться за первенство при Дворе (что одно лишь могло отныне насытить их гордость). Начались брожения, козни и как следствие их – опалы, расправы. Исключительно козни бояр привели к тому, что братья Ивана III, родные дяди малолетнего Великого Князя, Юрий и Андрей подверглись немилости, из-за которой Андрей даже попытался с войсками своими восстать против Елены, но обманом был успокоен, а затем без суда заточен, как и брат его Юрий Иванович. Они разделили судьбу тогда ещё жившего князя-узника Димитрия, внука Ивана III, впервые венчанного на Царство. Он безвинно провёл в заключении 49 лет, так в нём и скончавшись. У Андрея остался сын Владимир, двоюродный брат Ивана IV, имевший уделом г. Старицу с землями, и известный как князь Владимир Андреевич Старицкий. В то время казни он избежал. Получил, как говорится «своё» и князь Михаил Глинский, дядя Елены, которому она обязана была тем, что стала женой Государя Василия III и Государыней. Овдовев в 1533 г., Елена вступила в беззаконную связь с князем Иваном Овчиной – Телепнёвым Оболенским. Дядя стал упрекать её в этом, поскольку в глазах московского общества это было невиданным и недопустимым, то есть упорно мешать любовникам, это решило его судьбу; он был заточен и заморен голодом так же, как князья Юрий и Андрей.

Пострадали тогда и другие. Князь Семён Вельский бежал сначала в Литву, потом к Крымскому хану, став сущим врагом и злодеем для всей Русской Земли. За блудодеяние Елену и Телепнёва народ невзлюбил. Напрасно старались они вводить полезные установления, напрасно умный и смелый Иван Телепнёв успешно сражался с Литвой, напрасно любил от души малолетнего Государя. Никакие успехи во внешних делах и несомненная одарённость этих правителей не могли «покрыть» их греха. В 1538 г. здоровая, красивая, умная Елена внезапно скончалась. С.Герберштейн утвердительно пишет, что её отравили. Сразу после сего на глазах страшно испуганного Ивана IV бояре схватили няньку его Агриппину, сестру Телепнёва, самого Телепнёва и, заточив, уморили последнего голодом, без суда. Особую силу взяли князья Шуйские – Василий, Иван, Андрей, их сродники Скопины. Наместники Шуйских в иных областях России вели себя плохо, обижали и обирали народ. При Дворе Шуйские держали себя очень грубо и скверно. С одной стороны, они постоянно хамили: в покоях Великого Князя, когда он стоял, могли сидеть развалясь, даже клали ноги на кресла его, тащили к себе дорогую посуду, меха, плохо кормили и одевали его. А с другой стороны, старались привить Государю самые низкие страсти сластолюбия, зверства и гордости, надеясь, быть может, что таким Государем им легко будет потом управлять и что он будет помнить о потехах, которые бояре ему доставляли, и не помнить об унижениях с их стороны. Но, развращённый боярами, Царь помнил потом, напротив, как раз унижения и забывал о «потехах». Потехи же состояли, в частности, в охотах, в живодёрстве, мучительстве домашних животных, а также, к примеру, в том, чтобы врезаться на конях или на ишаках с разгону в самую гущу толпы на Москве и в иных городах. Молодой Государь смеялся, видя, как падают люди, и слыша, как стонут они от ушибов и тяжёлых ранений. Тешились с ним и бояре, хваля Государя за «смелость»... Великокняжеский дом наполнился скоморохами. Были при Иване IV, конечно, и иные бояре. Так, оттеснив Шуйских, первенство захватил на время Иван Бельский, гораздо более благородный и к Государю и к народу и даже к личным врагам. Это его и сгубило. Оставшись в живых и даже при деле, Шуйские устроили заговор и погубили Бельских. Потом их начал сильно теснить князь – боярин Феодор Воронцов, любивший Ивана IV и любимый им. Но и его свергли, схватив прямо в Думе, на глазах вновь перепуганного Государя. Ни слёзы его, ни мольбы, ни увещанья Митрополита не привели ни к чему. Воронцов был вытащен из дворца и отправлен в заточение в Кострому, без суда. Бояре (главным образом Шуйские) сместили без всякого Собора сперва Митрополита Даниила, знакомого нам (который поплатился вполне за угождение Василию III в незаконном его второбрачии), затем – избранного на его место Митрополита Иоасафа, ставшего на сторону Бельских (смещали тоже с великим шумом и страхом) и призвали на Митрополию Новгородского архиепископа Макария, который, наконец, сел надолго. Но Великий Князь подрастал! И в душе его вмещались попеременно и одновременно и безумство и живодёрство, и христианская вера, воспринятая не столько от воспитателей, сколько от всеобщей обстановки тех времён, от всенародного настроения, сознания, духа. К тому же был он весьма одарённым, пристрастился к чтению книг. В 1541 г. совсем ещё отрок Иван Васильевич просто потряс всю Москву слёзным громким молением пред иконой Владимирской в связи с большим нашествием крымского хана Саип-Гирея. Потряс он и войско, пошедшее на Оку против хана, своей грамотой, призывавшей воинов постоять за Святую веру и Родину. Воеводы так умилились, что прослезились, решили забыть все свои распри и счёты, обнялись, примирились, громко прочли грамоту всем войскам.

И беда миновала! Устрашенный множеством русских гордый Саип-Гирей без боя, до наступленья рассвета бежал восвояси.

И вот Государю исполнилось 13 лет. В 1543 г. он нежданно созвал боярскую Думу, объявил многие вины Шуйских и сказал, что казнит только самого виновного – князя Андрея. Его тут же схватили и отдали в руки царским псарям, которые, мучив, зверски убили его прямо на улице, это всё – тоже без всякого следствия и суда. Верх при Дворе взяли Глинские. Расправы и казни пошли чередой. Так однажды во время охоты к Государю Ивану подошли с каким-то прошением воины-новгородцы. Государь слушать не стал, но велел своей страже новгородцев прогнать. Началась перестрелка. Молодой Государь повелел узнать, кто научил новгородцев так действовать. Ему нашептали, что сделано это князьями Кубенским и Воронцовыми, хотя это был сущий навет из личной вражды к ним Глинских; Воронцовы и Кубенский были совсем не причём! Однако ни минуты не думая, не пытаясь дознаться, Великий Князь приказал всех казнить, без суда! И казнили. Так погиб недавний его же любимец князь Фёдор Воронцов. В иной раз пришедших к нему с жалобой псковичей Иван IV встретил криком и руганью, лил им на головы горящее вино, жёг бороды, приказал всех раздеть донага, собираясь замучить. Но тут пришла весть о внезапном падении большого колокола в Кремле и Государь, бросив жертвы свои, удалился.

Такого, как видим, на Руси никогда не бывало! Общество как бы замерло в страхе и ожидании.

Меж тем в 1547 г. произошло несколько очень важных событий. Достигший 17-ти лет Государь решил венчаться на Царство и жениться. Решал не один; в совете с Митрополитом Макарием. Сей Великороссийский Святитель отличался выдающейся образованностью. Он составил Великие Четьи Минеи в 12-ти томах, то есть сборник житий святых по месяцам на все дни года (огромный труд!), Степенную книгу, то есть историю, по степеням, правления всех Русских Государей, начатую ещё Св. Митрополитом Киприаном в XIV в., а также Титулярник (своего рода историю в картинах), начал собирание (свод воедино) русских летописей и житий русских святых. Будучи человеком добрым, обходительным, мягким Макарий оказывал очень благотворное воздействие на трудную душу Государя. После долгой беседы с ним Иван Васильевич объявил боярам свои новые намерения. 16 января 1547 г. совершилось его Венчание на Царство. Оно проходило очень торжественно. Уподобить это событие можно лишь Венчанию внука Ивана III Димитрия. Но тогда знаки царской власти одевал на Димитрия сам Иван III, а теперь то же делал Митрополит Макарий. В Успенском соборе на особо построенном помосте стояли два кресла – Царя и Главы Русской Церкви. С молитвой о том, чтобы Господь «сего Христианского Давида силой Святаго Духа посадил на престол добродетели и даровал ему ужас на строптивых и милостивое око на послушных». Митрополит одел на Ивана IV крест, бармы и шапку Мономаха. Не было тогда ещё ни чина Миропомазания, ни Причащения Царя. Но возглашён был титул – «Царь и Великий Князь», с той поры уже обязательный для всех Государей Российских. Как мы знаем, именование Царь в отношении Русских Великих Князей было не новым. Однако теперь, в середине XVI столетия, оно обрело значенье особое, как бы новую силу.

Патриарх Цареградский Иоасаф в 1561 г. соборной грамотой утвердил этот титул за Самодержцем Российским, вспоминая, что, согласно греческим летописям, он является потомком «незабвенной царицы (на самом деле – Царевны, Принцессы) Анны», выданной замуж за Св. Князя Владимира, которого будто бы тоже тогда венчали на Царство. Мощь Московской Руси была уже такова, что царский титул Ивана IV признали и в Западных странах (какое-то время противились только поляки), и на Востоке. Наши же русские летописцы в связи с этим почему-то вспомнили... Апокалипсис: «... и восхоте (Государь) Царство устроити на Москве, и якоже написано в Апокалипсисе: пять бо царей минуло, а шестый есть, но (седьмой) не убо бе пришел». Может быть, книжникам нашим казалось, что это созвучно сравнению с Третьим Римом, каковое тогда было уже широко известно? Однако нечто зловещее, поистине грозное было в этой ссылке на Откровение Иоанна Богослова, повествующее в данном месте об антихристе и конце времён ...

В том же году Иван Васильевич женился. Были устроены смотрины девиц всех боярских родов. Он выбрал себе, как и его отец, девушку не из княжеского рода, а из рода служилых бояр – Анастасию Романовну Захарьину (Юрьеву). Род этот мы уже знаем. Его основателем считается Андрей Кобыла, пришедший в XIV в. из Пруссии, и сын его Фёдор Кошка. В те времена нередко имена или прозвища дедов давались как фамилии внукам, посему мы встречаем представителей этого рода то под именем Кошкиных, то Захарьиных, то Юрьевых, то, наконец, – Романовых. Анастасия (да будет ей Царство Небесное!) оказалась натурой исключительно православной, целомудренной, доброй, глубокой и умной. Влияние её на Царя, как и влияние Митрополита, было самым хорошим, хотя и сказалось не сразу.

В том же 1547 г. случилось ужасное. Страшным пожаром была уничтожена почти вся Москва! Деревянная наша столица подвергалась пожарам нередко. Но страдали от них всегда лишь какие-то отдельные части великого града. А такого пожара, какой случился в этот раз, москвичи и не помнили и не знали. Огонь бушевал в апреле, мае, июне, пожирая то один конец города, то другой, не пощадил и Кремля с его святыми соборами. «Железо яко олово разливашеся, и медь яко вода растаяваше», – говорят летописцы. А по словам англичан, Москва в XVI в. превосходила тогда самый большой город Лондон; было в ней 40 тысяч дворов и 75 вёрст по округе.

Бедствием этим воспользовались бояре – противники Глинских, научив кого-то из черни кричать, что пожар случился по колдовству Анны Глинской, бабушки Государя. Толпа кинулась на дядю Царя Юрия Глинского, и убили его прямо в Успенском соборе, затем разнесли имения Глинских, умертвив множество их ни в чём не повинных слуг. В это ужасное время от страха трепещущий Царь (а был он весьма малодушным, что не редкость для жестоких натур) находился на Воробьёвых горах. Сюда к нему явилась толпа, требуя выдать им Анну и иных Глинских. Наиболее сильных крикунов из толпы велено было схватить и казнить, остальные бежали. Мятеж прекратился. Но Глинские власть потеряли. Вдруг к Царю неизвестно откуда явился простой священник из Новгорода Сильвестр и в духе пророка стал обличать Государя за легкомыслие и злострастие, напомнил ему из Писания заповеди царям, грозил страшными видениями и Божиим судом, призывал блюсти Божий Законы и быть справедливым и милосердным, и тем совершенно потряс душу Ивана IV! Он заплакал в раскаяньи, просил Сильвестра дать ему силы исправиться и не отпустил от себя. С этой минуты Царь резко переменился! Конечно, сказалось теперь и воздействие доброй жены и Митрополита Макария и ещё одного человека, незнатного, но одарённого – Алексея Адашева, бывшего другом Царя.

В 1550 или 1549 г. Царь приказал созвать на Москву представителей всех земель Великороссии. По существу, это был первый Земский Собор. К нему Государь обратился с речью, в которой, возложив всю вину за беззаконие в государстве на бояр, сказал: «3абудьте чего уже нет и не будет! Оставьте ненависть и вражду. Соединимся все любовию христианской. Отныне я судия ваш и защитник». Алексею Адашеву он повелел принимать челобитья от бедных, сирот и обиженных и рассуждать по ним справедливо, не взирая на лица. Отныне вместе они – Царь, Сильвестр и Адашев стали решать все важнейшие дела твёрдо, но справедливо и с милостью, ввели много ценных усовершенствований, обдумывали замыслы о покорении Сибири, о выходах к Чёрному морю и Балтике, о переносе столицы в Нижний Новгород, как город более «серединный» для разросшейся Русской Земли...

В 1550 г. был составлен новый царский Судебник. В 1551 г. созван Поместный Церковный Собор, где разбирались вопросы, предложенные особой Запиской самим Государем, желавшим исправления жизни церковной в разных её сторонах. Постановления Собора составили 100 глав, от чего и Собор получил название Стоглавого (или Стоглава).

Судебник был представлен как на Земский Собор, так и на Церковный. Он значительно расширял права местного самоуправления, ограничивал власть царских бояр, имевших за своё управление землями «кормление» с этих земель, что часто вело к обиранию люда. Вскоре обычай кормления и вовсе был отменён. Наместники Государя стали получать жалование, или поместья, а все текущие дела, в том числе и судебные решались «губными» (губа -– область, край) начальниками, выбиравшимися народом. Стоглавый Собор решил много дел, укрепляющих нравственность общества, прежде всего духовенства, его обучение, постановил писать святые иконы только людям доброй и трезвенной жизни и непременно имеющим для этого Божий дар, при этом писать согласно древним образчикам (то есть канонично), в частности – так, как писал икону Троицы преподобный Андрей Рублёв. Собор также постановил креститься двумя перстами, так как на Руси не было в этом единства (где-то крестились двумя, а где-то тремя). Важным постановлением Стоглава, по предложению Царя, явилась защита одиноких, убогих, больных, престарелых. Велено было по всем городам переписать таковых и везде устроить для них богадельни, где бы они за счёт государства имели уход, одежду и пищу, а средства на это собирать особым налогом с народа («с сохи»). В этом последнем решении не согласились с Царём и с Собором старцы Троице-Сергиевой Лавры во главе с находившимся там свергнутым Митрополитом Иоасафом. Они заявили, что средства для бедных больных и убогих должны поступать не «с сохи» (не с народа), а исключительно с Церкви, с архиерейских и монастырских имений. Так и стало!

В те времена получил известность образованный человек Иван Пересветов, учившийся и живший в Литве, Польше, Чехии, Венгрии. Он предложил ряд полезных мыслей о переустройстве войска по европейскому образцу, то есть, чтобы было оно постоянным (регулярным) а не сборным от случая к случаю, чтобы не было в войске местничества, но начальство давалось людям только по их способностям, чтобы против Крыма ограничиться лишь обороной, но Казань непременно взять в полное подчинение Москве. Пересветов писал также и о царской власти. Мысли его сводились к тому, что власть Царя – в нём самом (чрезвычайно опасная крайность!).

Все эти мысли обсуждались в «избранной раде», как назвал князь Андрей Курбский кружок близких к Царю людей, прежде всего – о. Сильвестра и Алексея Адашева.

Местничество в войсках было значительно сужено, но полностью не отменено. Были созданы первые в России полки постоянных воинов – стрельцов (стрелецкое войско), принята и стратегия в отношении Крыма и Казани. Но Царю также особо пришлась по душе и мысль Пересветова о сущности царской власти ...

В 50-х годах обнаружилась ересь Матвея Башкина и Феодосия Косого, да ещё некоего Игнатия и их последователей. Все они сходились в отрицании таинств, почитания икон, необходимости Исповеди, да и вообще – всей Церкви! Но Башкин вдохновлялся протестантизмом, просочившимся к нам из Польши, а Косой был жидовствующим, нашедшим у заволжских (Белозерских) старцев в скитах себе приют. Эта ересь была быстро осуждена и разгромлена. Еретикам удалось бежать в Польско-Литовское государство, где их с удовольствием слушали.

В это же время всё более входит в употребление слово «Россия», вытесняя собой постепенно древнее имя «Русь». Но знаменательно, как отмечают теперь, что вместе с тем при Иване IV предпочитали понятие Московского Царства, Московии. И нередко сравнение с Римом относили к Москве. Положение старался исправить преподобный Максим Грек, очень много писавший о разных предметах (о чём речь ещё будет у нас впереди). Он напомнил, что «Третий Рим» – не Москва, а Россия, как страна, предназначение которой стать всемiрным Православным Царством, то есть для всех, а не только в себе (для себя)! По существу таковым Третьим Римом Россия, точнее – Великороссия, являлась уже давно, уже целых сто лет. Но теперь в сознании общества старались это верно осмыслить и правильно выразить, чтобы в будущем как бы «не сбиться с пути».

Запрещён был тогда, как уже говорилось, въезд в Россию евреям. За них вступился польский король Сигизмунд II-й Август, писавший Ивану IV, что «докучают нам подданные наши, жиды», жалобами, что прекратилась их торговля в России. Иван IV ответил, что за их безобразия, и впредь им быть на Русской Земле не позволено.

Казалось, Великороссия пошла к всестороннему процветанию!.. И действительно. Промыслом Божиим многих успехов достигли тогда как в делах внутренних, так и во внешних. В 1552 г. пришла пора разрешить очень давние споры с Казанью и Астраханью. Эти два ханства доставляли Москве большие тревоги и беды. Особенно ханство Казанское. Оно временами отдавалось под руку Москвы, а затем становилось на сторону Крыма, потом снова – к Москве, снова – к Крыму... Там, в Казани, боролись две части вельмож, одна – за союз с Москвою, другая – за сторону Крыма. Нередко Казанские ханы из-за этой борьбы убегали на Русь и здесь принимались на службу с полным доверием. Одним из таких был, например, Шиг Алей (Шейх Али). Он иногда изменял Москве, потом каялся и получал прощение. Ему дан был в «кормление» русский город Касимов в Рязанской земле, где хан жил со множеством соплеменников, по вере своей и обычаям, участвуя в русских делах. Казань, наипаче тогда, когда принимала к себе крымских Гиреев, начинала зверствовать страшно в землях Великороссии. Иные отряды татар постоянно бродили по Нижегородским, Владимирским, Московским пределам, грабили, жгли, уводили немалый полон. Тех, кого не могли увести, или убивали, или калечили (выкалывали глаза, отрезали носы и уши). Терпеть такие безчинства в собственных землях Россия теперь, конечно, уже не могла. В 1549 г. Иван IV предпринял два неудачных похода против Казани, но сумел в двадцати верстах от неё заложить крепость Свияжск (подобно тому, как отец его Василий III устроил в устье Суры город Васильсурск). Она стала местом сбора оружия, войск и припасов.

В 1551 г. удалось посадить на Казанское ханство (в который раз!) Шиг-Алея. При этом Алексей Адашев вывел оттуда 60 тысяч (!) русских пленных. Затем князь Василий Серебряный вывез в Москву малолетнего хана Утемиш Гирея с молодою его матерью – красавицей Суюнбекой, вдовою хана Сафар-Гирея, враждебного нам. Но Шиг-Алей продержался недолго. Теснимый противниками – заговорщиками, он запросился назад, в Касимов, предложив Царю самому взять власть над Казанью. Потом этот хан во главе татарского войска (которое преданно и давно служило Москве, участвуя, в частности, в войнах против своих же казанцев) отличился в боях против Литвы и ливонцев. В жёны ему, по воле Царя, дана была Суюнбека. Царь Московский решил сам возглавить большой поход на Казань. Узнав об этом , Турецкий Султан Сулейман II-й Великолепный стал побуждать Крымского хана Девлет-Гирея помочь Казани, ударив в Московию с юга, и дал ему пушки, иное оружие, деньги и большой отряд янычар.

Летом 1552 г. начало собираться великое русское войско, общим числом свыше 150 тысяч бойцов. Быстрым броском Девлет-Гирей из Крыма явился под Тулой. 22 июня он целый день бил из пушек по городу, где возникли пожары. Туляки имели ничтожное количество сил, но стойко оборонялись под началом смелого князя Григория Тёмкина. Увидев, что к ним на помощь идёт из Коломны немалое царское войско, туляки открыли ворота и бросились в вылазку. Устремились на крымцев не только воины, но даже тульские женщины и дети! И Девлет-Гирей побежал... Его арьергард догнали, разбили и захватили огромный полон, в том числе – янычар Сулеймана, много пушек, верблюдов и много добра. После этого двинулись все на Казань и в августе обложили её. Многие в городе были готовы сдаться. Но трое казанских вельмож смогли напугать население тем, что будто бы всех жителей поголовно хотят уничтожить. Казань начала сопротивляться упорно, отчаянно, долго, что называется, до последнего. Осада была непростой, затянулась до поздней осени. Лишь на праздник Покрова Пресвятой Богородицы (1/14 октября) наступил решительный перелом в пользу русских. Отличились в боях воинской доблестью и верностью Государю многие наши военачальники, в том числе – князь Владимир Андреевич Старицкий (двоюродный брат Царя), князья Иван Федорович Мстиславский, Михаил Иванович Воротынский, Андрей и Роман Курбские, Александр Горбатый-Шуйский, Пётр Щенятев, Семён Ряполовский, Иван Шереметьев, Иван Воротынский, Василий и Пётр Серебряные, Михаил Васильевич Глинский (племянник умершего Михаила), Иван Турунтай-Пронский, окольничий Алексей Адашев, дьяк Выродков и многие-многие другие. Всё от начала совершалось с благословения Церкви в лице Митрополита Макария, при горячей молитве Царя и всех воинов ко Христу, Богородице и святым, особенно – благоверному князю Александру Невскому, преподобному Сергию Радонежскому, во имя которого был и походный наш храм в палатке (шатре). В тяжкий период сентябрьских дождей из Москвы был доставлен Крест с частью подлинного животворящего древа Креста Иисуса Христа и по молитве пред ним дожди прекратились. В самый решающий час приступа, когда войскам особенно нужно было лично видеть Царя, он, несмотря на призывы, продолжал стоять за обедней, молиться, пока не кончилась литургия, и только тогда поскакал к своим войскам.

Так, по вере Царя и людей, Господь даровал победу, которую можно сравнить лишь с Куликовской, и которая так хорошо и подробно описана, что нет нужды описания здесь повторять. Казань окончательно пала 2/15 октября 1552 г. В плен был взят храбрый хан её Едигер, поселённый с почётом в Москве, а затем по его добровольному желанию крещёный в Православную веру с именем Симеон. Тогда же, наконец, покорилась Москве воинственная Горная Черемиса (Марийцы), доселе то подчинявшаяся Руси, то изменявшая ей.

Москва с ликованьем встречала Царя-победителя и славное войско его. Тут же обрадован был Государь вестью о рождении ему сына – первенца, названного Димитрием. В приветственной речи Митрополит Макарий сравнил его подвиг с победами Константина Великого, Александра Невского и Димитрия Донского (что и впрямь было так!). Иван Васильевич в пространном слове со смиреньем сказал, что относит успех милости Божией и молитвам Церкви (что тоже было действительно так!). В память великой Казанской победы в Москве был заложен храм. Место ему, общий план и названья приделов устанавливал сам Государь. Начали строить его русские наши умельцы Барма и Постник, который потом в 1555 г. возводил новые стены Казани. Главными приделами в храме были срединный – Покровский и восточный – Троицкий, почему эта церковь называлась то Покровской, то Троицкой. Но в ней затем был погребён знаменитый и любимый Иваном IV московский святой Христа ради юродивый Василий, и дивный храм, украсивший Красную площадь, Москву, да, пожалуй, и всю Россию, получил в народе названье собора Василия Блаженного. Постник и Барма во многом поправили мысли Царя; в плане собор сделан был в виде восьмиконечной звезды – это знамение века «осмого», то есть Царства Небесного. Был в Покровском-Троицком храме и придел в честь Входа Господня в Иерусалим, что имеет значенье прообраза входа верных в Новый Иерусалим Царства Небесного. Именно так, как образ грядущей всеобщей Пасхи в Царстве Небесном, был воспринят храм москвичами и всеми русскими. Замечательно то, что церкви-приделы его так малы, что могут вместить ничтожную кучку молящихся. Это значит, что изначала он был замыслен не столько как место молитвы, сколько – как предмет молитвы, как святой алтарь, к которому обращён взор молящихся. В этом случае собственно храмом являлась Красная площадь (храм под открытым небом!), а Василий Блаженный стал как бы иконой «Дома Отца» Небесного, где для верных, по слову Христа, «обителей много» (Ин. 14,2). Многоглавый, многопридельный, устремлённый восьмигранным шатром к небесам, он воистину явно и зримо свидетельствовал о Царстве Небесном, как конечной цели всех православных, для достиженья которой и созидается царство земное! Потом укрепится обычай в Вербное Воскресенье, то есть в праздник Входа Христа в Иерусалим, совершать великолепные крестные ходы из Кремля через Спасские ворота в храм Покрова и обратно с украшенным вербным деревом. На белокаменном «лобном месте» (каковое не было местом казней, но строилось для молебнов и обращения Царя, Святителей и бояр к народу) служился молебен и благословлялся народ, как с амвона... То есть «лобное место» перед Покровским собором для Красном площади стало тем же, чем служит амвон перед алтарём в любом православном храме... После покорения Казани, ещё лет пять-семь в этой земле продолжались стычки и нестроения, пока всё не утихло. Для духовного освоения новой земли была в ней учреждена епархия и первым архиепископом здесь стал святой Гурий Казанский, прибывший с помощниками (в последствие – тоже архиереями) Германом и Варсонофием. Им дан был строгий наказ не принуждать татар, марийцев, башкир к принятию христианства, привлекая желающих только добрым к ним отношением и милосердием, что потом всегда соблюдалось. Некая часть населения добровольно пришла к Православию, но большинство сохранило своё мусульманство, как это есть и теперь, в наши дни.

Пришёл черёд Астраханского ханства. Там тоже шла борьба между сторонниками Москвы и Крыма, возобладали последние. Тогда в 1554 г. в Астрахань было направлено 30 тысяч московского войска во главе с князем Пронским-Шемякиным. Хан Ямгурчей без битвы сбежал. Астрахань взяли без всяких трудов и привели к присяге Государю Московскому.

Русь вышла из своих исконных границ, превратившись в державу международную. К ней потянулись ханы Бухары и Хивы, прося льгот для своих купцов; князья Кабарды и Черкесии стали прямо просить о принятии их во владения «Белого Царя». Так был принят черкесский князь Темрюк. На Кавказе русскими начали строиться укреплённые города. С той поры выражение «Белый Царь» в применении к Самодержцу России стало очень распространённым и для многих народов знаменовало справедливость, силу, защиту, спокойствие, мудрость и процветание. Теперь вся Волга, от верховьев до устья стала русской рекой! Россия ступила пока ещё осторожной ногой на Кавказ...

Всё это взволновало весь мусульманский мiр, но особенно – Турцию и подвластный ей Крым. За дальностью расстояний сам Султан не решался воевать против России, сохраняя к ней на словах отношения «дружбы». Но наделе постоянно побуждал к набегам и войнам своего вассала Девлет-Гирея. Он совершил ряд трусливых и неудачных набегов. Тогда по указу Ивана IV на р. Псёл были построены суда и отправлены вниз по Днепру. Так впервые после времён падения древней Киевской Руси русские корабли появились в низовьях Днепра. Во главе их был дьяк Ржевский. Отряд русских войск на этих судах успешно напал на Очаков и Ислам-Кермень. В Малой России, тогда подчинявшейся Польше, это вызвало сильный духовный подъём всех православных! К Москве от Польши перешёл Киевский «староста» князь Димитрий Вишневецкий с частью малороссийских казаков. Это было в 1556 г. Потом Вишневецкий вновь ходил по Днепру к владениям крымцев. Наконец, в 1555 г. Данила Адашев (брат знаменитого Алексея) по Днепру, а Вишневецкий по Дону, спустились к морям и Адашев взял два турецких корабля, высадился на самом Крымском побережье, опустошил ряд улусов и вывез оттуда большое количество русских пленников и большую добычу. Девлет-Гирей запросил мира. Получил его, но потом разумеется, изменил. Он не раз нападал на Россию без особых успехов. И лишь однажды, в 1571 г. ему удалось пробиться к самой Москве, которую он страшно сжёг, о чём мы ещё скажем. Но тогда в 1559 г. перемирие с Крымом было очень полезным для обращенья всех сил на Запад, где уже разгорелись военные действия. Они поначалу, в 50-х, 60-х, отчасти и в 70-х годах шли для Москвы в целом очень удачно. Были взяты Полоцк, Нарва, почти вся Ливония, множество городов Литвы, добились выхода к Балтике. После смерти Сигизмунда II Августа в Польше панство всерьёз обсуждало вопрос о призвании на королевство своё Ивана IV и сносилось по этому поводу с ним. Он соглашался взять только Литву, отрицаясь от Польши, и тем, может быть, погубил великое дело! Потом, в конце 70-х – в начале 80-х годов русские стали терпеть поражения, всё взятое потеряли! И Иван IV вынужден был; к удивлению всех, унижаться и перед польским королём Стефаном Баторием и перед шведским Иоганом. Причиной таких великих невзгод стали не только (и, видимо, даже не столько) военные неудачи, сколько страшные внутренние дела. С них и начнём по порядку.

В 1553 г. ко всем бедам (чума в Новгороде, волнения в покорённой Казани) прибавилось то, что Царь тяжело заболел. Болезнь была очень тяжёлой и, несмотря на леченье, усиливалась. Он сам и ближайшие люди его решили, что приближается смертный час и пора писать завещание. Угасающий Царь повелел, чтобы царствовал после него его сын – малолетний Димитрий, и ему на верность должны присягнуть прежде всего двоюродный брат Государя Владимир Андреевич Старицкий и затем все бояре и думные дьяки, – всё правительство. Тотчас началось смятенье умов: князь Владимир и часть бояр наотрез присягать отказались. Они говорили почти в точности то, что сказал самому Царю Фёдор Адашев – отец Алексея: «Тебе, Государю, и сыну твоему Царевичу Димитрию крест целуем, а Захарьиным, Даниле с братиею, нам не служить; сын твой ещё в пелёнках, а владеть нами будут Захарьины. Данила с братиею, а мы уж от бояр в твоё малолетство беды видели многие». Алексей Адашев, друг и советник Царя, глухо молчал. Молчал и о. Сильвестр, находившийся в давней дружбе со Старицким. А последний прямо выдвинул себя самого как преемника царского Трона, по древнему праву наследования, и стал раздавать деньги тем, кто готов был его поддержать. Одни бояре признали его, но не в силу давних обычаев, а лишь потому, что, как и Ф. Адашев не хотели подчиняться Захарьиным – Юрьевым, родственникам Царицы Анастасии, так как все понимали, что в малолетстве Димитрия править ими будет Царица и её родня – Захарьины, а они, как мы знаем, были не из родовитых князей и к тому же сторонники твёрдой самодержавной власти Великих Московских Князей и Царей. С ними боярам-князьям пришлось бы действительно плохо! Нельзя отрицать и того, что иные бояре и дьяки просто лично любили князя Владимира Старицкого и поэтому только хотели служить ему. Начались препирательства, ссоры, иногда – у постели больного Царя. За Владимира Старицкого, между прочим, однажды вступился о. Сильвестр, сказавший боярам, чтобы князя пускали к больному Царю, ибо князь «добра ему хочет». А больной, собирая последние силы, настаивал на присяге сыну Димитрию, пригрозил и брату Владимиру. В итоге почти все присягнули, по желанию Царя, но половина – не искренне, по принуждению. Как видим, в этом смятении и разделении мнений не было даже и тени измены, заговора, или крамолы; смятение было естественным и вполне откровенным, вызванным тем, что известная часть бояр не желали подчиняться Захарьиным, но никак не Царю. Смятение после присяги утихло, а затем и совсем прекратилось, так как Царь стал поправляться и выздоровел совсем. Ни друзьям своим, А. Адашеву и Сильвестру, ни боярам Государь ничего не сказал и ни в чём их не упрекнул, но, как видно, смятение это запомнил! Он хорошо знал бояр, знал, в частности и по себе, придворные нравы и, ещё находясь в болезни, верным своим говорил: «... Умру я, то вы, пожалуйста не забудьте, на чём мне и сыну моему крест целовали: не дайте боярам сына моего извести, но бегите с ним в чужую землю, куда вам Бог укажет; а вы, Захарьины! Чего испугались? Или думаете, что бояре вас пощадят? Вы от них будете первые мертвецы: так вы бы за сына моего и за мать его умерли, а жены моей на поругание боярам не дали». По выздоровлении Царь, хотя и молчал, но думал и думал, что ему делать с боярами, как править дальше? По обету, данному им Богу в болезни, Иван IV решил поехать на богомолье в Кириллов Белозерский монастырь и по пути навестить бывшего уже на покое в Николо-Песношском монастыре епископа Коломенского Вассиана (Топоркова) – «осифлянина», твёрдого сторонника Самодержавной власти Царя. Однако прежде, проезжая Свято-Троицкий Сергиев монастырь. Царь пожелал повидаться с находившимся там знаменитым Максимом Греком. Тот не советовал Государю ехать в Кириллов, а лучше утешить в Москве людей, чьи родные погибли в Казанском походе. Царь не принял его предложения. Тогда через бывших с Царём духовника священника Андрея, Алексея Адашева, князей Ивана Мстиславского и Андрея Курбского Преподобный Максим Грек передал, что, если Государь поедет в Кириллов, то сын его Димитрий умрёт по дороге (а Царь ехал с Царицею и с младенцем своим). Точно так и случилось! Младенец Димитрий скончался. Забегая вперёд, скажем, что вскоре Царь был утешен рождением второго сына – Ивана Ивановича. Позже родился ещё один сын, Феодор Иванович. Но тогда, во время поездки, Государь сделал всё, что задумал, в частности повидался с епископом Вассианом, которому задал важнейший вопрос: «Как я должен царствовать, чтобы вельмож своих держать в послушании?» Вассиан прошептал ему на ухо: «Если хочешь быть Самодержцем, – не держи при себе ни одного советника, который был бы умнее тебя, потому что ты лучше всех: если так будешь поступать, то будешь твёрд на царстве и всё будешь иметь в руках своих. Если же будешь иметь при себе людей умнее себя, то по необходимости будешь послушен им». Изумлённый, в восторге Царь приложился к руке Вассиана и сказал: «Если бы и отец мой был жив, то и он такого полезного совета не подал бы мне!» Сей разговор сообщает нам князь Андрей Курбский в своих «Писаниях» уже после бегства в Литву (1564 г.). Иные историки посему сомневаются в подлинности разговора и «совета» епископа Вассиана («ибо шепчут на ухо не для того, чтобы другие слышали»; значит – как Курбский мог знать, что сказал Царю Вассиан?). Но нужно заметить, что тогда, в 1553 г., Князь Андрей Курбский был в ближайших друзьях Государя, в числе его «избранной рады», которой Царь вверял иногда самые сокровенные мысли. Так что вполне достоверно, что сам Иван Грозный тогда же в пути на радостях рассказал приближённым (тому же А. Курбскому) о беседе своей с Вассианом. Кроме того, всё, что потом, после 1560 г. стало происходить, в точности соответствовало тому, что, по Курбскому, сказал Царю Вассиан. Знал ли этот епископ, что своими словами он обрёк Россию и всю славу её на страшную катастрофу?

Здесь, как видим, выдвинулся на первое место вопрос о природе, образе, духе Православной Самодержавной Монархии.

Как решил этот вопрос Вассиан, а потом и сам Царь, в общем уже понятно. Но как смотрели на дело тогда лучшие русские люди решающей массы общества, да и в целом народ, большинство?

«Осифлянин» епископ Вассиан был неважным учеником Иосифа Волоцкого. Сам преподобный Иосиф в своё время писал: «Аще царь над собою иметь царствующи(е) скверны, страсти и грехи, гнев, лукавство и неправду, гордость и ярость, злейше же всех неверие и хулу, таковой царь не слуга Божий, а диавола и ты такого царя да не послушаеши, сему свидетельствуют вси пророцы и апостолы и мученики, иже от нечестивых царей убиени быша». Почти то же самое во время Ивана IV писал «нестяжатель» преподобный Максим Грек: «Истинный царь и самодержец тот, кто правдою и благозаконием старается устроить житейские дела подручников своих (то есть помощников, советников, значит, – прежде всего – бояр), старается победить безсловесные страсти и похоти души своей, то есть ярость, гнев напрасный... Разум не велит очи блудно наслаждать чужими красотами и приклонять слух к песням непристойным и к клеветам, по зависти творимым». И в ином месте: (цари) «должны быть крепостию и утверждением для сущих под рукою их людей, а не пагубою и смятением безпрестанным.» Так лучшие «осифляне» и «нестяжатели» вполне сходились в понимании духовного облика (образа) Православного Царства. Ещё бы! Именно так понимал сущность царства и весь Великороссийский народ. Согласно этому общему пониманию почитанье Царя и верность ему не безусловны! Они имеют условия: Русский Православный Самодержец должен быть благочестив в личной жизни, не отступать от Православия в «неверие» или «хулу» и справедливо («благозаконно») относиться ко всем подданным, наипаче – к подручникам своим. Жизненным средством к тому, чтобы Царь вёл себя именно так служит, во-первых, его послушание Церкви в духовных и нравственных вещах в лице Главы Церкви и иных достойных священнослужителей, и, во-вторых, в том, чтобы править в совете с Землёю в лице «лучших людей», каковыми тогда признавались князья и бояре, и в особенных случаях – больших (потом Земских) Соборов, как и правили искони Великорусские Государи, что мы уже видели во всей предыдущей истории. Однако, с другой стороны, и служители Церкви и «лучшие люди» должны, в свою очередь, в благочестии, вере и благозаконии во всём подражать, соответствовать Самодержцу, не гордиться пред ним, не крамольничать, не безчинствовать, а стараться мудростью и справедливостью Царю помогать; только в таком случае они будут истинно – голосом Великороссийской Земли, и совет с ними будет советом с Землёй! Таковы, повторяем, были общие мнения большинства народа и общественности Великой России от XII столетия и до Ивана IV. Так же думал вначале и он, до совета своего с Вассианом. Но здесь нужно со всей определённостью вспомнить и сказать, что если Московские Государи почти всегда (за отмеченными ранее исключениями) по крайней мере, старались быть такими, какими их видеть хотел Православный народ, то не такими, как должно, были многие из «лучших людей» – князей и бояр! Хотя, конечно, не все! И до и во время Ивана IV было среди боярства, и простого и родовитого, много мудрых и честных и преданных Царю и Отечеству лиц. Но были, как мы уже видели, и гордые властолюбцы, крамольники и изменники, ставившие своё родовитое происхождение выше всего (пережиток многоудельной Руси!). С такими боролись и таких, как требовалось «наказывали» (вплоть до смерти) и предки Ивана IV и он сам в первый период самостоятельного правления. Вот один из примеров. В 1554 г. в Литву побежал князь Никита Ростовский, его поймали. На дознании выяснили, что и брат его князь Семён тоже хотел с роднёю «отойти» к Литве и притом вёл с Литовским послом Довойной тайные разговоры, где сообщал секреты правительства и поносил Царя. Его осудили законным судом на казнь, но по «печалованию» Церкви заменили смерть ссылкой на Белоозеро. Сам князь Семён оправдывался своим «малоумством», что, вероятно, имело свои основания. Русским послам в Литве велено было в случае, если их спросят о том, что с князем ростовским хотели в Литву «отойти» многие бояре и дворяне, ответствовать так: «К такому дураку добрый кто (разве) пристанет? С ним хотели отъехать только родственники его, такие же дураки». На том дело и кончилось!.. Подобных примеров несколько. Они говорят о том, что тогда, в начале 50-х годов, Царь Иван поступал с неверными князьями-боярами, как поступали и прежде него Государи, не выходя из принятых в те времена обычаев.

Однако совет Вассиана предполагал совершенно другое – удалять Царю от себя не изменников или в ином виноватых, а всех действительно лучших (умнейших) вельмож и иных советников!

Таким образом возникал соблазн двоякого рода, как бы две крайности, и для Царя, и для Церкви, и для боярства. Крайности для боярства заключались в следующем. Первая: «мы по крови равны Царю; он поэтому хорош лишь тогда, когда служит просто орудием в наших руках». Крайность другая: «мы – ничтожные и безгласные рабы и холопы Царя и должны только слушать его и внимать, никогда и ни в чём не переча». Крайности для служителей Церкви могли состоять, в свою очередь, в том, чтобы, возвышаясь и величаясь перед Самодержцем-мiрянином своим саном навязывать ему свою волю во всём, в том числе и в делах государевых, или, напротив, отринуть обязанность свидетельства правды, стать потаковниками Царю во всём, в том числе и в делах духовных и нравственных. Крайности для Царя таковы: «Я – Богом поставленный Царь, не нуждаюсь в совете с Землёю, могу творить, что хочу, все должны безусловно мне подчиняться во всём, так как я держу ответ только пред Самим Богом (потому даже Церковь мне не указ, ибо я и над ней господин!)». Крайность противоположная: «Я слабый, я грешный человек, поэтому слушаться должен всех (любых) своих приближённых (в том числе и духовных лиц) буквально во всём, даже в царском».

В целом Великороссия до сих пор избегала всех этих крайностей держась как бы среднего, «царского», пути соборности, единения в духе любви, взаимного почитания (– каждому по его положению и добродетели). Разве только часть гордостного и своевольного боярства чаще других склонна бывала впадать в первую крайность, при Иване IV Россия из-за этого стала как витязь на распутье. Царь в борьбе с крайностью части бояр устремился в свою, противоположную крайность!

Выбор свой Царь Иван, как мы видим, сделал уже в тот самый миг, когда устами приник к руке «бесноватого Вассиана» (как потом называл его Курбский). Но тогда получалось, что Самодержавие переставало быть Православным и Благочестивым, становилось теперь самоцелью, чем-то самим по себе «священным», то есть идолом (истуканом). Переставало оно быть и Русским, Великороссийским, то есть народным. Русь, Великороссия собирали себя воедино вокруг Москвы и её Государей, как ясно видно из всей предыдущей истории не с тем, чтобы просто как-нибудь выжить, хотя бы под властью тиранов и беззаконников, и совсем не затем, чтобы стать «великой державой», а для того, чтобы в единстве своём под властью благочестивых Православных Самодержавных Царей в лоне единой Российской Церкви обезпечить себе условия всем мiром, то есть всем православным народом удобней всего в царстве земном восходить к Царству Небесному, становясь в смысле Православности Царства «Третьим Римом» и в том же значении мiрового центра Соборной и Православной Церкви – «Новым Иерусалимом» и для себя, и для мiра! Эту главную цель государства старались помнить, не забывать все Российские Православные Государи до Ивана IV.

А если всё это не так, если целью всего является только самодержавие Государей, без Собора, совета с Землёю и с Церковью, что легко отворяет врата для любых беззаконий Царя, то к чему тогда Царь?! К чему государство?! К чему и единство русских земель?! Тогда всё (!) это, во взгляде Святой Руси, просто теряет смысл! Тогда всё и должно и может разрушиться (что потом и случилось!).

Правда, в середине XVI в. во многих людях ярко явилась и Русь не Святая, другая, ради гордости или земного благополучия готовая потакать любым беззакониям и злодействам. В таковой были и просто отбросы общества, совсем не имевшие ничего святого, и другие люди, (к примеру – Иван Пересветов), воспринимавшие «третий Рим» только как земное могущество, славу, то есть гордость, или благоденствие (сытость) державы и покойность в земном бытии в состоянии «мiра сего», который, по слову Апостола, весь «во зле лежит». На таких, а также – в основном – на «отбросы», и вынужден был опереться, потом Иван IV, ибо в Руси Святой он поддержки найти не мог.

Внешне Царь оставался, как был. Вёл большие и важные войны в Литве за исконно русские земли, продолжая деяния прежних Великих Князей, и в Ливонии – за выход к Балтийскому морю, часто бывая в походах и битвах сам. Казалось, он тоже, как предки его, не забывает главной цели Российского Государства и собирания Русских земель вокруг Москвы. Но в нём шла внутренняя борьба. Она длилась до 1564 года, почти десять лет! Важный, переломный рубеж пришёлся на год 1560-й. К этому сроку данные Богом успехи в Западных войнах были Царём в значительной мере отнесены к себе, он возгордился. И это, соединившись с давней мечтой возвыситься лично над всеми, по слову епископа Вассиана («ты лучше всех»), стало являть первые заметные плоды.

Против войны на Западе деятельно выступили о. Сильвестр и А. Адашев. Они хотели, чтобы Царь разгромил разбойное логово крымцев, причинявших своими набегами великие скорби Руси. Крым однако был далеко и по тем временам для больших русских войск очень трудно доступен. К тому же он был владеньем Султана и война с Крымом была бы войной с Оттоманской империей, тогда настолько могучей, что её страшилась Европа. Литва и Ливония представлялись добычей более лёгкой. Польско-литовское панство и шляхетство давно отличались таким своеволием, что там короля выбирали и более думали о своих правах, на войну собирались весьма неохотно, нередко просто отказывались воевать, если этого им не хотелось, или было не выгодно. Враждовавшие между собой стороны панов и шляхты колебали внутренний мир, в «высшем обществе» царили разврат и безстыдство, армия разлагалась. Нечто подобное происходило и на землях Ливонского Ордена, в среде его рыцарей и свободных владельцев. И в Польше с Литвой и особенно среди немцев Ливонии различные распри ведущего слоя общественности усугубились до крайности религиозной враждой, так как там стал давно и успешно распространяться протестантизм. Курбский писал о Ливонии: «Земля была богатая, а жители в ней гордые; отступили они от веры христианской, от обычаев и дел добрых праотеческих, ринулись все на широкий и пространных путь – на пьянство, невоздержание, долгое спание, лень, на неправды и кровопролитие междоусобное». То же примерно писали тогда и ливонские летописцы.

Кроме того, в Европе давно завелась и иная зараза, – тамплиерство и масонство. Огромные по многочисленности интернациональные братства строителей, возводили большие соборы и замки готической архитектуры, члены этих интербригад, разбитых на ложи назывались «товарищами». Они стали пристанищем всяческих ересей и тайных учений, в том числе и коммунистических. «Масонами» товарищи назывались вначале потому, что слово «масон» по-французски – просто «каменщик». Превращаясь в товарищества не только строительные, но и идейно-духовные, они принимали к себе «сторонних братьев» из числа очень знатных людей, разумеется, камни отнюдь не таскавших... В европейской же знати на почве разврата и Возрождения также цвели различные тайные общества и учения. Особенно силён с XII в. сделался рыцарский Орден Тамплиеров (храмовников), поначалу созданный для Палестины в Крестовых походах. Тамплиеры захотели восстановить древний Иудейский Соломонов храм и на этой почве сошлись с иудейским раввинатом, в котором ещё во времена земной жизни Христа таилось поклонение диаволу, как «богу», скрываемое под видом исконной библейской веры евреев. От них тамплиеры взяли учение Каббалы и диаволопоклонство, но сохраняли вид христианского Ордена. В начале XIV в. он был разоблачён и распущен. Но большая часть тамплиеров, особенно из богатых и знатных родов, продолжавшая связи с жидовством, сохранилась, в немалом числе переселившись в Англию, что в известной мере содействовало быстрому превращению этой вполне захудалой страны «на задворках» Европы в очень мощную и передовую державу! В XVI веке «мода» на готические храмы и замки прошла, строительные братства каменщиков распались, но остались духовные. Они включили в себя и духовных тамплиеров. Их задачей стало теперь построение духовного «Соломонова храма» в среде человечества, а точнее сказать – новой духовной Вавилонской башни. Такое масонство организационно оформилось к исходу ХVІІІ-го столетия, сохранив камуфляж строительных братств (символы фартуков, молотков, мастерков, циркулей, угольников, иерархию учеников, подмастерьев, мастеров и великих мастеров (гроссмейстеров). Многоступенчатая система посвящения позволяла им скрывать даже от собственных членов начальных ступеней свои подлинные цели и религию диавола под видом безобидных гуманистических обществ, стремящихся к прекращению религиозной вражды, просвещению, объединению человечества, к свободе, равенству, братству. Последнее нужно было их тайным вождям – иудеям, так как нужной свободы и равенства (братства) с иными народами евреи в то время в Европе не имели. Таким образом тайная верхушка иудаистов, как и руководимая ими тайная верхушка масонов – это сущие оборотни. Такое у нас на Руси мы видели в еретиках – жидовствующих. В среде убеждённых католиков реакцией на разные ереси и тайные братства стали инквизиция, Орден (Общество) Иисуса, то есть иезуиты, а также стремленье иных королей к неограниченной (абсолютной) власти... Борьба и брожение всех этих течений стали стержнем, главным «нервом» жизни Европы в XVI веке.

Никаких таких «глубин сатанинских» (Откр. 2,24) ни раньше, ни при Иване IV Россия в целом не знала! Но было бы невероятным, если бы что-то от этих «глубин» всё же не проникало в Россию, в среду, как теперь говорят, образованного общества, или «общественности». Это мы уже видели на примере всё той же секты жидовствующих в XV – начале XVI в.в. Но и иными путями, не обязательно через секты и ереси, веяния и влияния Запада, в том числе и его «сатанинских глубин» в Россию всё-таки попадали.

Всё это нужно учесть потому, что при Дворе Ивана Васильевича и в связи с войнами против Польши, Литвы, Ливонии, Швеции, и в связи с посольскими сообщениями с Европой, оказывалось всё больше западных иностранцев. Иные из них (особенно – лекаря) становились очень близкими собеседниками Царя. несомненно, по его же желанию, сообщавшими обо всём, что творится в Европе. Иные из иностранцев (к примеру, Штаден) пребывали потом и в опричниках. Иным русским давно нравились «твёрдые» короли. Не мог не понравиться абсолютизм и Ивану IV.

Но в этом ему сильно мешали не только гордостные и власти желающие бояре; мешали друзья. Действительные и преданные! Сильвестр и Адашев, которых Царь сам же избрал и для дружбы, и, по его выражению «для духовного совета» (это – об о. Сильвестре), за многие годы привыкли быть во главе государственных дел. Кроме того, они не могли не сдружиться с иными князьями – боярами, с которыми им приходилось по службе часто иметь дела и совет. А сдружиться, сойтись, – значит, в некоей мере зависеть, или быть как бы связанным или самою дружбою, или течением дел. Адашев и о. Сильвестр также хорошо понимали, что кроме поддержки Царя (это главное!) они должны были иметь и поддержку бояр, ибо, несмотря на подчинённое и «служилое» в отношеньи Царя положение, бояре-князья были силой и силой очень большой (!), чего не имели совсем, по своему происхождению, ни Сильвестр, ни Адашев. Этим вполне объяснимо молчание их при смятении, вызванном Царской болезнью в 1553 г. Сильвестр даже пытался (хотя весьма робко и незначительно) заступаться за князя Владимира Старицкого, а отец Алексея Фёдор Адашев, как мы знаем, прямо сказал Царю, что готов был бы присягнуть и сыну его младенцу, если бы это не означало господство над всеми родных Царицы – Захарьиных-Юрьевых.

В письме своём Курбскому (об этой переписке мы скажем потом особо) Царь Иван IV горько сетовал, будто о. Сильвестр не давал ему ни есть, ни спать, без своих наставлений, что несчастные он и Царица шагу не смели ступить без благословения Сильвестра, что Сильвестр и Адашев, наконец, сойдясь с врагами – боярами, вовсе отняли у Государя всю власть, тайно, у него за спиной, решали все дела, верных Царю притесняли , а изменников жаловали и т.д.. Всё это явные натяжки и преувеличения в запале споров с А. Курбским. Но правда то, что Сильвестр – составитель знаменитого «Домостроя» и автор последней его главы (Домостроя вкратце) старался влиять на Царя в отношении правил благочестия личной и семейной жизни (для того он был и приближён самим же Царём!). Вполне вероятно, что некая чрезмерность опеки начала тяготить и Царя и Царицу. Анастасия Романовна раздражалась Сильвестром и, конечно, влияла в этом духе на мужа – Царя. За это сторонники и друзья Сильвестра стали уподоблять её императрице Евдоксии, гнавшей святого Иоанна Златоуста за обличение безнравственности Двора (сравнение явно несправедливое!). К тому же наивный о. Сильвестр нередко «пугал детскими страшилами», (то есть Божиими наказаниями), Царя за войну на Западе, а не на Юге, против Крыма. Помнилось также Царём и то, что Сильвестр оказался другом князя Владимира Старицкого, который, как выяснилось, хотел сам стать Царём...

В начале 1560 г. о. Сильвестр, убедившись, по его словам, что Царь «отвратил от него лице свое», добровольно ушёл в монастырь Кириллов на Белоозере (сто лет спустя, почти точно в таких же словах, выразит причину своего ухода от дел Патриарх Никон, хотя поводы будут уже другими). Потом Сильвестр был здесь без всякой вины схвачен и отвезён, как узник на Соловки. Тогда же в 1560 г. был удалён от Двора Алексей Адашев; его послали сперва воевать в Ливонию, в Феллин, а затем перевели под строгий надзор в г. Юрьев (Дерпт), где потом Адашев от болезни скончался (клеветники говорили Царю, что он сам отравился). Нависала опала над всеми членами «избранной рады» – бывшими самыми близкими советниками и друзьями Ивана IV. Как назло в 1560 г. скончалась Царица Анастасия, так смягчавшая нравы Ивана IV и так любимая им! Враги «избранной рады» не преминули шептать Государю, что её «извели» (отравили) друзья Адашева и Сильвестра.

Ещё до бегства в Литву князь Андрей Курбский писал иноку Вассиану (не путать с епископом!), что «паки напасти и беды от Вавилона на нас кипети многи начинают»... Интересно, что Курбский называет царство Ивана IV в новом его состоянии – Вавилоном! Так, не только против Адашева и Сильвестра, но и против тех, кто поддерживал их, или был с ними в дружбе, от Вавилона начинали «кипеть напасти». Из всех прежних советников Государя оставался только Митрополит Макарий. Разгоняя и «наказывая» своих бывших друзей, Иван IV должен был подыскать оправдание этому. Враги «избранной рады», ласкатели и потаковники Государя не замедлили сие «оправданье» представить: Сильвестр, и Адашев, и Курбский и иже с ними, по их словам, умышляли «извести» (умертвить) Царя, и Царицу, и их детей, чтобы посадить на Престол Владимира Андреевича Старицкого!.. Обвинение было чудовищно ложным. Ещё живые Сильвестр и Адашев, поражённые и возмущённые, просили в письмах любого суда, любого розыска. Некий «суд» и впрямь был составлен из новых любимцев – холуев. Митрополит Макарий, услышав их обвинения, предложил вызвать Адашева и Сильвестра, чтобы они могли очно дать ответ на соборе-суде по поводу сих обвинений. Но противники их возопили, что в этом случае Сильвестр и Адашев непременно вновь «очаруют» Царя, потому что они «известные волшебники» ... И такое-то тёмное безумие победило. Заочно Адашев, Сильвестр, Курбский и некоторые другие были обвинены именно в том, что хотели Царя и Семью его всю «извести».

Это случилось уже в 1564 г. Друзья быстро сообщили о «приговоре» суда князю Андрею Курбскому, воевавшему в то время в Литовских пределах. Он понял, что это означает смертную казнь и, оставив в России жену и ребёнка, вынужден был бежать, «отойти» в Литву, поставив себя в положение «изменника». Однако как потом оказалось, сей благородный и в битвах отмеченный смелостью муж, бежал не из страха за личную жизнь (он постоянно ей рисковал на воине), а для того, чтобы бороться в меру возможности против того Вавилона, который стремился теперь создать Государь вместо Православного Царства в России. Нужно вспомнить также о том, что Иван IV недолго оставался вдовцом. В 1561 г. он женился на дочери черкесского князя Темрюка Марии (так назвали её при Крещении). Мария Темрюковна, как восточная женщина, знала только один образ правления – деспотию в обычном для тех времён мусульманском духе. Поэтому влияние её на мужа – Царя в этом именно духе как нельзя более совпадало с давним тайным стремлением самого Ивана IV. Поначалу стремленья Царя ещё во многом сдерживал Митрополит Макарий. Но в 1563 г. 31 декабря он отошёл ко Господу. Через несколько месяцев умер и болящий брат Государя Юрий Васильевич, о котором при разговорах о престолонаследии даже не вспоминали по причине его слабоумия. Царь Иван IV остался, как и хотел, совсем без таких советников, какие могли быть «умнее его», или хотя бы равно ему умными... Теперь никто из духовных лиц, то есть из Церкви уже не оказывал на Ивана Васильевича должного духовного воздействия. Не только в царских, но и в личных духовных и нравственных делах Царь остался сам по себе. И тогда началось!..

В 1564 г., участились опалы и казни. Им подвергались не только изменники и крамольники, которые были в среде бояр и дворян, но и совершенно ни в чём не повинные люди. В связи с этим бегство бояр и служилых людей в Литву сделалось массовым и угрожающим. Право «отхода» Иван IV совсем отменил, принуждая под страхом опалы и казни всех бояр и князей присягать, что не будут «отходить» в Литву. Но сила древнего права была велика, а насильная клятва не считалась действительной. Церковь и верные Государю бояре старались «печаловаться» о гонимых, полагая, что Царь внемлет голосу здравого смысла и христианского милосердия. Он иногда делал вид, что внимает, но, оказывается, страшно тяготился заступничеством, как помехой своей кровожадности.

Вот лишь два примера казней 1564 г. Князь Михаил Репнин был убит за то, что с возмущением отказался на царском пиру одеть шутовскую маску. Князь Димитрий Овчина-Оболенский (племянник Телепнёва) был умервщлён за то, что поссорившись с царским любимцем Фёдором Басмановым, сказал ему: «Я и предки мои служили всегда пользою Государю, а ты служишь гнусною содомией». Об этом пишет итальянец Гваньини, бывший тогда на Москве. Можно было бы здесь усомниться, но о том, что Иван IV баловался мужеложеством с Ф. Басмановым говорят также независимо от Гваньини немцы Таубе и Крузе. Царь начал страдать половым неистовством, как мы увидим ещё, как бы беснованием. Немудрено, что быстро он приходил в некое исступление.

3 декабря 1564 г., созвав поимённо многих бояр, дворян и стрельцов из разных земель России, никому ничего не сказав, после обедни в Успенском соборе принял молча благословение нового Митрополита Афанасия, дал приложиться к своей руке всему своему Синклиту (правительству), Царь с женой и Царевичами Иваном и Фёдором сел в сани и отправился неизвестно куда. При этом с ним ехала его казна, любимицы-князья с семьями и детьми, множество воинов, огромный обоз с различным добром. Москва пришла в полное недоумение! А Царь, задержавшись на две недели из-за непогоды у Троице-Сергиевой Лавры, поехал через с. Тайнинское в Александрову слободу, где и расположился. 3 января 1565 г. он прислал в Москву две грамоты, – одну Митрополиту, другую купцам, мещанам и всему посадскому люду Москвы. В первой Царь вспоминал все вины и крамолы бояр, начиная от времён своего малолетства, говорил, что с тех пер они не изменились, не перестают злодействовать, уклоняются от службы, дают крымскому хану, Литве и немцам терзать Россию, а когда он, правосудный Царь объявляет свой гнев таковым преступникам, то Митрополит и духовенство за них вступаются, «грубят и стужают» Царю (такого на самом деле никогда не бывало!) Попробовал бы кто «нагрубить» Ивану IV!... Эту грамоту Царь заканчивал отвратительно притворным смиренничаньем: «И Царь и Государь и Великий Князь от великие жалости сердца, не хотя их многих измен терпети, оставил свое государство и поехал, где вселитись, идеже его Государя Бог наставит». В другой грамоте, читавшейся московскому простому люду царскими дьяками, ласково говорилось, чтобы люди не смущались, ибо на них Царь не держит никакого гнева и опалы.

Это был убийственно точных расчёт! Народ стал плакать, волноваться, вопить, что за грехи его Государь оставил Царство, а как быть «овцам без пастыря»! Поскольку всё дело Иваном IV было представлено так, что ему не дают, мешают бороться с крамольниками и врагами Отечества, посадские люди Москвы отвечали, «чтоб Государь государства не оставлял и их на расхищение волкам не оставлял, особенно избавлял бы их от рук сильных людей, а за государских лиходеев и изменников они не стоят и сами их истребят». Так Иван IV включил в своё страшное действо народ Российский, при этом без зазрения совести его обманув! Обман состоял в том, что под предлогом борьбы с лиходеями, которые в самом деле были и от которых в самом деле часто страдал народ, Царь развязывал себе руки для безпрепятственного уничтожения всех, кто почему-либо был ему не угоден!

Народ стал молить Митрополита, бояр, иных царских чиновников, чтобы шли в Александрову слободу умолять Государя вернуться. Митрополит Афанасий по общей просьбе остался блюсти Москву, пребывавшую в страшном смятении. А к Царю отправилось во главе с Новгородским святителем Пименом несколько епископов, архимандритов, князья Иван Дмитриевич Вельский, Иван Фёдорович Мстиславский, а также все бояре, окольничие, дворяне, приказные люди. Даже не зайдя домой, прямо от Митрополита, все они двинулись в путь «бить челом» Государю от имени всего народа. 5 января 1565 г. посольство предстало перед Иваном IV, умоляя его вернуться на Царство. Обычным своим многословием Царь отвечал, что во всем виноваты своеволие, нерадение и строптивость бояр, – виновников междоусобия и кровопролития в России, исконных врагов державных Наследников Мономаха, хотевших недавно извести Царя, его жену и детей (так впервые открыто и гласно было объявлено обвинение, до того пребывавшее в тайне!). Иван IV сказал также, что соглашается «паки взять свои государства», но на определённых условиях. Царю позволяется невозбранно казнить изменников любыми способами без всяких «претительных докук» со стороны духовенства. Так отметалось и упразднялось древнее священное право и обязанность Церкви «печаловатъся» о несчастных, подвергавшихся опале, особенно – несправедливой. Но это было ещё не всё. О дальнейших условиях Россия узнала чуть позже, а тогда 2 февраля Москва со слезами радости встречала своего Государя. Каково же было удивление народа, когда он увидел Царя. В первые мгновения его просто не могли узнать. Совсем ещё молодой 35-летний Царь стал стариком, все черты лица его исказились, оно было в морщинах и выражало свирепость, взор угас и на голове и бороде его почти не осталось волос ...

Что же могло приключиться с Царём в эти два месяца, что так изменило даже телесный облик его?! Никаких потрясающих внешних событий не происходило. Значит было некое страшное потрясение внутреннее. Вид Царя стал ужасен. С этой поры Ивана IV и нарекли «Ужасным». В те времена именно так называли его. «Грозным», надо сказать, называли совсем не его, а деда его Ивана III. Лишь впоследствии позднейшие наши историки «убрали» прозвание «Грозный» от деда и «прилепили» ко внуку, Ивану IV, как бы желая смягчить страшный духовный облик его. Превращенье ума у Царя было духовной болезнью, не умопомешательством; он был в трезвом сознании и предложил продуманный, но чудовищный образ дальнейшего своего правления.

Вновь многословя о царских обязанностях блюсти спокойствие государства, о бренности жизни, о том, что нужно смотреть на то, что за гробом, Царь обнародовал Устав Опричнины. Он создавал себе особый отряд, или войско верных телохранителей в 1000 человек, опричь, то есть кроме, вне обычного войска. Создавался также особый царский Двор, или владения, подчинённые лично Царю. В них входили целый ряд городов и земель России, в том числе, – Можайск, Вязьма, Козельск, Перемышль, Белев, Лихвин, Ярославец, Медынь, Суздаль, Шуя, Галич, Юрьев Польской, Балахна, Вологда, Великий Устюг, Старая Руса, Каргополь – всего 20 городов. В иных городах в государеву собственность переходили отдельные части, а в некоторых землях отдельные волости. Так, в Москве в Опричнину были взяты улицы Чертольская, Арбатская с Сивцевым Вражком, половина Никитской с разными слободами, в Подмосковье – некоторые волости. Из всех этих земель (и улиц) выселялись прежние владельцы, которым давались новые земли (часто пустующие и безлюдные), а поселялись новые. Новыми были особые вельможи и служилые из князей, бояр, дворян и нового войска. Учреждался особый, почти во всём повторявший прежний, Государев Двор с Думой, Приказами, многими службами, вплоть до конюшен, хлебных, псарней, ремесленных мастерских, с огромным составом различных чиновников и слуг. За свой «подъём» в Александрову слободу и обратно Царь брал из казны 100 тысяч рублей, тем самым показывая, что казна государства теперь не в его ведении. Ведать землями и городами опричь, то есть кроме означенных особых владений Царя, должны были тоже князья – бояре и дьяки, которые и раньше ведали государственным управлением. Это старое управление и земли, подлежавшие ему, называлось отныне Земщиной. Там также была своя Дума, Приказы и прочие службы. Во главе Земщины были поставлены князь Иван Дмитриевич Вельский и князь Иван Фёдорович Мстиславский. Жить в Кремле Царь более не желал и стал строить новый дворец с крепостной стеной и рвом между Арбатом и Никитской. Однако и здесь было ему неуютно, претила сама Москва; он стал чаще жить в слободе Александровой, а впоследствии задумал перенести столицу в г. Вологду, где начаты были постройки Кремля, палат Государя и прочих столичных зданий. Это связано было отчасти с английской торговлей, о чём мы ещё скажем, а также и с тем, что Вологда оказалась средоточием Опричных земель. Дело в том, что Опричнина быстро расширилась. В её войско вошло не 1000, а 6000 человек. Входили и новые земли к северу от Москвы, в основном никем не занятые, в том числе дикие пространства европейского Севера России (тайга и тундра). Попросились в Опричнину сами со своими владениями близ Урала Строгановы. «Секрет» в том, что в пустынных землях Севера ещё водился соболь и иные пушные звери – основное богатство царской российской казны! Не вошли в Опричнину, но остались в Земщине такие земли исконных бывших удельных княжеств как Владимир, Ростов, Нижний Новгород, Рязань, Тверь, Кострома, Ярославль, Серпухов, Тула, Путивль, Рыльск и другие. Ошибкой поэтому является утверждение ряда историков, что Опричнина целью имела отнять земли бывших удельных княжеств и тем их вконец сокрушить. Не меньшей ошибкой оказывается и представление, будто в противовес князьям и боярам Иван IV утверждал власть новых служилых людей – дворян. Опричная Дума по своему составу такая же княжеская и боярская, как и Земская! Борьба с «боярской крамолой» была лишь предлогом для разделенья России. Делилась она по каким-то иным правилам. Современные исследования показали, что изымались из Земщины земли опальных и прежде всего – родственников и друзей князя Владимира Андреевича Старицкого. Вскоре и он сам был лишён Старицы и Вереи, а взамен получил от Царя – Звенигород и Димитров. В общей сложности 12 тысяч старых владельцев было выселено с их прежних мест. На эти места поселялись опричники, высший слой которых составляли всё те же князья и бояре, но отличавшиеся особой преданностью Царю, как ему, по крайней мере, казалось. В глазах Ивана IV «крамольник», «изменник», «лиходей» не имели сословной окраски. Таковыми могли быть объявлены люди любого сословия, до купца, мещанина, ремесленника, простого стрельца. Правительство Земщины само, как обычно, вело все дела, лишь в особенных случаях, наипаче – военных, земские бояре шли на доклад к Государю. Но на деле все земцы находились под злым наблюденьем опричников.

Что же это за слово – Опричнина (или Опришнина)? Древнее слово «опричь» – это то же, что слова «кроме», «за исключением», «вне». Опричнинами до Ивана IV назывались те вдовьи части владения Великих Княгинь, которыми они могли владеть полностью, по своей воле, «опричь» (кроме) тех частей наследства, кои были даны им пожизненно без прав продажи или передачи, или с каким-то иным условием пользования. Умышленно или случайно, по совпадению, новые владенья Ивана IV получили название по владеньям вдовы? Если умышленно, то какая «вдова» имеется здесь в виду? В иных тайных масонских сообществах братья назывались «детьми вдовы», а под ней разумелась вавилонская тайная антицерковь (или «церковь лукавнующих» (Пс. 25, 5), как назвал её Царь-Псалмопевец Давид). Это, конечно, пока только предположения...

Ужасная же действительность состояла в том, что единая Великороссия, Московское Царство, искусственно рассекались, разделялись надвое. Рассекалась ткань жизни народа, разрывалась надвое и его душа. И всё это соответствовало раздвоенью души Ивана Ужасного. И задумано было раздвоенье России для того, чтобы быть постоянной основой вражды, розни, ненависти и кровопролития внутри государства и общества. По свидетельству одной летописи Царь Иван «заповеда своей части (Опришнине) оную часть (Земщину) насиловати и смерти предавати и домы их грабити». Другой летописец пишет: «Попущением Божиим за грехи наши возъярися Царь Иван Васильевич на все православие... учиниша опричнину, разделение земли и градов... и бысть туга и ненависть на Царя в мiру, и кровопролития и казни учинилися многия».

По промыслительному совпадению слово «опричь», как мы видим, – это то же, что слово «кроме». Отсюда «опричник» стал называться «кромешником», «опричнина» – «кромешной тьмой», а это в Евангелии – название ада! Поэтому А. Курбский писал Ивану IV: «Затворил еси царство Русское, сиречь свободное естество человеческое, аки во аде твердыни».

Полагают, что мысль о создании Опричнины подала Государю его жена Мария Темрюковна, посоветовав окружить себя отрядом особенно верных стрелков в 1000 человек. Такой совет мог от неё исходить. Но мы видим, что всё учрежденье Опричнины выходило далеко за рамки только этой мысли о верной охране! И если чьими-то советами оно вдохновлялось, то иными, уже совсем не восточной женщины! Как набиралось войско опричников или кромешников? Царь вместе с князем Афанасием Вяземским, Алексеем Басмановым, а также Григорием Плещеевым-Бельским (не из рода князей Бельских), более известным по прозвищу Малюта Скуратов, другими любимцами принимали различных молодых людей из числа распутных и «готовых на всё», при этом безвестность происхождения являлась особо желательной («кто был ничем, тот станет всем»). После расспросов о родственниках, знакомых, о связях, от принятых в войско требовали под присягой верно служить Государю, не дружить с земскими, доносить на изменников, не знать ни отца, ни матери, знать одного Государя. Можно вспомнить, что задолго до учрежденья Опричнины с князя Владимира Старицкого была под крестным целованием взята подписка, в которой он, в частности обязывался доносить на свою родную мать княгиню Евфросинию, – не только о возможных её действиях против Царя и его Семейства, но и о всех её семейных разговорах, где было бы нечто неодобрительное о действиях или словах членов Царской Семьи!.. Принятым в опричное войске жаловались земли, деньги, подарки. Они одевались в чёрные одежды, к сёдлам привязывались собачья голова и метла (–знаки борьбы с крамолой). Так было набрано 6000 человек. Из них, а также из иных, не военных, опричников было отобрано 300 человек «самых злейших», которые составили непонятное братство, как бы монашеский Орден. В Александровой слободе свой дворец Царь даже хотел превратить в монастырь для этого братства. Для него был написан Иваном IV «Устав»,– распорядок богослужений и трапез. Им была продумана особая форма. Поверх дорогих, шитых золотом, с собольей отделкой одежд, братья должны были носить убогие монашеские рясы. Так одевался и Царь. «Злейшим» он раздал скуфьи (головные уборы монахов).

Иван IV назначил себя Игуменом братства, князя А. Вяземского – Келарем, а Малюту Скуратова – Параэкклезиархом, т.е. пономарём. Рано утром, затемно, все шли на молитву в Церковь. Царь сам читал и пел на клиросе и при этом так усердно делал земные поклоны, что до крови расшибал себе лоб. Потом посещали обедню. Потом отправлялись к трапезе. За трапезой все ели, а Царь, стоя, читал, по монастырскому обычаю, жития святых или поучения на данный день. Закончив трапезу, опричники шли раздавать остатки пищи нищим, а Царь садился за стол. Здесь он с приближёнными любил разговаривать об истинах Православной Веры. Потом ехал в темницу пытать и убивать заключённых, что делал нередко сам. Вид мучения, крови и смерти доставляли Царю великое утешение; он возвращался повеселевшим и исполненным свежих сил. Вечером тоже все были на богослуженьи, а затем или шли отдыхать, или часто – пировать, предаваться развратным оргиям, и оргиям кровавых безпричинных убийств и пыток. Для пыток был создан целый набор орудий (сковороды, котлы для варки людей, щипцы, молотки, иглы для втыканья под ногти и т.п.). Нередко людей замуровывали в стены живыми. Вместе с этим и одновременно церкви в Александровой слободе украшались золотом, снабжались драгоценной утварью, и сияли внешним благолепием!.. Так Царь и 300 опричников стали оборотнями, создав под видом богомольного Православного братства Орден извергов и кровопийц, о безумьях которых мы ещё скажем. Такого на Руси никогда не бывало!

Казни Царя начались 4 февраля 1565 г., сразу по возвращении в Москву. По ложному обвинению, как сообщники Курбского, якобы хотевшие умертвить всю Семью Государя и его самого, были казнены славный воевода князь Александр Горбатый-Шуйский вместе с семнадцатилетним сыном Петром. Шли на казнь, взявшись за руки. Подойдя к плахе, сын хотел первым принять смерть, но отец отстранил его («да не зрю тебя мертваго») и ему отрубили голову. Взяв её, сын Пётр поцеловал главу своего отца и, просветившись лицом, весело отдал себя палачу. В тот же час князя Димитрия Шевырева посадили на кол. Он мучился целый день. Изнемогая, укреплялся молитвой, пел вслух канон Иисусу Христу, и тот же день обезглавлены были князь Пётр Горенский, князь Иван Сухой-Кашин, окольничий Головин, Пётр Ховрин. Так начали погибать поистине лучшие люди России! Тогда, наконец, соизволили объяснить, почему же «злодеи» Сильвестр, Адашев, Курбский и их соумышленники хотели «извести» Царя и его Семью. Оказывается, потому, что хотели посадить Царём князя Владимира Андреевича Старицкого (вспомнились споры 1553 г. во время болезни Царя)!.. Опалам, казням, лишенью имущества пошли подвергаться все, кто был хоть в каком-то (не только прямом) родстве с князем Владимиром, или в личной дружбе с ним. Затем стали казнить по вымышленным обвинениям самых видных деятелей. Так, старец вельможа конюший Иван Петрович Фёдоров был заподозрен в том, чего и в мыслях не имел, – свергнуть Ивана IV и самому стать Царём... Иван Ужасный над ним покуражился. Он велел одеть Фёдорова в царскую одежду, дал ему сам в руку державу, посадил на свой трон, поклонился низко («здрав буди, Великий Царь Земли Русския!»), а затем ударил в сердце старика ножом. Опричники стали дорезывать Федорова. Казнили в этой связи князей Ивана Куракина-Булгакова, Димитрия Ряполовского, трёх князей Ростовских. Полководцы – князья Пётр Щенятев (уже постригшийся в монашество) и Иван Турунтай-Пронский, также почтенный старик, были убиты без следствия. Казначея Тютина вместе с женой, двумя сыновьями младенцами, двумя дочерьми – девушками порубил на куски брат Царицы – черкес Михаил Темрюкович.

Иногда на пиру Царь бывал грустен, вино «не шло». Тогда вдруг он вскрикивал страшным голосом «гойда!» и все вскакивали из-за стола, зная что сейчас начнётся особое удовольствие. Так, однажды прискакали ночью в темницу, где содержались литовские пленники, и стали рубить и колоть беззащитных. Один попытался сопротивляться, но его зарубил сын Царя Иван, любивший, как и отец, такие кровавые потехи. Поэтому совсем не случайно, что впоследствии был он убит своим же отцом... В другой раз на пиру за какое-то неудачное слово Царь ударил кинжалом одного из любимых шутов, тот упал. К нему вызвали врача, который установил, что несчастный уж мёртв. Царь махнул рукой, назвал покойника «псом» и продолжал веселиться. Среди опричников иногда попадались люди хоть и лихие, но неплохие. Одному из таких Царь протянул чашу хмельного мёда, а тот ответил, что мёд этот смешан с кровью. Иван IV воткнул в дерзкого острый свой посох. Молодой человек спокойно перекрестился и умер. Однажды Царь с дружиной опричников проехали по Москве и забрали в домах знатных людей, дворян и купцов их жён. Царь отобрал себе лучших, остальных дал опричникам. Всю ночь «гуляли» по Подмосковью, глумились над ними, всех изнасиловали и под утро всех развезли по домам. Некоторые от стыда и потрясения умерли. Царь похвалялся иноземцам, что сам лично лишил невинности тысячу девиц и тысячи своих детей, рождённых от блудных связей, убил.

Царский двор наполнился колдунами, волхвователями и скоморохами с медведями. Медведей использовали для поедания людей и некоторых потех. Так, глядя на толпу москвичей, гуляющих в праздничный день, Царь любил неожиданно выпускать к ним голодных медведей и веселился, глядя, как кого-то терзали звери, как другие в страхе бежали от них. Потом всем пострадавшим давалась щедрая денежная награда. Всё это было уже не борьбой с крамолою, а утверждением своей вседозволенности. Тогда, мы имеем здесь дело не с утверждением Православного Самодержавия Российских Царей, а с прообразованием власти антихриста.

Опричники стали грабить и притеснять всех. Вошло в обычай, что опричник мог любого привлечь к суду за мнимое «оскорбление» с тем, чтобы суд взыскал с неповинного нужные опричнику деньги. Нередко опричники подбрасывали что-нибудь в лавку купца, затем приходили с судебным приставом и находили своё как бы украденное купцом. Чтобы избегнуть казни, купец отдавал опричнику всё, вконец разоряясь... В судах опричники всегда должны были быть правы. Обидеть опричника – значило обидеть, или оскорбить самого Царя!.. А казни всё множились. Теперь уж чаще всего и видимость осуждения почиталась ненужной. По доносам «братьев» – опричников, с согласия Ивана IV служилых дьяков, шедших утром в свои приказы, убивали прямо на улицах, среди бела дня... Никто, никогда и нигде не мог чувствовать себя спокойно и в безопасности. Опричники знали, что пользуются «любовью» Царя лишь в случае, если постоянно доносят. Поэтому постоянно они должны были придумывать различные преступления, как бояр и князей, так и любых других. Ненависть народа к опричникам и Опричнине становилась всеобщей и сильной. Они могли держаться исключительно «оправданьем» нужды бороться с боярской крамолой. Крамол никаких давно уже не существовало. Тогда их выдумывали. Были случаи, когда опричники, посланные в войска с царским указом убить на месте «крамольных» воевод, находили последних уже убитыми в сражении ... за Царя!

В такой обстановке в 1566 г. запросился на покой в монастырь Митрополит Афанасий. Царь хотел, чтобы место его занял архиерей, отличившийся святостью жизни, и в то же время послушный Царю. Оказалось сие невозможным! Поначалу был вызван архиепископ Казанский Герман («осифлянин», значит, как будто верный сторонник Царя). Но он в первых же разговорах с Иваном IV стал намекать на недопустимость безвинных казней и напоминать о Страшном Суде. Его удалили. Вызвали из Соловецкого монастыря знаменитого игумена Филиппа. Он был из рода бояр Колычевых и в детстве лично знаком Ивану IV. Филипп давно славился подвижнической жизнью и тем, что сумел необычайно благоустроить Соловецкий монастырь, придумав там хитроумные устройства для мельниц, для изготовления кирпичей, для иных работ, наладив с помощью точных расчётов осушенье болот, орошение земель каналами, иные машины и механизмы. Филипп ни за что не хотел становиться Митрополитом в условиях Опричнины. Но его уговаривали собратья – архиереи, стараясь внушить, чтобы он не противоречил Царю, «ради пользы Церкви». Уговаривал и сам Царь. Сошлись, наконец, на том, что Филипп не станет вмешиваться в дела Государева Двора, то есть Опричнины, но не отступит от права «печаловаться» о невинных. Филипп стал Митрополитом Московским и всея Руси. Ненадолго. Он, конечно, не мог видеть ужасные зверства и безобразия и молчать. Однажды Царь вместе со «злейшими» явился на Богослужение в «орденских» одеяниях. «В сем виде, в сем одеянии странном не узнаю Царя Православного», – сказал Митрополит Филипп, – не узнаю и в делах царства.... Мы здесь приносим безкровную жертву Богу, а за алтарём безвинно льётся кровь христианская. Отколе солнце сияет на небе, не видано, не слыхано, чтобы Цари благочестивые возмущали собственную державу столь ужасно». «Что тебе, чернецу, до наших царских советов»,– возмущался Иван IV,– "Одно тебе говорю, отче святый, молчи и благослови нас!» Но верный служитель Христов, истинный пастырь врученных ему душ человеческих, в том числе и души Царя, Митрополит Филипп не молчал. «В самых неверных, языческих царствах есть закон и правда, есть милосердие к людям, а в России нет их! Везде грабежи, везде убийства, – и совершаются именем Царским». «О Филипп! – в ярости отвечал Иван Ужасный, – нашу ли волю думаешь изменить! Не прекословь державе нашей, да не постигнет тебя гнев мой, или сложи свой сан!» Митрополит заметил: «Не употреблял я ни просьб, ни ходатаев, ни подкупа, чтобы получить сей сан. Зачем ты лишил меня пустыни? ... Я пришлец на земле и за истину благочестия готов потерпеть и лишение сана и всякие муки». Царь-оборотень приходил в исступление: «Чернец! Доселе я излишне щадил вас, мятежников; отныне буду, каковым меня нарицаете» (то есть Ужасным). После этого разговора, кстати, и совершено было массовое изнасилование жён знатных людей, дворян и купцов. Были нарочно устроены и новые казни.

28 июля 1568 г. Митрополит служил в Новодевичьем монастыре. Вошли опричники, один из которых не снял в храме скуфью. Филипп сказал об этом Царю, но когда тот обернулся, опричник успел уже снять головной убор. «Советники» Царя зашептали, что Филипп нарочно клевещет. Терпение Ивана IV лопнуло. Был назначен «розыск» с целью найти лжесвидетелей в Соловецком монастыре, которые бы показали о чём-нибудь скверном в жизни Филиппа. Опричники лестью, посулами, угрозами старались склонить Соловецких монахов ко лжи. Ничего не выходило, добрые иноки знали святую жизнь бывшего своего игумена. Только один – игумен Паисий, прельщённый тем, что его сделают епископом, согласился и стал заведомо клеветать на Филиппа. 8 октября в праздник Архангела Михаила во время Святой Литургии Алексей Басманов с опричниками сорвали с Митрополита служебные ризы и, гоня его метлами, посадили в сани и повезли на судилище. Народ со слезами и стонами бежал за любимым своим архипастырем. Филиппа судили архиереи-потаковники, люди с продажной совестью (и такие тогда были в Церкви). Обвинили в частности, в волшебстве... Лишённый сана, Филипп был заточён в Тверской Отрочь монастырь. Стали казнить родственников его Колычевых. Отрубленную голову племянника Царь велел прислать Филиппу... В следующем 1569 г. Священномученик Митрополит Филипп был задушен Малютой Скуратовым, отказавшись благословить Царя и его поход на Новгород с целью погрома.

Это было сущее восстание Царя против Церкви, небывалый и страшный раскол между властью государственной и духовной. Много тайных безчинств и зверств своего Государя народ не знал. Большей частью были известны безчинства опричников. Но расправа над всеми любимым Митрополитом Филиппом была достаточным злодеянием, чтобы в народе сильно поколебалось отношение и доверие к Царю. Ему стали нужны крупные «изменные дела» и видимость их правосудного разрешения. В 1569 г., наконец, дошла очередь до князя Владимира Андреевича Старицкого, из-за коего уже пострадало очень много мнимых сторонников возведения его на Престол. Князя Владимира, заведомо подстроенным лжесвидетельством обвинили в том, что он хотел отравить Государя. Тогда сам Царь принудил своего двоюродного брата, возненавиденного за то, что любим был народом, его жену и детей выпить яд, что они и сделали, не желая смерти от рук палачей. Дождавшись, когда они умерли, Царь пригласил их боярынь, служанок и сказал, что хотя они и служили злодеям, но он, Государь, дарит им жизнь. Неожиданным был ответ: «Мы не хотим твоего милосердия, зверь кровожадный! Растерзай нас. Гнушаясь тобою, презираем жизнь и муки!» Смелых служанок раздели донага и расстреляли из пищалей, «Дело» князя Владимира оборачивалось против Царя; народ любил и оплакивал погибшего, не стесняясь даже опричников.

И тогда был замыслен ужасный погром Новгорода и его земель. Некий бродяга с Волыни именем Пётр, наказанный новгородцами, желал отомстить. Об этом узнали опричники и сказали, что нужно сделать. Пётр написал грамоту польскому королю о том, что архиепископ Пимен, духовенство, чиновники и народ Новгорода предаются Литве. Подписи архиерея и прочих были искусно подделаны. Грамоту Пётр спрятал за иконой в Софийском соборе. Дальше всё уже шло, как по маслу! Донос. Проверка. Грамота при свидетелях найдена. В декабре 1569 г. Царь с Царевичем Иваном, со всем Двором и Опричным войском двинулся из Москвы на Новгород. Погром начинался с Твери. От неё начиная, ехали уже с обнажёнными мечами, не влагая их в ножны. Повсюду полились потоки крови. Новгород обложили крепкими заставами, чтобы никто не смог убежать. 2 января 1570 г. войска вошли в город. Сначала опечатали все дома, все лавки, учреждения, забрали на правёж всех священников и монахов, выбивая из каждого по 20 рублей. 6 января в великий праздник Крещения Господня Царь с Царевичем появились в Новгороде, отстояли Литургию в Софийском соборе, усердно молились, пошли на обед к архиепископу. И там Царь своим странным криком дал знак опричникам. Начался всеобщий грабёж и погром. Взяли все драгоценности архиерейского дома, Софийского храма, всех церквей и монастырей. Всех монахов и священников убили. Многих горожан убивали на месте. Иных влачили на «суд» Царю и Царевичу, по 500–600 и более человек ежедневно. Всех умерщвляли. Хватали семьи новгородцев, независимо от их положения и богатства, свозили к Волхову, там связывали мужей с жёнами, матерей с грудными детьми и бросали в реку. По Волхову в лодках плавали опричники и добивали копьями тех, кому удавалось всплывать. Все дома, амбары и лавки Новгорода приказано было разграбить. В те дни погибло около 60 тысяч человек. Некоторых смущает, что Царь записал в своём поминаннике об упокоении 1505 убиенных новгородцев. Но это могли быть только те, кого зарубил или предал на смерть лично сам Иван IV. Все очевидцы говорят о десятках тысяч казнённых. Отряды опричников были посланы в Пятины Новгорода за 200–250 вёрст с указом всё и всех грабить и разорять! Ограблены были все церкви и монастыри этой богатой и славной земли. Архиепископа Пимена, опозорив, отвезли под стражей в Москву, где потом заточили.

В понедельник второй седмицы Великого поста 12 февраля Царь утолил жажду крови и гнева. Созвал уцелевших, милостиво даровал им жизнь, оставив им наместником князя Петра Даниловича Пронского. Затем богатейший обоз со всем награбленным отправили в Москву, а Царь поехал во Псков. До смерти испуганные псковичи, ожидая, что с ними будет, как с новгородцами, изъявили в умилительных видах полное своё послушание Царю и покорность воле его. Царь пожелал повидаться с монахом Николой Салосом, юродивым Христа ради, который не убоялся обличить Царя в жестокостях и святотатстве и велел по-доброму убраться из Пскова, подтвердив свое слово предсказанием гибели Царского коня. Любимый аргамак Ивана Ужасного в самом деле неожиданно сдох, и Царь не тронул города, ограничившись тем, что забрал все драгоценности храмов.

Было бы невероятным, если бы подонки-опричники не доносили и друг на друга; менее близкие к Царю – на более близких, что бы занять место последних. Так оно и случилось. После погрома Новгорода вдруг тут же возникло новое «дело» о сношении новгородских и псковских изменников с рядом бояр и служилых людей на Москве, среди которых оказалось немало опричников, в том числе самых видных. Хранитель печати (печатник) Иван Висковатый ведавший важными посольскими делами и очень доверенный человек Государя, казначей Никита Фуников, князь Афанасий Вяземский («келарь» Ордена), Алексей Басманов и сын его Фёдор (особый любимец Царя, как мы помним), боярин Семён Яковлев, думные дьяки Василий Степанов и Андрей Васильев и многие другие – все они были обвинены в «измене», о которой на самом деле и не помышляли!

25 июля 1570 г. стало страшным числом для Москвы. С утра в этот день в Китай Городе построено было множество виселиц, поставлены помосты для казней, разложены орудия пыток, кипел огромный котёл с водой. Москвичи в страхе попрятались по домам, не желая смотреть на грядущее. Царь, приехав и не увидев народа, велел всех созывать. По домам, по дворам, по подвалам побежали опричники, и вскоре площадь наполнилась толпой москвичей. Царь вскричал: «Народ! Увидишь муки и гибель, но караю изменников! Прав ли суд мой?» «Многая лета Великому Государю! Да погибнут изменники!» – раздалось из толпы.

На площадь вывели около 400 измученных, полуживых осуждённых. 180 из них были тут же избавлены от смерти как менее виновные и отправлены в тюрьмы. До 200 человек осталось. В течение четырёх часов их терзали, мучили, варили кипятком, вешали, кололи, резали на глазах остолбеневшей от ужаса Москвы, которая в первый раз увидела, как Царь и Царевич Иван втыкают копья и сабли в тела беззащитных живых людей (и здесь не смогли удержаться!). Погибли Висковатый и Фуников, пред смертью отрицавшие свою вину (каковой и не было!). Афанасий Вяземский ещё раньше скончался в пытках. Алексея Басманова Царь велел заколоть его родному сыну Фёдору, что тот и сделал. Но недолго прожил и сам. В том же году убили и этого Фёдора (слишком уж много знал!). Подобно сему Царь приказал князю Никите Прозоровскому убить родного брата Василия. Вот они, клятвы опричников! Через три дня казни возобновились у Кремля. 80 жён казнённых дворян были утоплены. Над другими издевались. У дьяка Мясоеда Вислого красивую жену у него на глазах изнасиловали и повесили, а потом ему отрубили голову. Живых людей расчленяли, сдирали с них кожу, перетирали надвое тонкими верёвками, выкраивали ремни из спины... Теперь участились расправы без всяких обвинений. Убивали учёных, особо образованных, поучившихся в западных странах и желавших теперь послужить наукой Царю и Отечеству, а также одарённых хоть чем-нибудь, чаще – воинским делом. Так были убиты князь Пётр Оболенский-Серебряный, думный советник Захарий Очин-Плещеев, князь Хабаров-Добрынский, князь Иван Воронцов, воеводы Чирик-Тырков, Андрей Кашкаров, Михаил Лыков, воевода Никита Козаринов-Голохвостов успел постричься в монашество и даже в схиму, но его взорвали на бочке с порохом по приказу Царя, изволившего пошутить, что схимники – ангелы и должны «лететь на небо»... Князя Ивана Шаховского Царь сам убил булавой. Жертвой безумного кровопийства Царя пал и славный военачальник князь Михаил Воротынский. Многое множество можно назвать и иных известных людей, погибших тогда и в последние годы правления Иоанна. Среди них крайне редко бывали изменники (князь Мстиславский, наведший на Русь крымского хана). Подавляющее большинство – это люди и не мыслившие никаких крамол! Очень разные! И святые, и грешные, и добрые сыны отечества и бывшие палачи-опричники (Григорий Грязнов, Михаил Темрюкович, посаженный на кол) и известные, так или иначе знатные, и совсем неизвестные ничем не знатные. Их десятки и сотни тысяч!

Вся эта кровь вопияла к небу. И не раз различными бедами (чумой, военными поражениями, голодом, необычным нашествием крыс и мышей) Господь подавал знамения Своего праведного гнева. Особенно ярко последствия казней в Москве 25 июля 1570 г. сказались в нашествии крымского хана Девлет-Гирея в мае 1571 г. Такого Москва давно не видала! Хан, подстрекаемый рядом русских изменников, сообщивших ему и о внутренних тяжких делах (о казнях), и о том, что главные силы Московии ныне на Западе, а также султаном турецким, желая принудить Царя отдать Крыму Казань и Астрахань, вторгся в Россию, обошёл наших воевод у Оки и явился к Москве. Царь Иван IV, имея опричное войско, бежал на север, оставив столицу на произвол татар. А в Москве скопилось великое множество люда из окрестных земель, желавшего здесь обрести спасение. В последствии Девлет-Гирей язвительно укорял Ивана IV в. трусости. Впрочем сам хан не являл образец смелости. Он не решился идти на приступ Кремля, а поджог Москву в десяти местах. Пожар быстро охватил весь город. Погибло всего около 800 тысяч человек, в том числе много иностранных купцов. Девлет-Гирей, наблюдавший пожар с Воробьёвых гор, вынужден был удалиться, тем паче, что получил ложный слух о движении большого русского войска. Много добра и до 100 тысяч пленных было захвачено крымцами. Уцелел тогда только Кремль, где сидел на святынях и церковной казне Митрополит Кирилл (поставленный на место Филиппа). О набеге было произведено дознание. Князь Мстиславский сознался, что «навёл крымцев на Москву» и покаялся. Этого действительного, а не мнимого, изменника помиловали. Потом в 1581 г. Мстиславский опять каялся, что в чём-то «проступил» перед Государем, его опять помиловали. Впоследствии всё же казнили и его, но не за эти измены, а за что-то другое. Казани и Астрахани хан и султан не получили. Девлет-Гирей в 1572 г. вновь ходил на Москву, но был уже вовремя встречен и отражён. Разбил его доблестный Михаил Воротынский, вскоре затем казнённый по обвинению... в колдовстве и связях с нечистой силой.

У Царя оставалось всё меньше верных и мудрых военачальников и устроителей государственной жизни. В 1570-х годах он ещё мог успешно воевать в Литве и Ливонии, а также со Швецией в Эстляндии. Но когда на смену Сигизмунду II Августу пришёл новый польско-литовский король, деятельный и способный Стефан Баторий, друживший с турецким султаном, сумел подтянуть армию и шляхетство, вселить в них нужный воинственный дух, русские с 1577 г. стали терпеть поражения и потеряли, как уже говорилось, всё, что с таким трудом добыто было на Западе, в том числе выход к Балтике через Нарву. Поистине невозможно было надеяться на успехи во внешних делах при той внутренней гнилости и порче, какие воцарились в Российском Царстве. Бог поругаем не бывает! А Иван Ужасный, кажется, делал нарочно всё, чтобы противиться Божией правде...

В 1569 г. умерла вторая жена Государя Мария Темрюковна. Он выбрал себе в 1571 г. из 2000 девиц на смотринах дочь новгородского купца Марфу Собакину. Она была уже больна, но Царь надеялся, что ему удастся вылечить её «любовью». Он женился. Но Марфа через две недели скончалась, оставшись девицей, не познав царской любви (Господь сохранил!). Тогда вопреки всем канонам и обычаям Царь решил жениться в четвёртый раз! Он горько сетовал духовенству на то, что его малолетним детям нужна материнская ласка. Архиереи-потаковники и соглашатели, готовые сильным мiра сего служить более, чем Христу, в виду «тёплого умиления и раскаяния» Царя разрешили ему то, что нельзя разрешать, – четвёртый брак под условием нетрудной епитимий: не входить в Церковь до Пасхи, потом год стоять с припадающими, потом ещё год – с верными и потом причаститься. Впрочем, всё отменялось в случае войны. Четвёртой женой стала Анна Колтовская. Через три года, оставаясь бездетной, она ушла в монастырь. После этого Царь взял себе Анну Васильчикову, затем Василису Мелентьеву. Эти уже не назывались Царицами и венчания с ними не было. Наконец, в 1580 г. Царь в седьмой и в последний раз женился на Марии Фёдоровне Нагой, от которой родился Царевич Димитрий, как бы судьбой обречённый стать невинным страдальцем и мучеником за грехи своего отца. При всех этих «женитьбах» Царь не переставал до последнего дня своей жизни предаваться блудным страстям. На самой вершине Великороссийской власти такого тоже никогда не бывало!

Как мог Русский Царь погрязать во всём этом кроваво-развратном кошмаре? Ведь знало его Отечество и другим, – молящимся, кающимся, добродетельным. Он действительно любил православную службу, даже слагал сам церковные песнопения. Так же воспитывались и его сыновья, например, Иван, написавший житие и службу преподобному Антонию Сийскому. Но всё это было в какие-то лучшие годы, ещё до Опричнины.

Мы вновь возвращаемся к ней, как к загадке, которая не решена до сих пор и нам пока тоже не удаётся её решить. Отметим лишь то, что содействовало этому учреждению. Здесь заметно более всего влияние иностранцев. Удивительным образом Иван IV стал почитать некоторых ливонских пленников, из числа членов Ливонского Ордена. Таковы были пастор Веттерман (ему Царь доверил разбирать свою библиотеку), немцы Эберфельд, Кальб, Иоган Таубе, Элерт Крузе (ставшие потом опричниками, а потом изменившие и сбежавшие из России). Эберфельд даже стал склонять Ивана IV к аугсбургскому исповеданию (к лютеранству). Царь хвалил лютеранство и разрешил построить в Москве (случай до этого небывалый) лютеранскую церковь. При этом он утверждал, что имеет немецкое происхождение от баварских владетелей и что будто бы русское слово «бояре» означает «баварцы». Царь хотел женить сына на немецкой княжне, а дочь свою выдать за немецкого князя. Одному англичанину, который назвал Ивана IV «русским», Царь резко сказал: «Я не русский; мои предки были немцы». Этим «своим», не русским, Царь накануне Опричнины доверял самые сокровенные мысли о том, как бы искоренить бояр, чтобы царствовать свободнее. Иностранцы, видя его опалы и казни лучших вельмож, не любя России, не думали и разубеждать Царя в его губительстве собственного народа. А иные и прямо содействовали этому. Известен врач Елисей Бомелий, клеветавший Царю на его приближённых, изобретший особенно сильные яды. Известна близкая дружба Царя и с другим врачом-англичанином Робертсом Якоби и т.д. ... Иностранцы тогда были большою заботой России. Польско-Литовское государство и Ливония делали всё, чтобы не пропускать в Россию западных учёных, ремесленников, рудознатцев, людей искусства. Когда иные из таковых пытались проехать в Россию по приглашению Царя, их задерживали на границе, некоторых упорных убивали, что явилось одной из важных причин войны России с западными соседями. Сигизмунд-Август писал Английской королеве Елизавете: «Московский Государь ежедневно увеличивает своё могущество приобретением предметов, которые привозятся в Нарву... Приезжают и сами художники, посредством которых он приобретает средства побеждать всех. ... До сих пор мы могли побеждать его только потому, что он был чужд образованности, не знал искусств. Но если нарвская торговля будет продолжаться, то что будет... неизвестно?» Достижения западной науки и техники были России нужны. Но к нам попадали большей частью как раз не искусные в этих «хитростях» иноземцы, а другие, с другими задачами. В 1550-х годах Великобритания открывает для себя неизвестную ей дотоле Россию. С ней устанавливаются живые торговые связи. В 1555 г. вся торговля Англо-Русской компании передаётся в английские руки. Англичане строят посёлки и опорные базы от Белого моря через Холмогоры в Москву. В столице они получают дома и усадьбы. Особой базой является Вологда. Налаживается переработка русской пеньки, торговля которой, как и торговля русским лесом необычайно процветает. Знаменитый «непобедимый флот» Англии был целиком оснащён русскими канатами, а мачты его были из русских корабельных сосен. Иван IV старался вовлечь новую союзницу – Англию в борьбу против Польши, Ливонии, Швеции, но безуспешно. В 1572 г., уже сокрушив давно все возможные и невозможные крамолы, но всё же постоянно чего-то боящийся Царь Иван IV, униженно просит Елизавету I приютить его с Семьёй в Англии, если ему придется бежать из России. На это он получает любезное согласие. В 1582 г. Царь начинает свататься к племяннице Елизаветы Марии Гастингс, обещая развестись с Марией Нагой... Дело не устроилось. Но английских собеседников Иван IV явно предпочитает своим русским. Начинает строить на «английском пути» новую столицу своего государства – в Вологде... Царь как бы рвётся из священного и святого средоточия Русской Земли – из Москвы. Он часто пишет английской королеве, передаёт устно какие-то сверхсекретные вопросы и с нетерпением ждёт ответа. Переписка Ивана IV с Елизаветой I составляет более 90 писем, хранится поныне в Лондоне и Оксфорде и почему-то полностью до сих пор не опубликована. Таким образом, особенно тесная связь Ивана IV с Англией начинается с началом Опричнины.

Не попал ли в Россию так или иначе от каких-либо иностранцев с Запада своего рода «микроб» тамплиерства? Уж очень похож чёрный Орден «самых злейших» Опричнины на то, что было у тамплиеров. Под видом воинствующего за высокие цели христианского полумонашеского братства создался антихристов Орден развратников и убийц! И во внешнем поведении и даже в одеждах Царь и «братья» – «злейшие» занимаются именно двойничеством, оборотничеством. Средневековые рыцарские Ордена все сообщались между собой. Так, тевтоны связаны были с «Сионской Розой» – ответвлением тамплиеров, предшественницей розенкрейцеров. А с тевтонами сообщались ливонцы. Многое из тайн тамплиеров было им известно. Могла быть известна и та тайна власти, согласно которой сколь можно большее пролитие невинной крови сообщает властителям особую энергию (силу) от преисподней диавола. Тогда страшная перемена облика Ивана IV в 1564 г., которая сделала его Ужасным, вполне может объясняться тем, что он был тогда в Александровой слободе посвящён в одно из тайных сатанинских сообществ.

Опричнина в целом – отголосок «коммунистических» сект Европы. Что такое опричные земли и землевладение? По существу, это обобществлённые, отнятые у местных владельцев (или ничейные) земли, сосредоточенные в руках государства в лице Царя, который даёт их на время, кому хочет. Конечно, такой социализм, по необходимости, – феодальный. Но это ведь именно социализм! Опричники знают, что они не хозяева тех поместий, которые им пока пожалованы (в любой момент их могут отнять!). Опричники поэтому и не заботятся о них, нещадно обирают крестьян, насильно сгоняют таковых к себе от соседей, не хозяйствуют сами. Это землевладение быстро приходит в упадок, крестьяне бегут от опричников и на новые земли Казани, где даются особые льготы, и на Русское Поле – южные украины, где строятся, вроде Белгорода, города для обороны от Крыма и осваивают заново Черноземье. Опричные земли уже не дают ни людей, ни доходов.

Всё это вполне выясняется к 1572 г. Опричное войско, смелое только на безоружных, оказывается слабым в боях, что тоже тогда выясняется. Виднейшие опричники – устроители и исполнители кровавых расправ, сами подвергаются казням. Последний крупный злодей «пономарь» Малюта Скуратов погибает в бою в Ливонии в 1572 г. Царь охладевает к своему Ордену. Но самая главная причина развала опричнины коренится в другом.

Мы видели, что это учреждение создавалось не столько для борьбы с действительною опасностью боярской крамолы или своевольным желанием родовитых бояр править Царём, сколько для уничтожения, по совету епископа Вассиана, всех, кто умнее (лучше хоть в чём-то) Царя. Поскольку этот совет был заложен в Опричнину, то она могла работать исключительно по нему. Это значит, что внутри Опричнины всё шло по закону оттеснения или уничтожения лучших, умнейших, более одарённых или удачливых на всех уровнях и во всякое время. Такое учреждение обречено на самовырождение, так как оно способно воспроизводить только всё худшее и худшее, всё более слабое, всё более глупое, всё более бездарное и неспособное...

Так, скукожившись до ничтожества, Опричнина сама себя изжила. И с 1572 г. Царь больше не говорит о ней. Опричное войско снимает былую форму, вливаясь в обычное царское войско. Всё кончается. Продолжается только злобное и блудное беснование Царя. Продолжаются, хотя и не в таком большом числе, казни, а также странные игры в двойничество, или оборотничество. Так, в 1574 г. Иван IV объявляет «Царём» (чаще – Великим Князем) «всея Руси» крещёного Касимовского царевича Симеона Бекбулатовича, а сам именуется «Князем Московским». Симеон живёт в Кремле со всей царской пышностью, от его имени издаются указы. Иван IV живёт на Петровке, ездит скромно «в оглоблях» и паясничает, оказывая Симеону царские почести. В одной из грамот он пишет ему: «Государю Великому Князю Симеону Бекбулатовичу всеа Русии Иванец Васильев со своими детишками Иванцом да с Федорцом челом бьют... (далее идёт прошение о том, чтобы не возбранять желающим «людишкам» идти на службу к Иванцу, а от него бегущих не принимать)... Государь смилуйся пожалуй». Комедия длилась два года. Потом Симеон был отослан в Тверь и Торжок.

Весь этот ужас и маскарад не мог просто так продолжаться. Должно было случиться некое последнее Божие предупреждение, и оно случилось... В ноябре 1581 г. в Александровой слободе произошла ссора между Иваном IV и сыном его Иваном Ивановичем. Больше данных за то, что это случилось не по бытовой причине, а в силу горячего желания Ивана Младшего взять войско и освободить Псков от осады Стефана Батория, к скорейшему миру с которым тогда склонялся Иван IV. Царь разъярился: «Мятежник! Ты вместе с боярами хочешь свергнуть меня!» С острым посохом он бросился на сына. Вступился было новый приближённый Борис Годунов, желая Царя охладить, но получил несколько крепких ранений. Царь-отец всё же ударил в висок своим острым жезлом Царевича-сына!.. Через четыре дня 19 ноября 1581 г. Иван Иванович скончался. Горе Царя было сильным. Сын Иван был во всём подобен ему – и в многоженстве (имел три жены) и в блудодеяниях, и в кровопийствах, имел нрав жестокий и твёрдый, был одарён способностями, короче, был тем, кого на Престоле Московского Царства Иван IV хотел видеть после себя. О втором своём сыне Фёдоре отец говорил, что «то не Царь, а пономарь» (слишком богобоязнен и мягок душой был Федор Иванович).

После краткого периода мук, когда Иван IV, казалось, готов был оставить царство, постричься в монахи, он успокоился и продолжал веселиться, блудить и казнить.

Единственной в те времена отрадой были успехи России в Сибири и далее. Ещё в 1567 г. Царь послал «храбрейших и умнейших казаков» Ивана Петрова и Бурнаша Ялычева с посланием к «неведомым владыкам неведомых народов», в котором предлагал свою дружбу и просил через этих послов познакомить его с их владениями. Петров и Ялычев прошли до Тихого Океана, побывали в Корее, Китае, Монголии и привезли ценнейшее описание Сибири и указанных стран (даже – Тибета), довольно подробные! В 1581 г. от Строгановых за Урал пошёл с казаками Ермак. Хотя он и сложил там свою голову, но успел привести в подданство Московскому Царю обширные Сибирские земли. Старый слепой «царь Сибири» Кучум отказался идти в плен к Ивану IV. Пленён был его племянник Маметкул, непрестанно бившийся с русскими. Его привезли в Москву, с почётом приняли и дали город в кормление.

Начинался 1584-й год. Иван IV тяжело заболел. Гниение внутри и опухоль снаружи производили окрест него смрадное зловоние. Подходило к концу самое длительное царствование, которое, казалось, никогда не кончится... Были в этом царствовании и великие победы и великие поражения, были кое-какие усовершенствования государственной жизни. И была великая борьба стремлений и мыслей, связанных с пониманием того, каков должен быть Самодержец Российский, какова, значит, должна быть и вся Россия? Спор этот – главный в истории XVI столетия. От решения его зависели судьбы страны и народа. Ярче всего эта борьба мнений выразилась в переписке Ивана IV с князем Андреем Михайловичем Курбским.

Ничего не бывает случайным. Всё промыслительно! Не убеги князь Курбский в Литву, не было бы перед нами замечательной сей переписки... Курбский бежал в апреле 1564 г. и сразу же, в мае написал вдохновенное письмо бывшему своему Государю, объясняя свой побег «гонением прегорчайшим», несправедливым обвинением, упрекая Царя в том, что он «сильных во Израиле побил» (библейское выражение, означающее знатных, заслуженных, почтенных, князей и старейшин), «и воевод, от Бога данных ти на враги твоя, различными смертьми расторгл еси». «Что провинили пред тобою и чем прогневали тя кристьянскии предстатели?» – вопрошает Курбский, имея в виду о. Сильвестра. О казнях верных царских советников Курбский говорит, как о Кроновых жертвах (Кронос – в греческих мифах кровожадный Титан, отец Зевса, истребляющий своих детей).

Незамедлительно, 5 июля 1564 г. Царь Иван IV отвечает на это письмо пространнейшим посланием, где приводит очень большие цитаты из Св. Писания, совершенно отметая все обвинения Курбского, вспоминая вины и преступления против него бояр, утверждая, что казнил только виновных, но никак не невинных, не видя за собой никаких грехов и ошибок, а также высказывая ряд важных мыслей об образе самодержавного правления. Видно, Курбский крепко «зацепил» Царя!

Обмен этими письмами происходит до учреждения Опричнины и начала массовых казней и особенных беззаконий Царя. Курбский отвечает на это «широковещательное и многошумящее писание», как он выражается, крайне лаконично, намекая на невежество Царя в риторике, свидетельствуя о том, что в Литве он, Курбский, научился «аттическому» языку (слогу) и мог бы посрамить Царя в споре, однако полагает, что «недостойне мужем рыцерским сваритися, аки рабам». Письмо не было-отправлено из-за крайней опасности для тех, кто мог бы его передать Царю.

Через тринадцать лет (!) в 1577 г., уже после упразднения Опричнины, повоевав многие города в Литве, в том числе и те, где жил Курбский, Иван IV вспомнил о нём и по своей воле написал ему второе послание, короче первого. Оно уже выдаёт некое расстройство сознания и содержит новые самооценки. Царь начинает обращение к князю полным царским титулом (Курбский потом справедливо уличит его в паясничестве, так как подобным образом прилично обращаться Царю к царям, а не к нижестоящим). Царь уже не отрицает грехов своих («паче числа песка морскаго беззакония моя»), называет себя «грешником», «блудником» и «мучителем». Но делает это всё для того, чтобы подчеркнуть, что, несмотря на это Господь дарует ему победы силою Честнаго Животворящего Креста. Царь и в своих грехах винит бояр, в том числе Курбского: «А и з женою (моею) про что меня разлучили? Только бы вы у меня не отняли юницы моея (Анастасии), ино бы кроновы жертвы не было». «А князя Володимера (Старицкого) чего для естя хотели посадити, а меня з детьми известь?»

Иван IV повторяет, что заговорщики во главе с «попом» Сильвестром и «собакой Адашевым» хотели сами царствовать, а Царя держать в подчинении, что и явилось причиной этой борьбы с боярами и многих казней. «Только б есте на меня с попом не стали, ино б того ничево не было: всё то учинилося от вашего самовольства».

Курбский ответил на это послание в несколько приёмов, с двумя дополнениями к основному письму, когда 15 сентября 1579 г. Иван IV потерпел решительное поражение от Стефана Батория и потерял те города, которые раньше взял, в том числе – Полоцк и Сокол. Письмо это уже носит образ как бы приговора Царю. Ответа на него не последовало.

Есть своя правда и своя неправда как у Царя, так и у Курбского в этом словесном поединке. Оба они в пылу спора, стремясь оправдать свою сторону и обвинить другую, что-то преувеличивают, о чём-то умалчивают. У Царя однако неправды намного больше. Но зато у него больше непосредственного живого чувства. Курбский более сдержан, более точен в выпадах и оттого более холоден.

Неправда Курбского в том, что он склонен сильно преуменьшать значение боярского своеволия и крамолы, он их как бы совсем не видит. Как удельный князь он смотрит на род удельных московских князей и называет его «весь ваш кровопийственный род», не признавая, следовательно, за ним прав жёсткого подчинения себе прочих удельных князей. Но сущая правда в том, что Царь, по Курбскому, казнит без разбору невинных, преданных ему военачальников, советников и слуг. Неправда Ивана IV в том, что последнее он до конца совершенно отрицает, настаивая, что казнит только виновных, за дело. И правда Царя в том, что он, как Самодержец, обязан был сломить гордостное своеволие родовитых бояр, чреватое постоянно изменой и крамолой. Оба они, и Царь и Курбский, походя, высказывают свои (и не только свои!) мысли о царской власти, что и является для нас самым важным.

В первом письме Иван IV много говорит об обязанности и праве Самодержца наказывать и казнить изменников. Но всё это «стреляет мимо цели», так как Курбский упрекает его не в этом, а в казнях неповинных людей. Чувствуя здесь слабость доводов, Царь прибегает к поразительному лукавству. Приводя тексты Ап. Павла о необходимости послушания рабов не только добрым, но и злым (строптивым) господам, он язвительно спрашивает: «И аще праведен еси и благочестив, про что не изволил еси от мене, строптивого владыки, страдати и венец жизни (то есть Царство Небесное) наследити?» Немного ранее Царь утверждает, что Курбский сбежал «не от смерти», а «убоялся ложного (на него) смертного отречения по твоих друзей, сотонинских слуг, злодейственному солганию». Иначе говоря, Царь утверждает, что слух о готовящейся смертной расправе над Курбским был ложным. Но здесь нужно уличить во лжи Царя. В документах Посольского Приказа есть запись наказа в начале 1565 г. русским послам в Польше говорить о Курбском, что он с соумышленниками хотел умертвить Царя, Царицу и их детей, но заговор раскрыли. Курбский, узнав о том, бежал в Литву, а его оставшиеся соучастники были в Москве казнены. Друзья не солгали, сообщили тогда Курбскому сущую правду. Царь-то сам это знал и потому в этом пункте вновь прибегает к ужасной казуистике! «Аще праведен и благочестив еси, по твоему глаголу, почто убоялся еси неповинныя смерти, еже несть смерть, но приобретение?»

Здесь Царь скрыто подводит «оправдание» под все свои безчинные казни и убийства. С его точки зрения, он может казнить и убивать и за дело и не за дело «просто так», как ему, Государю вздумается. А подданные должны терпеть всё, так как в случае, если их убивают несправедливо, то они получат от Бога награду в Царстве Небесном, но на земле сохранят верность Государю до смерти.

К чести многих нужно заметить, что тогда многие невинно убиваемые именно так и рассуждали! Но как мог убийца рассуждать подобным образом, да ещё в искажённом толковании привлекая тексты Св. Писания?! Чего здесь больше, – изощрённого цинизма, или непомерно высокого представления о вседозволенности для Самодержца? Хватает, по-видимому, и того и другого.

Касаясь понятия о «сильных во Израиле», Царь пишет: «... Не вем, кто есть сильнейший во Израили? Понеже бо Русская Земля правится Божиим милосердием, и Пречистые Богородицы милостию, и всех святых молитвами, и родителей наших благословением, и последи (наконец, в последнюю очередь) нами, своими государи, а не судьями и воеводы, ниже ипаты и стратиги». Итак, согласно, Ивану IV, Русский Самодержец, кроме Небесной поддержки, не нуждается ни в каких советниках, но должен править сам, один! Что же касается обращения с любыми подданными, в том числе с советниками, то Царь пишет: «А жаловати есмя своих холопей волны, а и казнити волны же есми были». Здесь холопами называются отнюдь не крестьяне, или городские низы, а именно князья и бояре.

Курбский пытается сказать о необходимости Царя прислушиваться хотя бы к советам Церкви, духовных лиц. Царь отвечает, что царство не может обладаться «попом невежей». «Нигде же бо обрящеши, еже не разоритися царству, еже от попов владому» (владеемому). Но речь ведь не шла о том, что «попы» должны владеть царством, а лишь о том, что Православный Царь должен быть в совете с Церковью. Мы знаем, как поступил Иван IV и с о. Сильвестром и с Митрополитом Филиппом. Итак, для него, Ивана IV, и Церковь не указ ни в каких делах.

Курбский напоминает Царю о его прежнем благочестивом житии, говорит о том, как «ласкатели», «прескверные паразиты и маньяки», которыми ныне окружил себя Царь, осквернили его телесную церковь «различными нечистотами, наипаче же пятоградные гнусности пропастию (мужеложеством) и иными безчисленными и неизреченными злодействы напроказили», как диавол поднёс Царю вместо добрых советников и воевод «прегнусодейных и богомерзких Бельских», «кромешников, или опришников кровоядных, тмы тмами горших чем палачей», призывает Царя покаяться и очиститься для своей же пользы вместо того, чтобы собирать «чаровников и волхвов от далечайших стран». «О, споспешниче первого зверя и самого великаго дракона!.. Поколь так долго не насытишися крови кристиянские, попирающи совесть свою?» – восклицает Курбский, – «Не губи к тому себя и дому твоего! ... Очютися и воспряни! Некогда (не) поздно, понеже самовластие наше и воля... ко покаянию данная нам... от Бога, не отъемлется исправления ради нашего на лутчее».

Если отбросить неправды, преувеличения, лукавства и побочные темы спорящих, то в письмах Царя и Курбского перед нами сущая трагедия России! Царь, как мы отмечали и ранее, а теперь явно видим от него самого, решительно уклоняется в крайность полного, безответственного своеволия. Последовательность шагов здесь такова.

Натерпевшись боярско-княжеского своеволия в годы своего малолетства и зная, как трудно приходилось с родовитыми князьями его отцу и деду, Иван IV решается, продолжая линию Московских Самодержцев, сокрушить это своеволие – источник заговоров и смут. В этом он прав, и это ему удаётся. Но он не удерживается на этой границе, переходит её, уклоняясь в истребление невинных. Здесь включается совет епископа Вассиана (Топоркова) не иметь советников умнее себя (ибо ты самый лучший!). Но кто поможет в таком явном и сознательном беззаконии?

Так возникает нужда в Опричнине из готовых на всё отбросов общества. С её помощью систематически уничтожается в России не только то, что претендует на какой-то «совет» Государю, но вообще всё, что может быть умным, высоким, благородным, образованным, смелым, что может пользоваться любовью или симпатией народа (они должны принадлежать только Царю, так как он лучше всех!). Но и здесь не предел! Дальше неизбежно должна следовать вакханалия кровавых злодейств, насилий, безчестий, грабежей уже только для самоутверждения Царя в том, что как Самодержец он может всё, ему всё позволено (вплоть до сыноубийства)!

Неверный взгляд на самодержавие (отказ от всякого совета в том числе – с Церковью) приводит к самоволию, самоволие – к самоуправству и самодурству, самодурство – к самоуничтожению. Это уже не Православное Российское Самодержавие; это уже фараонитское, антихристово, вавилонское и чисто сатанинское губительство. Такая царская власть, такое Государство на Руси теряют смысл. Они здесь не свои, они не нужны, они и не могут здесь на Руси существовать, это чувствовал Иван IV, почему и стремился прочь от православных святынь Москвы, даже отрекался от своего русского происхождения; упрекавший в бегстве Курбского, сам был готов бежать в Англию, хоть на край света! Так Иван IV подписал «приговор» и своему роду (династии) и самому государству. Что потом и случилось. Но ведь нельзя не сказать, что ничего подобного не было бы, если бы Митрополит Даниил, как и полагалось ему, тогда в 1529 г. не благословил незаконное второбрачие Василия III!..

Что же Великороссия, что же народ, что же Святая Русь в эти страшные времена?

Великороссия разделилась (подобно тому, как разделил её на Опричнину и Земщину Царь). Святая Русь так и осталась Святой. Угодивших Богу людей, то есть святых, чья жизнь в основном протекала в рамках XVI века, насчитывается примерно 85 человек (почти как в веке XV-м). Среди них, кроме уже упомянутых, такие великие подвижники, как Адриан Пошехонский, Александр Свирский, Антоний Сийский, Арсений Комельский, Святители Гурий, Герман Казанские и Варсонофий Тверской, Иоанн Блаженный Московский (Железный Колпак), Иона, епископ Пермский, Кассиан и Корнилий Комельские, Корнилий Псковский, игумен, убитый по приказу Ивана IV, Нил Столбенский, мученики Пётр и Стефан Казанские, и многие другие. Противостоят на Руси, как обычно Римскому папе. А тот не раз в XVI в. предлагает свои услуги в деле мира под условием признания его главенства над Русской Церковью. В 1581 г. в Москву приезжает иезуит Антоний Поссевин и навязывает Ивану IV против его желания споры о вере. Отметая сложные для себя вероучительные вопросы, Царь говорит лишь о гордости папы, который не должен считаться ни наместником Христа, ни наместником Ап. Петра и его не должны носить на носилках, как Бога – ангелы, а иначе он – «волк а не папа». Поссевин возмущён, но Иван IV являет ему многие милости, заверяет в своих дружеских чувствах к папе, говорит, что только о вере спорить не нужно, чтобы не поссориться...

Русь Святая собирает древние сказания и слагает новые. Начинается здесь и книгопечатание. В 1564 г. в Москве Иван Фёдоров и Пётр Мстиславец печатают первую книгу «Апостол». Они бы успешно могли здесь трудиться и дальше. Но началась Опричнина, в условиях которой такое умное и выдающееся дело не смогло бы существовать. Печатники бежали в Литву. Впрочем нужно помнить, что «Апостол» первая славянская книга только на Москве. Русское книгопечатание началось раньше, ещё в 1491 г. (Осмогласник Фиоля) в Кракове, затем Ф. Скорина издал славянский Псалтирь в 1517 г., Яков Бабич устроил в 1519 г. русскую типографию в Вильне. В русско-литовских землях расцветает тогда то, что не могло цвести на Москве. В Остроге князь Василий-Константин Острожский создаёт школу и печатает первую Библию (!). В Ковеле князь А. Курбский пишет «Историю Великого Князя Московского», много переводит и занимается укреплением Православия. В Слуцке принимают бежавшего из Москвы Артемия Отенского, в том же Вильно, создаётся православное братство и налаживается русское книгопечатание, во Львове также создаётся братство, а затем православная школа и даже академия.

Русь Святая, настоящая Великороссия глубоко скорбит о том, что творится в Отечестве, но остаётся твёрдо верной своему законному Царю. Сожалеет о нём, молится за него, страдает от него, понимает что к чему, ясно видит, что здесь – попущение (наказание) Божие, которое нужно молитвенно и с верой претерпеть в надежде, что Бог Сам или исправит душу несчастного Царя (как уж один раз и было!) или даст другого, но восставать на своего Самодержца нельзя! С этой точки зрения те, кто побежал в Литву, в том числе и Курбский, хотя и хорошие люди и понять их можно, но всё же они – изменники, или нетерпеливые, не правые. Верить надо (не человекам, не Царю, а – ) Богу: если Он попустил такое искушение – значит это нужно для людей, на то Его святая воля!

Но другая часть Великороссии увидела, что беззаконие и безобразие могут подниматься из тёмных нор и углов «преисподней» на самый верх царской власти, что Царь не всегда может быть «удерживающим» зло, что тому, кто восхитит власть, всё позволено. Поэтому верховная власть начинает восприниматься не как крест служения Богу и Отечеству в Бозе, а как вожделенное средство «широкой жизни» на широком пути что хочу-делания! Для достижения такой цели не грех прибегать и к двойничеству, оборотничеству, уметь под видом (под маской) благочестия или законности творить всё, что угодно! Этот соблазн глубоко вошёл в русскую Душу, в ту её часть, что отделила себя от святыни веры и верности Богу. Он потом скажется в узурпаторах, в лжецарях – самозванцах, в Петре I, в большевиках.

... А тогда, в 1584 г. Царь Иван IV Ужасный ужасно и умирал. Из-за своего многоженства в последние годы он только исповедался, но не причащался. Велел созвать от Холмогор до Лапландии самых искусных колдуний, чтобы они толковали ему движения звёзд и определили день смерти. Колдуньи определили: Царь умрёт 18 марта. В то же время по монастырям были разосланы милостыни с просьбой молиться за Царя. Сам он заповедал сыну Фёдору царствовать благочестиво, не обижать людей, у всех просил прощения. Англичанин Горсей, бывший во дворце 18 марта описал подробно последний день Ивана IV. Царя принесли в комнату с его сокровищами. Борис Годунов дал знак Горсею следовать туда. Англичанин увидел и услышал как Царь рассказывал о разных драгоценностях и объяснял свойства камней сыну Царевичу и боярам: «... Вот алмаз, – говорил он, – самый драгоценный из восточных камней. Я никогда не любил его; он удерживает ярость и сластолюбие и даёт воздержание и целомудрие. ... Указывая на рубин, он добавил: «О, как этот камень оживляет сердце, мозг, даёт бодрость и память человеку, очищает застывшую испорченную кровь». Царь попробовал погадать на пауках, но часть их разбежалась: «Уж слишком поздно, это меня не спасёт»,– сказал Иван IV. Потом он почувствовал слабость, беседу закончил. Его стали несколько раз околдовывать и расколдовывать, «но теперь диавол стал безсилен», – заключает Горсей. Царь велел врачам вести его в баню, наблюдать за приметами и ещё раз послал князя Богдана Бельского к колдуньям. Тот им сказал, что их или закопают живьём, или сожгут, так как день 18 марта наступил, а Царь здоров. Колдуньи ответили, что день кончается вечером... Царь принял баню, где его тешили весёлыми песнями, затем посвежевший сел на постель и решил сыграть в шахматы с Р. Биркеным. Сам расставлял фигуры, почему-то никак не мог поставить «короля». И вдруг упал навзничь! Кругом засуетились. Наспех постригли умиравшего в схиму. Всё было кончено! 18 марта 1584г. Царь умер. Было же ему всего 54 года отроду!


 

Глава 9. Затишье

После ужасов царствования Ивана IV представляется полной противоположностью мягкое, доброе правление его сына Феодора Ивановича. В России внезапно наступает как бы совершенная тишина. Из жара – в холод (или – наоборот). Россию бросает из крайности в крайность – это как сильное шатание корабля. Однако тишина царствования Феодора Ивановича – внешняя, обманчивая, которая может быть точней названа лишь затишьем перед новой бурей. Ибо то, что творилось во времена Опричнины не могло просто исчезнуть; оно должно было иметь и возымело самые ужасные последствия.

Царь Феодор, принимая власть в 1584 г., был человеком уже не молодым, выросшим в условиях кошмаров своего отца, окруженный людьми, причастными к этим кошмарам, хорошо их знавшим, и, может быть, поэтому внутренне сторонившимся деятельного правления. Ибо по натуре новый Царь был глубоко и искренне верующим и действительно добрым. Люд московский видел его всегда кротким, озарённым мягкой улыбкой. Исходя из этих качеств, править теми людьми, что были выращены Иваном IV и притом чудом уцелели, было просто невозможно. Отсюда некоторое юродство в поведении Феодора Ивановича, так что иные воспринимали его как «блаженного». Отсюда же и стремление передоверить ведение текущих государственных дел человеку сильному, жёсткому и тоже хорошо знающему, с кем он имеет дело. Таким человеком близ Царя оказался сначала боярин Никита Романович Захарьин-Юрьев, родной дядя Царя по матери, первой жене Ивана IV Анастасии. Но он вскоре умер, и место его занял другой родственник Государя, – брат его жены Ирины, Борис Федорович Годунов. Говорят, что Никита Романович «завещал» Годунову своих детей («Никитичей»), в том числе Феодора Никитича Романова, о которых Годунов должен был заботиться. Как он «позаботился», мы потом увидим. А теперь посмотрим, кто такой был Б. Ф. Годунов? В отличие от Никиты Захарьина-Юрьева Годунов являлся прямым порожденьем Опричнины. В ней он числился в юных годах при царском саадаке (луке о колчаном и стрелами). Затем сумел выгодно жениться на дочери Малюты Скуратова (женщине очень властной, хитрой, жестокой, как и её отец), а затем и породниться с самим Иваном IV, сын которого Феодор женился на сестре Годунова Ирине и очень к ней привязался. Годуновы происходили из потомков татарского мурзы Чегы, перешедшего на службу к Московским князьям при Иване Калите. Борис оказался человеком в высшей степени хитрым, безконечно лживым и двоедушным, с огромным тщеславием и желанием самому при случае сделаться Царём, и притом человеком несомненно очень одарённым. Он был сущим самородком, способным, как оказалось, к весьма искусному ведению государственных дел, к неким даже грандиозным замыслам, тонким политиком, но, правда, весьма плохим военным. Вероломство Бориса Годунова так же хорошо ведомо истории, как и его способности. Но мало кто знает, что он был полностью безграмотным, то есть до конца дней не умел ни писать, ни читать... С одной стороны, это ещё более увеличивает представление о природной его одарённости. Но, с другой стороны, именно эта безграмотность, а, значит, недостаточная образованность, Годунова оказывается причиной многих бед его правления, многих неверных и опасных шагов, а главное – отсутствием должной духовной православной начитанности, что способствует крайнему лицемерию и притворству в делах веры. Как мог добрый и духовный Царь Феодор доверить дела такому человеку? Прежде всего, это объясняется тем, что Борис Годунов обманул Царя притворным почтением и верностью. Но не мог же Феодор Иванович не видеть или не чувствовать духовно именно это страшное притворство Годунова! Тогда, что же в самом деле происходило при Дворе в те времена?

Страшно погромив княжеско-боярскую знать, страшно её, как и всех, напугав, Иван IV вовсе её не уничтожил. И не потому, что не мог, а потому, что и не хотел, не ставил перед собой такой задачи. Целью его, как мы видели, было постоянное самоутверждение во всяческом своеволии и самодурстве с попутным уничтожением всего «более умного, чем он сам», в любых (во всех!) сословиях. Опричнина разделила, раздвоила Великорусский народ, его душу, посеяла в ней страшные плевелы демонического оборотничества (двойничества), но она отнюдь не уничтожила того, против чего, казалось, созидалась, то есть боярско-княжеской части ведущего слоя российского общества, Иван IV с начала до конца мог любить и жаловать тех князей и бояр, которые ценой потери всякой совести и достоинства готовы были ласкательски ему служить. Вот почему после смерти Ивана IV мы обнаруживаем нового царя в плотном окружении всё тех же князей и бояр, с теми же их свойствами и повадками, то есть с борьбой за влияние на Царя, кознями, распрями и т.п. Меняется лишь имена знати, да и то далеко не все! Так и при Царе Феодоре мы видим и Захарьиных-Юрьевых, и Мстиславских, и Бельских, и неистребимых Шуйских, из коих особенно выделяется скрытый соперник Годунова князь Василий Иванович. Есть, правда, и относительно новые люди. Это тот же Годунов, Нагие (родственники последней жены Ивана IV), думные дьяки Андрей и Василий Щелкаловы, некоторые другие, но за редким исключением и эти новые люди – отпрыски весьма благородных (а иногда и родовитых) боярских и княжеских семейств!

Можно представить себе, какие навыки усвоили себе эти старые и новые представители российской знати, пройдя так или иначе через горнило Опричнины! Правда, к чести высшего сословия тех времён нужно сказать, что большинство его составляли личности, несмотря ни на что сумевшие сохранить и чистую совесть и благородство в поступках. Но некое меньшинство, очень опасное тем, что именно оно и было самым ведущим, самым деятельным и решающим, вполне пропитавшись духом Опричнины, являлись сущими оборотнями, притворщиками и, конечно же, гордыми властолюбцами!

На таких и нужен был такой же, как они! Вот главная причина выдвижения к самому кормилу правления Бориса Годунова. Это является некоей чудовищно закономерной неизбежностью, следствием всего предыдущего царствования Ивана IV.

Мы помним, что от последней, седьмой жены Ивана IV Марии Нагой родился последний сын Грозного – царевич Димитрий. Прямым наследником он не был (наследовал старший – Феодор). К тому же многие в царском окружении считали Димитрия «не настоящим» царевичем, именно как рожденного от явно незаконного седьмого брака... Но в случае смерти Царя Феодора именно Димитрий оказывался наследником Престола. Борьба (большой частью скрытая, но яростная) за власть разных боярско-княжеских сообществ около Царя могла в любой миг привести к «использованию» царевича Димитрия. Поэтому он сразу же вместе с матерью и родственниками был удалён из столицы в г. Углич, в некое «почётное заточение». Воспитателем его был назначен Богдан Вельский. Царевич и его семья жили по-царски, получали от Феодора Ивановича богатые подарки, но были решительно отделены от всяких государственных дел.

Вскоре молва на Москве обвинила Богдана Вельского в том, что он хотел «извести» Государя Феодора. Вспыхнул бунт. Его возглавили рязанские дворяне Ляпуновы в Кикины. На Красную площадь устремилась большая толпа. У Спасским воротам приставили пушку и под угрозой взятия Кремля потребовали выдать восставшим князя Богдана. Царь вынужден был срочно отправить Вельского в ссылку в Нижний и тем прекратить волненье в народе. Через некое время Борис Годунов расправился с Иваном Мстиславским и Шуйскими, по ложному против них обвинению. А Шуйских очень любили тогда на Москве, особенно торговые люди. Их волнение было быстро подавлено публичными казнями, – отрублением семи купеческих голов. Все видные Шуйские и их сторонники – князья Колычевы, Быкасовы и иные были заточены в ссылках и там удавлены. Уцелел лишь князь Василий Иванович Шуйский. Волнения москвичей по поводу царских дел – явление новое. Это всходы тех страшных семян недоверия, разделения, подозрительности и вражды, которые сознательно сеял в России Иван IV. Это предвестники Смуты. Они обнаруживают великое брожение умов и возбужденье в народе, который, как помним, сознательно был включен обманами и коварством в деяния царей. Значит, уже теперь мы можем отметить, что пресеклось, прекратилось единство народа в Великороссии, заменившись опасными разделениями. Они, разделенья, бывали и раньше, но если всегда Государи Великой России старались их быстро унять и преодолеть, то теперь, начиная с Ивана IV, напротив, частенько старались разжечь, возбудить. Но толпа народа слепа! Она может пойти за горланами – главарями и натворить множество бед страшной стихией своего возмущения (бунта). Но безусловно преступны те правители, кто начал впервые коварно использовать силу этой ужасной стихии в своих беззаконных стремленьях и целях. Во включаемой в государевы действа толпе разбудили зверя, которого нужно было теперь уметь и задабривать и задаривать. Кроме того, в этом «звере», начиная с Ивана IV, создалось представление, что прекрасный и добрый наш Царь окружен постоянно крамольниками и изменниками, за которыми зорко должен следить народ, дабы не дать им Царя «извести» (погубить)...

О, душа Великой России! В какой омут или котёл страстей стали тебя ввергать, пользуясь детской доверчивостью твоей! Кто мог бы тебя, душа, успокоить, унять, наставить на путь духовного мира и света! По-видимому, только Православная Церковь.

В церковных делах Промысел Божий в своём предведении того, что будет в России в XVII веке, начал тогда, в веке XVI созидать нечто особое, чрезвычайное. Дела развивались так.

Ещё до разгрома стороны Мстиславского-Шуйских, из угождения этим противникам Годунова Всероссийский Митрополит Дионисий с рядом других духовных и светских лиц стал предлагать то, что ещё так недавно почиталось явным грехом. Царица Ирина оказалась бездетной, Этим решили воспользоваться, чтобы убрать её от царя как сестру Годунова, влиявшую на мужа в пользу брата. Дионисий хотел говорить Государю Феодору, чтобы он «пожаловал отпустил бы Ирину во иноческий чин» и женился вторично «царского ради чадородия». Своевременно узнав о намерении Митрополита, Борис Годунов сумел отговорить его от таких предложений. Но узнавший о том Царь Феодор до глубины души возмутился. Будучи человеком действительно (а не по внешности только) православным Государь решительно стоял на том, что в таких делах, как и в прочих, Царь – человек должен блюсти обязательный всем церковный и Божий закон, не преступая его даже в мнимых целях «блага отечества», то есть не желал повторить греха Симеона Гордого, Василия III, Ивана IV, зная о последствиях этих грехов и, к тому же, очень любя свою Богоданную жену. Отчасти по этой причине, когда Дионисий потом стал «печаловаться» за Шуйских, Царь его не услышал и не защитил. Годунов устроил соборное смещение Дионисия и Митрополитом поставлен был очень преданный Годунову Ростовский епископ Иов. И когда, спустя определённое время, в 1589 г. возникло дело об учреждении в России Патриаршества, Борис Годунов всё устроил так, чтобы Патриархом Московским и всея Руси стал именно Иов.

Дело же устроения на Москве Патриаршества многозначительно и изумительно во многих отношениях. В 1596 г. состоялась знаменитая Брестская уния, подготовлявшаяся в польско-литовских землях ещё в 80-х годах. Ряд «православных» епископов согласились признавать над собою власть Римского папы, сохраняя лишь внешний богослужебный обряд Православия. Было сие почти то же, что уния Флорентийская.

Мы видели, как из века в век католический Рим старался подчинить себе Православные народы, в том числе – Русский народ. Очень деятельная работа иезуитов в польско-литовских землях привела, наконец, к успеху. Соединив грубые притеснения православных с хитростью и пользуясь оторванностью от Московии русских литовско-польских земель, католики добились от нетвёрдых, пошатнувшихся в вере пастырей согласия на подчинение Папе. И хотя далеко не все православные этих земель согласились на унию с Римом, это было крайне тревожным знамением наступления инославного Запада на Православный Восток, не менее, если не более тревожным, чем известная нам Флорентийская уния. Откликом на неё, как мы помним, стало учреждение автокефалии (независимости) Русской Церкви в 1448 г., когда, начиная с Митрополита Ионы, все последующие предстоятели нашей Церкви поставлялись собором своих русских епископов на Москве, без влияния и утверждения Патриархов Царьградских. Подобным же откликом, или ответом на грядущую унию Брестскую со стороны Великороссии стало желание учредить на Москве Патриаршество. Таковое к тому же как высшая степень церковной власти соответствовало бы высшей степени, достигнутой властью Московских Великих Князей, сделавшихся Царями.

В 1586 г. об этом пошли разговоры с прибывшим в Москву Патриархом Антиохийским Иоакимом. Тот обещал всё довести до сведения остальных трёх Патриархов Восточных (Константинопольского, Александрийского, Иерусалимского). В 1588 г. прибыл в Москву Константинопольский Вселенский Патриарх Иеремия. С ним разговоры о патриаршестве в России были тем успешней, что сам он много терпевший от турок в Царьграде, был не прочь переселиться в Россию, сделавшись здесь Патриархом. Но Российская сторона, наипаче Борис Годунов, Патриархом хотели своего Митрополита Иова. Дабы не обидеть Иеремию и в то же время сделать для него невозможным Московское патриаршество, ему сказали, что готовы иметь его Патриархом, но так, чтобы жил и служил он лишь во Владимире, а не в столице – Москве. Иеремия всё понял и отказался, согласившись поставить на Русское Патриаршество Иова. 26 января 1589 г. в Успенском соборе Кремля в необычайно торжественной обстановке Митрополит Иов был провозглашён Патриархом Московским и всея Руси! Ясней становилось всё более великое предназначение Великой России. Возымев в себе Царство, она возымела отныне и Патриаршество, этого очень хотел благочестивый Государь Феодор Иванович, радовался сему и весь Великороссийский народ. Однако Иов оказался человеком, как говорится, «подпорченным», способным на лицемерие, притворство и великую лживость в великих вещах.

Не прошло и двух лет, как в России случилось ужасное: в 1591 г. 15 мая в Угличе был зарезан девятилетний Царевич-отрок Димитрий. Злодеянье сие совершили люди Бориса Годунова и по его приказу, Это вполне выясняется из всей совокупности данных, соответствует и Житию убиенного Царевича Димитрия, причисленного вскоре к лику святых. Годунов, конечно, старался представить дело иначе. Особое следствие во главе с Василием Шуйским, отметая правдивые показания, упрямо, но довольно коряво изображало всё как несчастный случай: будто бы юный Царевич в припадке падучей болезни сам наткнулся на ножик, которым играл с друзьями. Однако люди тогда (и особенно в Угличе) точно знали, что это не так, что Димитрию во дворе перерезал горло один из слуг Годунова. Его, как и его сообщников угличане тогда же на месте убили, уничтожив тем самым важных свидетелей. Но слуги убийц тогда же сказали всю правду. Все тогда, в том числе и патриарх Иов хорошо понимали, что нужно (выгодно) было это убийство именно Годунову, очень хотевшему стать Царём, этой цели он никогда не смог бы достичь, если б в живых оставался Царевич Димитрий. А что Годунов давно уж хотел стать царём было так широко известно, что об этом, как о важном обстоятельстве жизни Московии, писали разные иностранцы, ещё до страшного злодеяния. Да и всё говорило о том. Так, двор свой Борис Годунов устроил точным подобием царского, присвоил себе ряд невиданных пышных титулов, при живом Государе, от своего имени и имени своего сына Феодора подписывал важные грамоты и т.д., как бы видя себя уже царствующим. Желанием царствовать Годунов давно делился с особенно близкими ему людьми и просил колдуний предсказать ему, будет ли он Государем. Одна из них предсказала, что будет, но только семь лет. Повторяем, всё это тогда уже было многим, в том числе иностранцам, известно.

Не случайно Борис Годунов страшно расправился с Угличем, у жителей коего не вызывала сомнений причастность Бориса к убийству царевича Димитрия. Большинство жителей города были высланы в Сибирь, некоторых казнили и рассадили по тюрьмам, колокол Углича был увезен в Тобольск. После сего город Углич совсем запустел. Кара Божия явилась довольно быстро. 6 июня, огромный пожар случился в Москве, а под стенами её явились из Крыма татары. Впрочем, некоторые летописцы говорят, что и то и другое было делом рук Годунова, хотевшего, чтобы москвичи в своих бедах быстро забыли беду, происшедшую в Угличе. Что ж, может быть. На Годунова это очень похоже.

Что же Глава Русской Церкви, призванный быть совестью Государства? Патриарх Иов, всем обязанный Годунову, в свою очередь всё делал в пользу его, отрицал и убийство царевича Димитрия, говоря о несчастном случае, и идя таким образом даже против церковного знания и сознания тех времён.

С кончиной царевича Димитрия кончилась прямая ветвь Рюриковичей, а значит, кончилась династия царей и великих князей Московских, столько веков правивших Великой Россией! Вот к чему приводило безумное, вплоть до сыноубийства, беззаконие Ивана IV! Невинный сын-отрок как бы расплачивался за виновного отца. Однако это было только началом расплаты. Страшные беды должны были обрушиться и на Государство и на весь Великорусский народ.

Но это будет поздней. А тогда, после 1591 г. продолжалось спокойное и благое царствование Государя Феодора. Успешно слагались и внешние дела. Под руку Москвы запросился Грузинский Царь Александр Кахетинский, теснимый и Турцией и Ираном в лице Шаха Аббаса Великого. Последний потом с помощью сына Царя Александра-Константина, обращенного в мусульманство, всё же сумел удержать в своём влиянии Грузию, но не надолго. Воевали тогда и выгодно договорились со шведами. В Польше, после смерти Стефана Батория, Русский Царь Феодор Иванович чуть было не стал королём! Этого очень хотела большая часть панства и люда. Но всё разрушилось о невыполнимость условий. Царь Феодор должен был короноваться в Кракове, именоваться сначала королём Польским, великим князем Литовским, а потом уж Царём Московским, а также должен был из Православия перейти в католичество. Никакой подлинно православный и подлинно Русский Царь таких условий принять не мог никогда, несмотря ни на какие выгоды соединения в одних руках власти над двумя великими тогда государствами – Московским и Польско-Литовским. И хорошо, что не смог бы! Лучше за верность свою пользоваться поддержкой и милостью Царя царствующих и Господа господствующих – Бога!

Милость же Божия к Русской Земле при Государе Феодоре явлена была во многом, в том числе и в состоявшемся Всероссийском прославлении чудотворной Курской Коренной Знаменской иконы Пресвятой Богородицы. Это случилось в 1597 г. и случилось так. Курская святая икона чудотворила с XIII столетия. Слава об этом распространилась по всей Русской Земле. И вот благочестивый Царь Феодор Иванович пожелал видеть святыню в столице. Встречала икону необычайно торжественно вся Москва во главе с Государем, Патриархом, духовенством, Синклитом (так частеньо у нас называли ближайших к царю служилых князей и бояр, то есть Правительство). Курскую Коренную икону поместили в Успенском соборе Кремля. Она чудотворила и здесь, Царь Феодор решил придать иконе более благолепный вид. Дело в том, что сия икона была весьма небольшой (примерно 15x15 см.) и представляла собою такой же образ Знамения Матери Божией, что и известная Новгородская икона. По указу Государя Феодора Курскую иконочку вставили в кипарисную раму, а на раме изобразили Ветхозаветных Пророков, возвестивших о рождении Спасителя міра от Девы. Этими изображениями икона стала отличаться от Новгородской и увеличилась в размерах, царица Ирина собственноручно вышила для Курской иконы богатую пелену. После того, как столица достаточно поклонилась святыне, её возвратили в Курск. Затем перед вступленьем в Москву самозванец Лжедмитрий 1-й взял вновь икону из Курска и привёз в столицу. Суеверный, но маловерный не знал, что святыни не только не помогают неправым и злым делам, но разрушают их... Курская Коренная икона пробыла в Москве до 1615 г., то есть до полного окончания Смуты и воцаренья в России новой династии Романовых. Но было это поздней, а тогда, в 1597 г. Государь подумал, что икона называется Курской, а Курска-то нет! Как помним, он был сожжён при Батые. Тогда Государь Феодор издал два указа – один о построении города Курска «на его прежнем месте» и второй – об устройстве мужского монастыря (Коренной Пустыни) на месте обретения иконы в 27-ми верстах от Курска в 1295 г. Это вписалось как бы само собой в общий замысел построения или укрепления целого ряда городов на южных границах тогдашней Великороссии с целью поставить заслоны против Крымских татар, что и было исполнено.

В следующем 1598 г. 7 января слабый телесным здоровьем Царь Феодор Иванович отошёл ко Господу. Многим уже была ясно, что царствовать будет Борис Годунов. Но не так просто было устроить сие! По общим мнениям Царём должен был бы быть кто-то от исконного царского рода Московских царей (то есть Рюрикович). Со смертью царевича Димитрия прямой ветви этой династии более не было. Но были близкие к ней, например, Шуйские (Рюриковичи). Однако Шуйских заблаговременно Годунов разгромил. Оставшийся в живых и на службе Василий Иванович Шуйский вёл себя тише воды и на царство не покушался. Были и другие родные покойного Царя Феодора. Среди них наиболее видным и всеми любимым являлся двоюродный брат Феодора Ивановича – князь Феодор Никитич Романов-Юрьев, имевший и нескольких братьев Никитичей. Феодор Никитич тоже никак никогда на царство не претендовал. Но средь народа и знати было немало таких, что хотели видеть его Царём. Были, конечно и сторонники Годунова, который состоял также в родстве с почившим Царём, будучи ему шурином (братом жены). Сделать выбор было не просто. Вспомнили и о престарелом «царе» Симеоне Бекбулатовиче, но Годунов успел расправиться с ним. Законным было бы и царствование вдовы Государя Царицы Ирины. Поначалу ей и стали было приносить присягу. Но она, давно всё решив в совете с братом Борисом, быстро постриглась в монашество в Новодевичьем монастыре. Можно было взять Царём и кого-то из королевских Домов Европы. За разговоры об этом дьяк Андрей Щелкалов сразу подвергся опале. Всех стали приводить к присяге боярской думе, что было невиданным новшеством для Руси. Но затем поспешили собрать большой Земский и Церковный Собор представителей всех сословий Великороссии для избрания Государя. Сторонники Годунова, в том числе и особенно Патриарх Всероссийский Иов, хорошо подготовили «мнение» собора. Иов решился даже на явный обман. Он записал в Грамоте Собора, будто еще Иван IV Васильевич на смертном одре «приказал» в случае смерти сына Феодора царство его Борису Годунову.

Как это печально, что первый Патриарх Московский оказался способным на ложь. Он был за это наказан. Потеряв духовное зрение правды, он затем потерял и телесное, и вынужден был сам оставить правление церковью, уйдя «на покой», что потом, возможно, сделало его способным и на покаяние. Не ему, а новоизбранному Патриарху Гермогену суждено было стать за Русскую Землю в Смутное время, предрешить победу Отечества и сделаться мучеником за веру, правду и Родину.

При выборах своих в Государи Борис Годунов устроил настоящее представление! Он долго и упорно отказывался от царства, перед великими чудотворными святынями Русской Земли (в том числе – пред иконой Владимирской), произнёс несколько страшных клятв, что никогда и в мыслях не имел стать Царём ... Ему подыгрывал Иов. Наконец, как бы с трудом, против воли, повинуясь «слезам и моленьям» народа, – согласился.

1 сентября 1598 г. Борис Годунов венчался на Царство. А в 1601 г. начался страшный, невиданный голод, длившийся три года! Начались большие разбои и нестроенья. И пошли первые слухи о явлении Самозванца Лжедмитрия. На Великую Русь надвигалась великая Смута.

 

 

Глава 10. Великая Смута. Уроки смутного времени

Как видим, нечто, мягко говоря, неладное в Русском Государстве, начавшись с Ивана IV при введении им Опричнины, продолжалось. Личное благочестие и благонравие Царя Феодора Ивановича омрачалось лживостью и жестокостью временщика – правителя Бориса Годунова.

Сие «неладное» состояло в отходе высшей власти и сильнейшей части ведущего слоя Московского Царства от тех вековых духовных устоев, какие закладывались в это Царство высшей, лучшей волей народа. Вкратце мы об этом уже говорили. Скажем теперь, что этот отход можно ещё обозначить как изменение содержания понятия «Третий Рим». На смену церковному и духовному смыслу «Третьего Рима» как единственной и важнейшей крупной мiровой Православной державы, призванной поэтому быть средоточием, хранилищем православного исповедания Евангелия в учении и в жизни, во всеобщем стремлении к благочестию, приходит совсем иное восприятие вещей. В сознании Ивана IV, Годунова и немалой части бояр «Третий Рим» – это прежде всего мірское могущество во вполне языческом смысле. Православие как учение сохраняется и даже защищается. Но Православие как благочестие в жизни страшно попирается, в решительных случаях совсем отбрасывается, и попирается при этом на самых вершинах власти, что служит великим соблазном народу.

Во второй половине XVI – начале XVII веков стало такое восприятие «Третьего Рима» преобладающим. Но оно ещё не утвердилось, не стало осознанным, будучи в значительной мере стихийным. Потому возникала надежда, что дело можно исправить, вернуться к христианскому и духовному пониманию «Третьего Рима». Тем паче, что как бы в поддержку сему пониманию приходило другое, также давно возникшее понимание Православной Великой России, – «Новый Иерусалим». Потом мы увидим, как в XVII веке победило это чисто духовное, исконное восприятие Родины и государства. Победа сия была самым славным достижением жизни Великой России. Но путь к ней был непростым и лежал через преодоление лжи, воцарившейся на самой вершине власти. Неправда рождает неправду, беззаконие плодит беззаконие, оборотничество или двойничество также воспроизводят себя в новых видах, на погибель тем, кто первым стал к ним прибегать. Всё это мы уже хорошо посмотрели в истории и должны будем увидеть ещё. Борис Годунов (порожденье Опричнины) – оборотень по самой своей сути, он иначе не может. Говорить одно, а делать совсем другое, притворяться, играть в кого-то, как бы на себя надевая маску – вот ужасные свойства его. Поэтому он не верит ни другим, ни Богу, постоянно боится чего-то, он не верит в глубинах своей души и тому, что он – Царь и постоянно стремится себя и других в этом сознании утверждать.

В жестокости и коварстве Борис Годунов старался не отступать от Ивана IV, у которого он, трепеща, скромно служил «при саадаке». В иных отношениях Годунов старался его превзойти. Тень великого Ивана IV как бы витала над Годуновым, так что сам он становился тенью Грозного или Ужасного предшественника своего. Оказался он сущим мастером на лицедейство на большие «спектакли». Так, в самом начале, еще до Венчанья на Царство, но уже избранный на него, 1 апреля 1598 г. Борис Годунов объявил, что полчища Крымского хана движутся на Москву, заранее зная, что едет один лишь посол хана с малым отрядом и притом – для заключения мира. Тотчас по приказу Царя собралось на Оке огромное русское войско – до 500 тысяч бойцов. Годунов громко везде говорил, что готов отдать жизнь за Христианство и Отечество, поехал к войскам и начал с того, что каждых день «угощал» у себя до 70 тысяч человек, осыпая военачальников всяческими, в том числе – небывалыми, милостями и изображая героя, готового ринуться в бой вместе с войском. Ждали немало. Наконец, «неприятель» явился... Наши разъезды доложили, что едет не рать, а посол. Годунов всё равно приказал ночью палить из всех пушек, напугав до смерти посольство. Потом он принял его, обласкал, одарил и снова начал пиры со своими войсками, как бы по случаю славной победы. Москву он также заставил встречать себя как великого победителя, защитника Отечества, показавшего, что готов грудью стать за него... Годунов безумно любил иноземцев, до недостойного раболепства пред ними. При нём оживились сношения с Англией, с королевой Елизаветой, английским купцам были даны небывалые льготы. Во времена Годунова Москва так наводнилась иностранцами, что от них, как говорится, было не протолкнуться. Немцы, поляки, англичане, датчане, шведы, французы, итальянцы, – кого здесь только не было! Почти всех Годунов одаривал деньгами, дорогими вещами, припасами сверх всякой меры. А они в большинстве писали потом о нём и о России очень дурно и гордостно. Немудрено, что всякое подражание Западу стало модным в столице. Многие стали рядиться в иноземные одеяния, покупать западные предметы быта и роскоши и уже не боялись принимать европейские мысли.

Вместе с тем Годунов оказался политиком слабым. Он не сумел воспользоваться враждой между шведским принцем Сигизмундом, избранным в Польше королём после смерти Стефана Ботория, и его дядей Карлом IX, занявшим Шведский престол, на который также претендовал Сигизмунд. Объединение Польши и Швеции в одних руках не случилось. Случилась меж ними борьба, каковая могла дать нам возможность вернуть себе Нарву, выход к Балтийскому морю и всю Ливонию, подчиненную Польше. Годунов ничего решительного не предпринял, чтобы этих выгод достичь.

Зато он много хлопот положил на то, чтобы найти невесту сыну Феодору и жениха дочери Ксении среди королевских семейств Европы. О невесте просил он и Англию. Детей своих, особенно сына Феодора Годунов, будучи сам неграмотным, старался всячески образовать.

И дети его, по свидетельству летописцев, были «чудные отроки». Заботясь о них, царь Борис Годунов не знал, что влечёт их к могиле вслед за собой всеми иными своими деяньями. Царь тянулся к учёным людям, но без разбора, и пред ними любил показать свою «широту». Так, при нём была построена первая на Москве Лютеранская церковь. Знаменитый Троицкий келарь Палицын Авраамий потом о Годунове писал: «Ереси же арменстей и латынстей добре потаковник бысть». Годунов задумал устроить в России университет по подобию западных, с привлечением иноземных учёных. Задумал он и нечто совсем грандиозное: уничтожив кремлёвские храмы построить на этом месте точную копию храма Гроба Господня (Воскресения) в Иерусалиме из дорогих камней и иных дорогих материалов. Слава Богу, из-за чрезмерной дороговизны проекта, а также из нежелания многих разрушать Успенский собор, замысел не стал приводиться в действие. Годунов ограничился постройкой в Кремле новых каменных царских палат.

Западные духовные влияния проникали на Русь уже при Иване IV. Так, к примеру, митрополит Макарий в споре с дьяком Иваном Висковатым не считал невозможным писать иконы для кремлёвских храмов по образцам католических картин, в чём был совершенно не прав, несмотря на свою образованность. Висковатый мыслил вернее! В XVI в. к нам в иконописание приходят чуждые Православию образы (к примеру – образ Бога Отца в иконах «Отечества»), а также произвольный затейливый западный аллегоризм, взамен строгого православного символизма. Но при Годунове влияния Запада льются в Россию просто широкой волной и с ними в XVII веке будет вестись очень большая борьба всеми нашими Патриархами, всеми лучшими силами общества.

В то же время Борис Годунов решает избавиться от всех возможных претендентов на Русский Престол и всех вообще ему неугодных. К делу подходит с присущей ему «широтой». Им (Царём!) всячески начинают поощряться доносы. Всех на всех, но особенно – слуг на господ, детей – на родителей. Доносчики, независимо от правдивости их сообщений, публично поощряются и одариваются. В стране начинается нечто ужасное. Соблазн доносительства распространяется так, что в семьях начинают бояться друг друга!.. Следуют, естественно, пытки, расправы и казни. Кровь снова окрашивает цветом своим вершину Российской власти. В 1601 г. происходит расправа с «Никитичами», с теми детьми боярина Никиты Романовича Юрьева, которые им были «завещаны» на сохранение Годунову. Старший из них Феодор Никитич Романов-Юрьев – общий любимец, человек образованный, мудрый, показавший способности к ведению государственных дел, разлучается с семьей и насильственно постригается в монашество с именем Филарет. Его жена становится инокиней Марфой, от неё отнимаются дети, в том числе 6-летний Миша Романов, и помещается на Белоозере. Остальные братья «Никитичи» погибают в разных ссылках, кто от голода, кто от иных мучительств.

Как бы в ответ на все эти отступления и преступления, в том же 1601 г. начинается страшный голод. Он длится три года. Уносит сотни тысяч жизней, в России заметным явлением становятся случаи людоедства (даже в Москве!). Не в силах прокормить крестьян, помещики часто отпускают их кормиться самим, не даруя полной свободой, чтобы потом снова вернуть их себе. Многие из отпущенных начинают жить татьбой, грабежом и разбоем, бегут на Дон, в Сибирь, в Запорожскую Сечь, умножая собою казачество, уже значительно умноженное теми, кто раньше бежал от Опричнины. Особо разбойной землёй тогда становится Северская Украина (Новгород Северский, Чернигов, Путивль, Курск, Рыльск и т.д.), граничащая с Польско-Литовским государством, – «Севрюки», – как это тогда называли, или «прежепогибшая Украина». Казаки – разбойники собираются в шайки-отряды и промышляют разбоем. Разбои так умножаются, что Борис Годунов вынужден для защиты столицы выставлять большие войска.

В том же страшном 1601 г. появляется Лжедмитрий 1-й. Так начинался в Великороссии XVII век.

Будущий Самозванец рос в довольно известной семье служилых людей Отрепьевых-Нелидовых в Москве. Звали его Юрий. Говорили, что был он Отрепьевым не родным, а приёмным, являясь на самом деле побочным (внебрачным) сыном кого-то очень знатного. С юности его отмечалось, что был он весьма похож на убиенного Царевича Димитрия. Сходство усиливалось тем, что Юрий, как и Димитрий, был смугл лицом, имел бородавку почти на переносице, ближе к правому глазу и одна рука у него была короче другой. Разговоры об этом опасном сходстве Юрий мог слышать давно. Он знал наверняка, что Царевич Димитрий был убит в девятилетнем возрасте, поэтому никак нельзя предположить, что Юрий сам искренне отождествил себя с Димитрием, сам уверовал в то, что он и есть чудом спасшийся царевич... Значит, мы имеем дело с особым бесовским внушением и обольщением. Юрий в семье Отрепьевых-Нелидовых получил хорошее воспитание и образование, проявив природные способности. В 14 лет он ушёл от семьи из Москвы и стал скитаться по разным монастырям. В Вятском (Хлыновском) Успенском монастыре игуменом Трифоном в 1595 г. Юрий был пострижен в монашество с именем Григорий. Года через два после этого он вернулся в Москву, где в Чудовом монастыре (в Кремле) проживал его дед Замятна Отрепьев. По бедности внуку разрешили жить вместе с дедом. Здесь он был посвящен в сан иеродиакона. Скоро на молодого, способного чернеца, умевшего сочинять каноны угодникам Божиим, обратил внимание Патриарх Иов и приблизил к себе, стал брать даже в заседания Царской Думы, где Григорий воочию увидал царский Двор, приём иностранных послов, много узнал для себя важных вещей. Но при Дворе обратили внимание на сходство его с убиенным Царевичем Димитрием, об этом пошли разговоры, которые иногда вёл сам Григорий, который тогда увлекся астрологией, алхимией, магией. Раздражённый Борис Годунов приказал за чернокнижие сослать Григория на Соловки. Но один из думных дьяков затянул умышленно исполненье указа и Григорий в 1601 г. бежал сначала в «прежепогибшую Украину», затем через Киев в Литву. Здесь он не без провалов и неудач стал домогаться внимания крупных польских магнатов, дружить с казаками, посетил Запорожскую Сечь, где научился владеть конём и оружием. Учился он и латинскому и польскому языкам, кое-как осилив. В 1603 г. ему удалось войти в доверие к семье Вишневецких, которым он и открыл свой замысел бороться за «возвращение» себе Московского Царства. В такой авантюре оказался особенно заинтересован родственник Вишневецких Юрий Мнишек, воевода Самбора, совсем разорившийся и крупно задолжавший в казну короля Сигизмунда. В 1604 г. Григорий Отрепьев был представлен королю, ни сколько не сомневавшемуся в том, что пред ним обманщик и проходимец. Не сомневались в этом и все почти крупные польские паны (Острожский, Ходкевич, Замойский, Лев Сапега, Збаражский, и другие). Но были и такие, что верили легенде Григория, потому что очень хотели поверить. Среди таковых находился папский нунций в Польше кардинал Ронгони, доложивший папе Клименту VIII о «царевиче». Римский папа тоже ничуть не поверил. Однако и он, как и король Сигизмунд решил воспользоваться Лжедимитрием, так как в случае успеха его авантюры открывалась возможность привести к унии с Римом весь Великорусский народ. Сам Григорий – «Димитрий» это твёрдо обещал иезуитам, Ронгони, королю и папе (в личном письме последнему). Сам Лжедмитрий тайно (дабы сразу не отпугнуть православных) принял католическую веру и причастился от Ронгони. Так Ватикан и могучие тогда иезуиты оказались на стороне Лжедимитрия. А он обручился с Мариною Мнишек, дочерью Юрия Мнишека и с ними заключил договор, что в случае, если он станет Московским Царём, то заплатит все долги Мнишека и, кроме того, даст Марине во владение ряд древних, богатых русских городов. Сигизмунд назначил Лжедимитрию содержание, войска не дал, но разрешил набирать таковое из всех желающих. Лжедимитрий, зная поляков, не рассчитывал только на них; он развернул в свою пользу большую работу среди казаков Запорожской Сечи, Дона, «прежепогибшей Украины». Масса их, а также иных гулящих людей поверили Самозванцу, присоединились к его небольшому сначала полуторатысячному отряду. В 1605 г. Лжедимитрй вошел в границы Московского Царства, пополняясь десятками тысяч казаков и вольных людей, воюя русские города Кромы, Путивль, Новгород Северский, Курск и другие. Слух о нём быстро бежал впереди него. И немало доверчивых русских склонялись на его сторону, Много было в народе таких, что не хотели верить злодейству, то есть тому, что Царевич Димитрий убит, и сердечно обрадовались, узнав, что он спасся и жив и идёт на Москву против всеми нелюбимого Царя Бориса.

Так во многом на доверчивости Великорусского народа паразитировал Самозванец. В тогдашних народных представлениях не укладывалась и сама возможность, такого обмана. Отчасти потому, что принятие на себя чужого имени почиталось изменой Ангелу Хранителю, а «перевоплощение» в другое лицо – вообще делом диавольским, так как только бесы любят такое оборотничество и им занимаются. Иными словами, самозванчество православного человека в глазах православных людей того времени было явлением невозможным. Легче было поверить тому, что если «царевич» говорит о себе, что он – чудом спасшийся Димитрий, то точно так это и есть! Среди казачьей вольницы, примкнувшей к Лжедимитрию, были и те, кто искренне верил в легенду, но больше было таких, кто хотел просто пограбить в России, что потом вполне обнаружилось.

По мере движения Самозванца Царь Борис Годунов всё более проникался страхом, хотя знал хорошо, что дело имеет не с Царевичем Димитрием, а с Гришкой Отрепьевым. Всё своё царствование Годунов вообще провёл в постоянной боязни. Этот страх невозможно понять иначе, как следствие постоянной памяти о том, что пришёл он на царство через убийство Царевича Димитрия и поэтому был как бы не настоящим Царём. Отсюда и стремление Годунова уничтожить, убрать всех возможных противников и стремленье задобрить и задарить всех и вся. Несмотря на щедрость, Царя Бориса не любили ни в народе, ни в высших сословиях, и он это знал. Наконец, 13 апреля 1605 г. то ли от страха, то ли от яда Борис Годунов внезапно скончался. Вместе с ним исчезла хоть какая-то высшая власть. Рухнуло государство, всё превращалось в хаос. Вот законный итог беззаконий Ивана IV и Годунова!

В этом хаосе быстро исчезла и армия. В русских войсках давно уже шли нестроения и колебания. Что это значит, когда под Тулой при подходе разбойника Ивана Болотникова 15 тысяч российского войска без боя сдались ему?! Только сим крушением всех основ государственной жизни, крайним падением нравов, смятением умов, умножением повсюду разбоев, – только хаосом этим и можно вполне объяснить, что с горсткой поляков и не такими уж многочисленными отрядами вольных казаков Лжедимитрий 1-й вошёл в Москву. Правда, здесь успешно действовали его сторонники. В июне 1605 г. они подняли бунт. Семью Годунова убили. Разнесли и разграбили патриарший двор. Дело в том, что Патриарх Иов оказался в отношении Самозванца очень твёрдым. В словах и в особых посланиях он призывал не подчиняться злодею, разоблачал его как Отрепьева и предал анафеме. За это восставшие чуть было его не убили, но он готов был и умереть и, молясь, восклицал: «Ныне, по грехам нашим, на Православную Веру наступает еретическая». Сразу после вступления Самозванца в столицу, 24 июня 1605 г., Собор российских иерархов, в подавляющем большинстве признавших лжецаря действительным Царём Димитрием, низложил Патриарха Иова. По просьбе его он был отправлен в Старицу, откуда был родом из посадских людей, под крепкий надзор. На место его тот же Собор по указке Лжедимтрия Патриархом поставил Рязанского архиепископа Игнатия, грека, давно поселившегося в России. Он первым из епископов явился к Лжедимтрию в Тулу, ещё до вступления в Москву признал его Государем и стал приводить людей к присяге новому Царю.

Как же сильно, после всего предыдущего, люди в России оказались подвержены страху! Даже родная мать убиенного Царевича Димитрия инокиня Марфа, вызванная в Москву, принародно признала в Лжедимитрии своего сына! Потом она покается в этом. А тогда впечатление от такого признания оказалось очень значительным. Лжецарю присягнули бояре, представители разных сословий, – почитай вся столица! Ловкий грек Игнатий, прознав о стремлении Самозванца подчинить Русскую Церковь Римскому папе, живо это стремление поддержал. Кардинал Боргезе из Рима писал в Польшу Кардиналу Ронгони, что Игнатий «готов на унию». У Лжедимитрия с его католическими «отцами» велась интересная переписка. Папа писал Самозванцу: «Мы уверены теперь, что апостольский престол сделает в тех местах (то есть в России) великие приобретения...» И советовал лжецарю, между прочим, такое: «Пред тобою поле обширное: сади, сей, пожинай, ... строй здания, которых верхи касались бы небес; ... обучай юношество свободным наукам!» Чем не замысел университета Бориса Годунова, или сталинского МГУ на Ленинских горах!

Казалось, сбывается многовековая, исконная мечта католичества: поверженная в пучину хаоса Россия вот-вот подчинится Римскому папе.

Меж тем Лжедимитрии старался внешне вести себя как православный. По прибытии в Москву Марины Мнишек был устроен пышный спектакль. Патриарх Игнатий венчал на Царство Лжедимитрия I, одновременно венчал его с «Маринкой», как её называли в народе, и одновременно последнюю приводил к Православию, но – только через Миропомазание, а по обычаям тех времён нужно было – через Крещение.

Так явились новые оборотни на Руси. Однако игра их очень скоро стала видна почти всем. Маринка понавезла с собою католическое духовенство, в Кремле иезуитам был выделен дом для богослужения. И всему потворствовал «патриарх» Игнатий. Так продолжалось без малого год. Незаконность Царя, его оборотничество в святых делах веры, безчинства поляков в Москве вызвали возмущенье и заговор. Во главе стал князь Василий Иванович Шуйский. 17 мая 1606 г. заговорщики подняли восстание на Москве. Лжедимитрий был схвачен, убит, сожжён, пепел его зарядили в пушку и пальнули в ту сторону, откуда пришёл он, то есть на Запад. Игнатия низложили и заточили в Чудов монастырь, «яко да совершенно навыкнет благочестия веры». 25 мая Василий Шуйский был Венчан на Царство! Так и он сумел побывать Государем России. Тут же призвал он Патриарха Иова, но тот по причине слепоты и старости отказался. Нужен стал другой Патриарх. Выбор пал на митрополита Казанского Гермогена (пишется иногда – Ермоген).

Дивен Промысел Божий, приведший его на вершину церковной власти в это страшное Смутное время. Происходил Гермоген также из посадских людей. В 1579 г. он был рукоположен в священники Никольской Гостинодворской церкви в Казани. И в том же году там свершилось великое чудо обретения Казанской иконы Пресвятой Богородицы. Это связано было с крайним упадком веры Христовой в новой земле, поругание православных со стороны мусульман за неурожаи, пожары и прочие беды. Некая девочка, дочь стрельца, по откровению во сне обрела на месте их сгоревшего дома невесть кем и когда зарытую в землю икону матери Божией. Икона стала чудотворить и являть многие знамения особенной благодати. Вся Казань сбежалась к ней как к источнику спасения и заступленья от бед. Очевидцем всего стал священник Гермоген. Он тут же записывал всё, что происходило около чудотворной иконы и составил повесть о ней, возымев к ней сам большое усердие. Слава о Казанской иконе быстро пошла по России, с неё были сделаны многие списки, из коих некоторые тоже стали чудотворить. «Заступницей усердной рода христианского» была названа Богородица в этом Казанском образе. Именно этой иконе и возлюбившему её Гермогену и судил Господь избавить Москву и Россию от хаоса Смуты и рук супостатов. Промыслом Богородицы Гермоген за праведность жизни был потом в 1589 г. поставлен Казанским Митрополитом, а в 1606 г. стал Патриархом всея Руси.

Первым делом нужно было исправить шатанье людей в отношении Лжедимитрия и освободить их от данной ему присяги (клятвы). Был объявлен особый и строгий пост, после чего 20 февраля 1607 г. в Успенском соборе Кремля началось публичное покаяние. Патриарх Иов покаялся в том, что скрыл от народа, что Царевич Димитрий убит был «умыслом Бориса» и призвал к покаянию всех. Инокиня Марфа каялась в том, что из страха признала сына своего в Самозванце. Москвичи плакали и каялись в том, что присягали Борису Годунову и Гришке Отрепьеву. Два Патриарха, – Иов и Гермоген разрешили всех по особой молитвенной грамоте, громогласно читавшейся архидиаконом.

К этому времени впрочем дело уже велось о другом Самозванце – Лжедимитрии ІІ-м. Этот был уже вовсе явным авантюристом. И зная об этом, Рим и некоторые в Польше вновь поддержали его! А легенда была такова: «царь» Димитрий в Москве не был убит, а сумел бежать («чудесно спасся» вторично!). И вновь примкнули к нему казачьи отряды из Малороссии, с Дона с «прежепогибшей Украины». Вновь немало русских людей поверили лжи, ибо очень хотелось иметь «настоящего», «прирожденного», как тогда говорили, Царя, каковым в глазах многих мог быть только прямой потомок Ивана IV. Марина Мнишек «признала» в Лжедмитрии ІІ-м своего законного мужа. Однако её духовник – иезуит счёл нужным тайно венчать её с новым Самозванцем; иезуит знал, что он не тот, убитый в Москве, а другой Лжедимитрий... Сохранились тайные инструкции Рима приближенным этого Самозванца. Суть их в том, чтобы постепенно, но неуклонно вести дело к унии Церкви Российской с Церковью Римской, к подчинению папе. Вот уж где католики показали, что для них цель оправдывает средства. В 1608 г. Лжедимитрий ІІ-й вошёл в пределы России и вскоре приблизился к Москве, став лагерем в Тушино. Потому и назвали его тогда «тушинским вором». «Вор» в понятиях тех времён – государственный преступник (тех, что крадут вещи, тогда называли татями). Маринка родила сына от Лжедмитрия ІІ-го.

Малютку в народе тут же назвали «ворёнком». Москва заперлась. Ещё оставались очень небольшие войска для защиты столицы. Шатание настроений и умов возникло великое. Иные князья и бояре по несколько раз перебегали из Москвы к «вору» в Тушино и обратно. Не имея сил вести большую войну, Царь Василий Шуйский призвал на помощь Шведского короля Карла ІХ-го. И тем совершил большую ошибку. Как мы уже говорили Карл Шведский и Сигизмунд Польский воевали тогда за Шведский престол. Призванием шведов Шуйский ставил Россию в положение военного противника Польши, чем она и воспользовалась, видя Смуту на Русской Земле, – объявила России войну. Теперь королевское польское войско под «законным» предлогом вошло в Московское Царство. Самозванец стал не нужен полякам и они от него отошли. Сигизмунд осадил Смоленск, а крупное войско Жолкевского подошло к Москве. Недовольные Шуйским бояре в июле 1610 г. свергли его с престола (принудили отречься). Но кого теперь ставить Царём? Во многом это зависело от бояр.

О, Великороссийские князья и бояре! Сколько было в вас искони стремления властвовать в государстве. Вот теперь не стало никакого Царя, теперь вы получили, как кажется, всю полноту власти. Вот теперь бы вам показать себя, показать, на что вы способны! И показали...

Среди правительства, состоявшего из семи бояр и прозванного «семибоярщиной», началась страшная разногласица мнений. Патриарх Гермоген сразу же предложил призвать на царство 14-летнего «Мишу Романова», как назвал он его. Но Патриарха не слушали. Обсуждали предложение Польши посадить на Московский Престол сына короля Сигизмунда Владислава. Большинство бояр согласились. Полякам открыли ворота Москвы и они заняли своим гарнизоном Китай город и Кремль. В то же время огромное польское войско осадило монастырь Преподобного Сергия – «Игумена Русской Земли», Троице-Сергиеву Лавру, но после 16-месячной осады так и не смогло её взять! Патриарх Гермоген готов был согласиться и на королевича Владислава, но при таких условиях. Владислав крестится в Православную Веру немедля, под Смоленском. В жены себе он возьмёт только девицу Православного Исповедания. Поляки уйдут из России, а все русские отступники, перешедшие в это время в католичество, или унию будут казнены, Между Москвою и Римом никогда не будет никаких переговоров о вере. Под Смоленск к Сигизмунду отправлено было посольство для переговоров о престолонаследии. Духовным главою посольства явился Митрополит Ростовский Филарет Никитич Романов, изведенный из ссылки и затем посвященный в архиерейство при Царе Василии Шуйском. В то же время Патриарх Гермоген не переставал увещевать тушинцев, ещё стоявших с вором под Москвою, призывая их обратиться, покаяться и прекратить разорение Отечества.

Оказалось однако, что на престоле Московском хочет быть сам король Сигизмунд... Но это держалось в тайне. Большинство бояр согласились принять и такое, ссылаясь на то, что поляки уже в Москве, а у русских нет войска, чтобы защититься от Польши. Была составлена грамота, где говорилось, что Московское государство «отдаётся на волю короля». Члены правительства подписались. Нужно было, чтобы подпись поставил и Патриарх Гермоген. С этим к нему явился князь Михаил Салтыков. Глава Русской Церкви ответил: «Нет! Чтобы король дал сына своего на Московское государство, а королевских людей всех вывел бы вон из Москвы, чтобы Владислав оставил латинскую ересь, а принял греческую веру, – к такой грамоте я руку приложу. ...А писать так, что мы все полагаемся на королевскую волю, и чтобы наши послы положились на волю короля, того я и прочие власти (церковные) не сделаю и вам не повелеваю. Явно, что по такой грамоте нам пришлось бы целовать крест самому королю». Салтыков выхватил нож и устремился на Патриарха. Тот перекрестил Салтыкова, сказав: «Не боюсь я твоего ножа, ограждаюсь от него силою Креста Христова. Ты же будь проклят от нашего смирения и в сей век и в будущий!». В декабре 1611 г. грамоту эту бояре всё-таки повезли под Смоленск к находившимся там российским послам.

И вот здесь случилось такое, что явилось переломной чертой всех событий и вывело государство из хаоса Смуты, из обстоятельств, казавшихся безнадёжными. Получив грамоту, и не увидев под ней подписи Патриарха, послы ответили нашим боярам, что грамота незаконна. Им возразили: «Патриарх в земские (то есть мiрские) дела не должен вмешиваться». Послы сказали: «Изначала у нас в Русском государстве так велось: если великие земские или государственные дела начнутся, то государи наши призывали к себе на собор патриархов, митрополитов, архиепископов и с ними советовались. Без их совета ничего не приговаривали. И почитают наши государи патриархов великою честью... А до них были митрополиты. Теперь мы стали безгосударны, и патриарх у нас человек начальный (то есть в отсутствие Царя – главный). Без патриарха теперь о таком великом деле советовать непригоже... Нам теперь без патриарховых грамот по одним боярским делать нельзя».

Сговора с Сигизмундом и передачи ему во власть Московского Царства не получилось. Вот что значит порой одна лишь такая «малость» как подпись, точнее в данном случае – отсутствие подписи!

Это дало духовное и законное основание (в предвидении новых боярских измен) начать русским городам переписываться между собой с целью решить, как спасать Москву и Отечество? В переписке этой часто упоминался Патриарх Гермоген, который стал «прям как сам пастырь, душу свою полагает за веру христианскую». Жители Ярославля писали к гражданам Казани: «Ермоген стал за веру и Православие, и нам всем велел до конца стоять, Если бы он не сделал сего досточудного дела, погибло бы всё». И вправду, Россия, которая так недавно по желанью поляков чуть было не взявшая Польшу, теперь была на волосок от того, чтобы стать владением Польши (и как знать, на сколь долгое время!). Между тем Патриарх Гермоген стал писать сам во все города, призывая Россию подняться на своё освобождение. Письма – грамоты эти будили народ, имели огромную силу. Поляки потребовали, чтобы он написал городам и призвал их отказаться идти на Москву для её освобождения от захватчиков. С этим к Гермогену явился вновь Михаил Салтыков. «Напишу, – отвечал Патриарх, – ... но только под условием, если ты и все с тобой изменники и люди короля выйдете вон из Москвы... Вижу поругание истинной веры от еретиков и от вас, изменников, и разорение святых Божиих Церквей и не могу больше слышать латинского пения на Москве». Гермогена заточили в Чудовом монастыре и начали морить голодом. Но голос Церкви не смолк. С теми же призывами объединиться и пойти на защиту Отечества стала рассылать городам свои грамоты братия Троице-Сергиевой Лавры во главе с архимандритом Дионисием. К Москве потянулись народные ополчения. Первое их собрание оказалось нетвёрдым. В нем было немало разбойных казаков, как, например, казаки атамана Заруцкого. Между ополченцами пошли распри и ссоры, иной раз кровавые. Был убит предводитель рязанских отрядов Ляпунов. Ополчение это больше грабило население, чем воевало с поляками. Всё изменилось, когда к столице двинулось второе ополчение, созданное усилиями Нижегородского купца Козьмы Минина Сухорукова и князя Димитрия Пожарского. Как известно, Минин, побуждая людей жертвовать на ополчение, призывал, если нужно, продать жён и детей, заложить имения, но освободить Святую Соборную Апостольскую Церковь Успения Пресвятой Богородицы, где икона Владимирская, где почивают мощи великих русских Святителей (то есть речь шла об Успенском соборе Кремля!) Вот, оказывается, та ценность, которая одинаково дорога была жителям Нижнего, Рязани, Ярославля, Казани и других городов России и ради которой они были готовы и жен продать и жизнь положить! Значит, Успенский собор был тогда тем, что можно назвать как бы географическим центром патриотизма в России!

По совету Патриарха Гермогена, из Казани в ополчение Минина-Пожарского была взята святая Казанская икона Богоматери.

Осенью 1612 г. второе ополчение было уже под Москвой. Но пробиться в столицу не удавалось. Силы таяли. Тогда ополченцы наложили на себя строгий трёхдневный пост и стали сугубо молиться Царице Небесной пред Её Казанской иконой. В это время проживавший в Кремле в монастыре на покое епископ Арсений, родом грек, приехавший к нам в 1588 г. с Патриархом Иеремией, после усердной молитвы в тонком сне увидел Преподобного Сергия. Игумен Русской Земли сказал Арсению, что, «молитвами Богородицы суд об Отечестве нашем пременён на милость, что заутра Москва будет в руках ополчения, и Россия спасена!» Весть об этом видении Арсений тут же сумел передать войску Пожарского, что ободрило всех чрезвычайно. Пошли на решительный приступ и 22 октября 1612 г. овладели частью Москвы и Китай городом. Начались уличные бои в которых принимали участие и жители. В огне и дыму трудно было отличить своих от врагов, 27-го октября дымы стали рассеиваться. Поляки сдавались. Интересным должно было быть это зрелище. На Красной площади под сенью Казанской иконы Богородицы стоит русское ополчение, где большая часть бойцов – простые горожане и крестьяне, одетые как попало, иногда и в лаптях, и вооруженные чем попало, иной раз – просто вилами. А из Кремля правильным строем, одетое в латы выходит польское войско, отлично вооруженное и слагает к лаптям мужиков свои потерявшие славу знамёна...

До этого светлого дня не дожил Патриарх Гермоген. 17 февраля 1612 г. он умер голодной смертью в Чудовом монастыре. В 1912 г. он был причислен к лику святых, и мощи его до сих пор почивают в Успенском соборе Кремля.

Так в конце октября 1612 г. Смута кончилась. Хотя по России ещё продолжали бродить отряды поляков, шведов, разбойников и казаков. После гибели Лжедимитрия ІІ-го, Марина Мнишек связалась с Заруцким, который пытался ещё воевать, но был разгромлен. Маринка в тюрьме умерла. И всех их – Заруцкого и «ворёнка» – казнили. Последнего, правда, жалко, – был совсем ведь младенец.

Но решающая победа была одержана тогда, в 1612 г.! В память об этом 22 октября – 4 ноября (по н. ст.) был установлен ещё один праздник Казанской иконе. А в 30-х годах XVII в. тщанием князя Пожарского и москвичей на Красной площади в честь этой иконы был воздвигнут храм.

Икона сия имеет особенность. Если на многих иных знаменитых иконах Матерь Божия, держа Богомладенца, свободною Своею рукою указывает на Него, как бы говоря молящимся: «вот ваш Спаситель», то на Казанской иконе руки Матери Божией не показаны, а зато Христос Своею рукою указывает на Неё, как бы говоря людям: «вот ваша Заступница». Казанская икона Богородицы свидетельствует о возрастающем значении Царицы Небесной в последних судьбах Церкви и мiра, о том, что, как спасла Матерь Божия Церковь в Казани в 1579 г., как спасла она Москву и Россию от супостатов и лжецарей – самозванцев в 1612г., так спасёт Она верных от всех искушений последнего лжецаря – самозванца антихриста в канун Второго пришествия Господа Иисуса Христа. Вот почему всё происходящее с Казанской иконой или окрест неё важно для всей России не только вчера, но – сегодня и завтра, и в самый последний день.

Великая Смута в Великой России закончилась. Впереди был Великий Церковный и Земский Собор и выборы нового Государя новой династии.

 

УРОКИ СМУТНОГО ВРЕМЕНИ

 

Итак, чудом Божиим, чудом Пресвятой Богородицы в значительной мере посредством Её чудотворной Казанской иконы, а также Курской Коренной, предстательством русских святых, особенно Преподобного Сергия и поистине волей народа была спасена Россия! Без Царя, без войска, даже и без правительства (правящая «семибоярщина» оказалась большей частью изменнической) Великороссийский народ, как бы прийдя в себя, сумел сбросить супостатов и восстановить государство, практически переставшее существовать в хаосе Смуты... Вот когда можно видеть непосредственно действие решающей массы российского общества, действие высшей доброй воли Великороссии. Значит, тогда эта высшая воля не была сожжена, уничтожена или чрезмерно подавлена; она на время была как бы оттеснена разгулявшимся действием воли низшей, бесовской. Победить, покорить эту низшую волю гораздо трудней, чем изгнать иноземцев и выбрать Царя. Поэтому подвиг Великороссии продолжался и после 1613 г. И состоял в преодолении низменных злых начал, пробужденных или порожденных в народе Смутой. Как удачно и замечательно, что в нужные дни за Россию, за Божию правду стал глава Русской Церкви Патриарх Гермоген, не убоявшийся ни угроз, ни самой смерти («Боюсь Единого, живущего на небесах»,– любил говаривать он). Таковыми же, как мы помним, были многие предстоятели Православной Российской Церкви, таковыми они и должны быть всегда, наипаче в тяжёлое время. Время Смуты очень хорошо показало, что может Великороссийский народ под водительством настоящего пастыря, если в самом народе не иссякли добрые силы высшей, духовной воли!

Особенный интерес вызывает, конечно, явление на Руси самозванчества. Как могло оно возникнуть в российской среде при том всеобщем священном восприятии Божественного образа и происхождения царской власти, которое так свойственно древней России? Самозванцев в Смутное время было не два, а по крайней мере четыре (мы поведали только о двух потому, что другие совсем уж ничтожны). На XVII веке явление это не кончилось. Оно продолжалось и в ХVIII-м, особенно ярко себя показав, например, в Пугачёвщине (Пугачёв ведь тоже не кто-нибудь, а «царь Пётр III»). Скрывшись куда-то в XIX веке, самозванчество с новой силой возникает в веке ХХ-м. Появляются якобы чудом спасшиеся от расстрела в Екатеринбурге то «великие княжны» (Анастасия, Мария), то «цесаревич» Алексей Николаевич (слава Богу, недавно умерший), кажется, готов появиться ещё кое-кто... Всё это побуждает повнимательней рассмотреть самозванчество как явление.

Всё началось, как мы помним, с Ивана 1У-го. Он обезценил царскую власть, а значит, и любую другую, показав её лишь как средство безнаказанно творить всё, что угодно, вплоть до диких жестокостей и убийств. Опричники в этом вполне подражали Царю, каждый в рамках своего положения и имений. Тем самым впервые в истории Великороссии власть, в том числе – царская сделалась вожделенной целью прежде всего для всяческих негодяев. Есть нынче выражение: «Пробил час негодяев». Оно вполне применимо к тому, что последовало за царствованием Ивана IV. Негодяи воспрянули духом, увидев через Опричнину, что и на Русской Земле возможно для тех, кто был ничем, становиться всем... Последнее подтвердил движеньем к верховной власти Борис Годунов. И добавил: эту власть можно восхитить путем коварства и преступлений. Всё это и вызвало к жизни феномен самозванчества. Нужно добавить, что сему помогало и оборотничество, привнесённое в русскую жизнь тем же Иваном IV. Он не устрашился даже прибегать к текстам Священного Писания в превратном их толковании, для оправдания того, что прямо противоречит Писанию. Так поступал диавол, искушая Христа в пустыне. Посему такое безстрашное употребление Писания для прикрытия беззаконий есть дело уж прямо бесовское, то, что роднит человека по духу с «отцом лжи» – диаволом. И это бесовское средство потом стало, увы, слишком часто применяться в государственной и церковной жизни Великороссии. Не удивительно после сего, что самозванцы Лжедимитрии не боятся притворяться теми, кем они заведомо не являются. Православное благочестие, точнее внешняя видимость его, становится, маской, под которой можно скрывать всё, что угодно, даже тайное католичество. Оборотничество на Руси сопровождается еще лицедейством, игрой, и сие открывает «заслонку», через которую в русскую душу вливается пристрастие к игре, лицедейству, притворству. Оно проявляется как в сравнительно безобидном увлечении театральным искусством, ранее совершенно чуждым Православному духу Руси, так и в более пагубных формах лицедейства в жизни, в том числе и на самой вершине власти. Вспомним игры Ивана IV с «царём» Симеоном. В такие же игры потом любил поиграть Пётр І-й, во многом осознанно вдохновлявшийся примером Ивана IV. Их примерами, в свою очередь, сознательно вдохновлялся Сталин – тоже оборотень и лицедей. Весьма не случайно, что в антимонархическом коммунистическом СССР при Сталине были в большом почёте два этих Царя, Иван IV вообще был во многом примером для большевиков, особенно в деле безудержных беззаконных казней. В своём месте мы скажем ещё об этом. Пока же отметим, что в России наглые самозванцы, как явление, стали возможны только после того, что понатворили Иван IV и Борис Годунов. Самозванцы в те времена были и особенно ненавистны народу, склонному иногда им поверить, потому, что прикидывались, притворялись не просто кем-то, а Царями, власть которых почиталась святой, Богоданной. Посему, когда обман обнаруживался, гневу народа не было пределов! Однако то, что подобный обман, подлог были возможны, являлось знамением страшным.

С таким-то «наследием» пришлось иметь дело Великороссии по окончании Смуты. Доброй надеждой тогда служило то обстоятельство, что высшая добрая воля народа, имевшая опорой своей Святую Русь, сумела возобладать над восстанием воли низшей и сохранить эту Святую Русь как духовную цель и основу всей жизни российского общества в целом, как мерило для поведения всех, в том числе сильных мiра сего, прежде всего – и Царей! Это здоровье и сила Святой, Православной Руси явились основой её внешней, военной победы над силами Запада. Из великого искушения Великая Русь выходила и достойно и славно.

Особенно ярко это явилось в устройстве взаимоотношений церковной и царской власти, Церкви и государства. Если в деле установления на Москве Патриаршества хлопочет и действует прежде всего не Церковь, а царская власть, то вскоре самую царскую власть спасает в России Церковь в лице Патриаршества. Несмотря на неверное поведение отдельных своих иерархов и предстоятелей, Русская Церковь тех времен в целом хранила ещё огромную меру способности быть верной Богу и правде Его вплоть до смерти, не боясь никого, ничего, кроме «Единого, живущего на Небесах». Сие обстоятельство чрезвычайно существенно в деле отношений церковной и царской власти. Ибо отношения эти слагались в то, что называлось «симфонией» (согласием). Как на гербе российском у орла две головы, при одном теле, так у единого общества, общины Православной Великороссии два начальника – духовный (Церковь) и мiрской (Царство). Патриарх и Царь поэтому оба вкупе ответственны перед народом и Богом за все, что происходит или будет происходить. Но Патриарх преимущественно отвечает за дела церковные и духовные, а Царь – преимущественно за мiрские. Все важнейшие дела Патриарх и Царь решают в совете друг с другом. Первый является непременным членом государевой Думы, второй – непременным участником церковных Соборов. Последнее слово в мiрских делах за Царем, в церковных делах – за Патриархом. Вот, что такое «симфония». Мы видели, что как правило, (не без исключения) так и было всегда на Руси со времен Крещения князя Владимира. Но в XVII веке, когда Великороссия была уже царством, объединившим многие исконно русские земли и начавшим вбирать в себя даже земли иных народов, а Русская Церковь соделалась Патриархатом, отношения Церкви и царства, Патриарха с Царём, как основа единства и крепости всей Великой России, приобретали особую значимость, исключительный смысл. Как показало Смутное время, в сознании лучших русских людей обе главы, обе силы – Патриарх и Царь восполняли друг друга, так что верующий Государь, когда нужно, брал на себя попеченье о Церкви, а Патриарх, когда нужно, то есть когда не было Царя, имел право и обязанность брать на себя попечение о государстве. Какими по духу должны были быть отношения Главы Церкви и Главы государства, Промысел Божий наглядно показал всей Великой России сразу по окончании Смутного времени. Отношения эти должны быть отношениями родственной искренней любви, как у отца с сыном. И под конец отметим, что остались, всё же остались, притаившись и спрятавшись где-то в тёмных глубинах те плевелы, что были посеяны в Великороссийской жизни Иваном Ужасным и Смутой! Может быть, ещё в те времена Великороссам нужно было обратить больше внимания на эту сокрытую порчу, так как плевелы могли снова в любой час прорасти (и проросли впоследствии).


 

Глава 11. Новый Иерусалим

Сразу же после победы в конце октября 1612 г. ответственность за Россию взяли военачальники князья Пожарский и Трубецкой (деятель первого ополчения, соединившийся с Пожарским). Первейшей, важнейшей своей задачей имели они восстановление Царской власти. Немедленно был объявлен созыв Всероссийского Земского Собора. Но кого призвать на царство? Сложность вопроса была уже в том, что «семибоярщина» успела ещё в 1610 г. присягнуть королевичу Владиславу и потому Польша считала Московский Престол «своим». В 1613 г. Собор состоялся. На нем были выборные от 50-ти городов России, от всех основных сословий, и предстоятели Церкви, так что вполне справедливо он объявил себя Великим Церковным и Земским Собором. Думали и говорили о Владиславе (но отвергли), о шведском королевиче Филиппе, которого предложил Новгород под давлением шведов, в то время его захвативших, о принце Священной Римской Империи Рудольфе Австрийском. Но скоро постановили не брать никого из инославных и инородных, а поставить Царём своего, из русских. Предложили ряд своих князей, как бы для выбора. Но Государей не выбирают! И Собор, даже Земский не может являться источником власти. Царство – призвание Божие, Собор должен определить законного Царя и призвать его. Так именно тогда и случилось смотрением Божиим. Неожиданно для руководства Собора и членов его стали поступать предложения призвать на царство Михаила Феодоровича Романова, которого предлагал, как мы знаем, ещё Патриарх Гермоген. На удивление всем никаких сильных возражений это не встретило! Собор с редким единодушием предложение это принял. Романовы через Царицу Анастасию, первую жену Ивана IV, были в родстве с Рюриковичами. Знаменитый Феодор Никитич Романов, отец Михаила, приходился двоюродным братом покойному Государю Феодору Ивановичу. Феодора Никитича знали давно и любили, помнили, как пострадал он от Годунова, так что на царство призвали бы, скорее всего, его. Но он, как мы помним, был насильно пострижен в монашество, стал к тому времени уже митрополитом Ростовским. И к тому же в России в те дни его не было, он был вместе с другими послами из-под Смоленска увезен Сигизмундом в Польшу, где находился в плену. Выбор падал на родного сына его Михаила. О нем было известно как о доброй отрасли доброго рода Романовых, человеке благочестивом и светлом, и уже достаточно взрослом (16 лет). Он был лучшим из всех, имевших в России родство с древней царской династией. В 1612 г. Михаил вместе с матерью инокиней Марфой был в плену у поляков в Кремле. После изгнанья захватчиков он удалился в свои родовые сёла в Костромских пределах. Там хотел до него добраться какой-то польский отряд. Но простой русский крестьянин Иван Сусанин, взятый проводником, завёл отряд этот зимой 1613 г. в непроходимые дебри лесов костромских и погиб вместе с поляками. Подвиг этот давно и достойно прославлен. Мы заметим лишь то, что поступок Ивана Сусанина обнаруживал, как почитали в народе Мишу Романова! Предупрежденный о том, что поляки ищут его погубить, он вместе с матерью укрылся за крепкие стены Ипатьева монастыря близ Костромы. А тем временем Великий Церковный и Земский Собор разослал срочно посланцев по всем городам России узнать у народа, согласен ли он, чтобы Царём стал на Русской Земле Михаил Романов. И оказалось (тоже на удивление!) что везде в Великороссии согласны призвать на царство его. Это был поистине свободный выбор всей Русской Земли! От Собора в Ипатьевский монастырь пошло большое посольство. Слезами и стоном встретила мать Михаила весть о том, что сына её призывают на царство, и ни за что не хотела на это его отдавать! Марфа (Мария) помнила, что сотворили Царевичу Димитрию, её семейству, Василию Шуйскому (свергнутый, он был насильно пострижен в монашество, увезен в Польшу, где и скончался). Люди в России, по слову монахини Марфы, так «измалодушествовались», что нельзя давать им на царство доброго Мишу. Юный Михаил Федорович слушаясь матери и любя её, не проявлял никакого желания стать Царём!.. Но когда посольство сумело достаточно показать, что избранье его есть поистине всенародное, всероссийское желание, мать и сын согласились, смирившись с таким избранием как особым Промыслом Божиим, что и было истинно так!

Великий Церковный и Земский Собор 1613 г. в особой Уложенной грамоте определил поставлять Царями в России только лиц из Дома Романовых из рода в род, до скончания мiра, не желать никого из других в Цари, а тот, кто стал бы противиться этому определению (будь то Царь, или Патриарх, или любой иной человек), да будет проклят и отлучен от Святыя Троицы. Члены Собора, конечно, имели ввиду крепость и спокойствие государства, чтобы не было больше смут и шатания в связи с престолонаследием, чтобы ни у кого не возникало соблазна своевольно захватить Царский Престол. Никому из православных русских людей – членов того Собора тогда, в 1613 г., и в голову не могло придти, что в известном своим благочестием роде Романовых в будущем может явиться Царь – отступник от Православия, попирающий всякое благочестие, и тогда буква Уложенной грамоты и проклятие (клятва) Собора придет в великое противоречие с целью и смыслом их!..

Михаил Романов был торжественно привезён в Москву и Венчан на Царство при всеобщем ликовании народа. Его отец продолжал томиться в польском плену. В Москве порешили не поставлять пока Патриарха на место замученного Гермогена, но подождать возвращения митрополита Филарета, чтобы поставить Патриархом его.

Как всё-таки дивно водительство Божие над людьми, покорными воле Его! Борис Годунов, отдавая указ насильно постричь в монашество Феодора Никитича Романова, имел в виду навсегда отлучить его от государственных дел именно потому, что тот с юности был к ним очень способен и мог стать даже Царём! Томясь в монастырском заточении, монах Филарет по-человечески страдал и о себе и особенно о судьбе разлученных с ним жены и сына. Он не знал будущего. Тем сильнее были страданья его. Получив свободу после смерти Царя Бориса, Филарет Никитич мог вполне снять с себя монашество (что многие в подобных случаях делали) как насильственно, против воли навязанное ему, что, конечно, противоречит всем Божеским и церковным законам, но Филарет смирился с насилием, приняв его как Промысел Божий повинуясь слову Евангелия не противиться принуждению. И что же мы видим? По прошествии времени он возвращается точно к тому, от чего стремились его оторвать, – к делам государства Российского. Правда, возвращается не как Царь, а как Патриарх и как отец Царя (!), но ему предстоит вместе с сыном решать всё важнейшее в государстве, используя весь свои прежний мiрской опыт и природные дарования.

В 1619 г. Филарет возвратился из польского плена, был торжественно и со слезами встречен всеми, особенно сыном, и сразу же посвящен в Патриарха, вот и явлен был возрождавшейся Великороссии образ правильных отношении в ней церковной и царской власти! Они должны быть отношениями искренней, сердечной любви, как любовь между кровным отцом и сыном. Патриарх Филарет был почтен наименованием «Великого Государя», каковое в России имели только Цари (патриарх же назывался «Великим Господином»). Отец-Патриарх помогал сыну-Царю управлять государством, сын-Царь помогал отцу-Патриарху строить дела церковные. Положение исключительное и небывалое в истории Церкви (не только Русской)!

Государь Михаил до возвращения отца из плена решился на дело, дотоле тоже невиданное. Он не распустил Земский Собор, призвавший его, но оставил как постоянно действующий и с ним решал все значительные дела. С одной стороны, это говорило о новом самосознании Государя. Царь Михаил уже не потомственный удельный Князь Московский, властвующий и над другими великороссийскими землями, в прошлом – тоже удельными, а избранник всей Великороссии, всех её городов и земель. Отсюда и стремление править в совете со всей Россией в лице Земских Соборов. Это значило, с другой стороны, что князья и бояре утратили прежние положение и значение. Поначалу, правда, семейство бояр Салтыковых, родственников матери Царя, возымело большое влияние, но с прибытием Филарета Никитича влияние их было прекращено. Боярская дума продолжала существовать, и в ней, как всегда, заседали князья и бояре. Но теперь все они оказались как бы вдали от Престола, не имея возможности быть «в совете» с Царём постоянно. Царь правил «в совете» с немногими очень близкими людьми Земским Собором. Так теперь стало осуществляться правление Государей в совете с Землёй. То, что не удалось с помощью казней и козней при Иване IV и Годунове (отстранение от власти боярства) произошло как бы само собою и мирно при первом Романове. Как видим, это не было совершенным лишением знати всяческих прав и участия в царских делах. Посему родовитая знать постоянно старалась потом вернуть себе видное положение, что ей часто и удавалось. Так что очень больной и тяжелый вопрос отношений Царя и его окружения остался вопросом, не решенным в России вплоть до прекращения в ней самодержавной власти. Однако, начавшаяся с Царя Михаила опора наших Царей не на боярство, а на Земские Соборы составляет особенность ХVII-го столетия и указывает на возможный новый путь бытия государства, который готов был принести очень большие плоды.

Правление Государя Михаила Федоровича, несмотря на трудности последствий Смутного времени и иные невзгоды, было на редкость благополучным. Закончились споры со шведами. Новгород был возвращен России, но она теряла побережье финского залива и ряд важных своих городов. Отражены были попытки Сигизмунда и Владислава военной силой «вернуть» себе Московский Престол (Польша потом и совсем от него отказалась). Русские казаки захватили у турок Азов и посрамили большое турецкое войско знаменитым «Азовским сидением», когда несмотря на великое превосходство в силах турки не смогли взять у них эту крепость. Только трудности внутреннего положения государства побудили Царя Михаила приказать казакам оставить Азов (большую войну с Оттоманской империей Россия тогда выдержать ещё не могла). Продолжалось успешно освоенье Сибири. И не только военно-хозяйственное. Стараниями обоих Великих Государей – Патриарха и Царя – учредилась епархия Православной Церкви в Тобольске, началось просвещение истинной верой народов Сибири. Но, естественно, главной заботой было тогда возрождение жизни народа Великороссийского. Рядом мер укрепили разорённое земледелие и землевладение коренных великорусских земель. Покрепче пришлось прикрепить российских крестьян к земле. Но вместе с этим они избавлялись от многих злоупотреблений помещиков и иных властей на местах. Много внимания было уделено защите и укреплению местного самоуправления, снизу доверху, от последней маленькой деревушки до крупного города и «губы» (крупной области). Для оживления торговых и денежных дел были даны многие льготы английским, голландским, немецким купцам. Отношения нашей страны к иноземцам начало возвращаться в верное русло. С одной стороны, как когда-то при Государе Иване III, в России с охотой принимали иноземных учёных и искусных в различных ремёслах и промыслах. Стали использовать в войске иноземных солдат (полки «солдатские», «драгунские», «рейтарские»). По-прежнему царскими докторами были у нас иноземцы, создавшие тогда первую на Москве аптеку. Возникла тогда же в столице знаменитая немецкая слобода, где проживало до 1000 немецких протестантских семей (ибо католиков очень уж не любили). Но, с другой стороны, умственно-духовное влияние иноземцев отсекали настолько решительно, что вся история ХVII-го столетия может быть определена в значительной мере, как история борьбы с Западом. Борьба начинается сразу по возвращении Филарета из польского плена. Там он имел возможность увидеть воочию, что из себя представляет западное христианство. С этим опытом, вернувшись домой и став Патриархом, Филарет Никитич столкнулся с делом о том, как принимать в Православие тех католиков и униатов, которые пожелали его в России принять. Крутицкий митрополит Иона (до Филарета правивший делами церковными) руководствуясь буквой древних канонов и древнерусским обычаем, полагал, что католики и униаты принадлежат к тому перечню еретиков, которые 95-м правилом Шестого Вселенского Собора не подлежат вторичному Крещению при принятии в Православие, но только – Миропомазанию. На это Патриарх. Филарет возразил, что древние правила и обычаи приняты были тогда, когда ереси латинян-папежников ещё «не наросли». Но ныне, в XVII веке, они наросли настолько, что, по слову Святейшего Филарета, «латиняне-папежники суть сквернейшие и злейшие из всех еретиков, ибо они приняли в свой закон проклятые ереси всех еллинских, жидовских, агарянских (то есть мусульманских) и еретических вер и со всеми ... язычниками и еретиками обще все мудрствуют и делают». Так что теперь католики уже подпадают под ту часть 95-го правила, в которой называются еретики, требующие при переходе в Православную Веру второго Крещения. И в личных беседах с Ионой и на Церковном Соборе 1620 г. Патриарх Филарет утверждал эти взгляды. Рассказывал он о том, что сам видел в польско-литовских землях, где его особенно возмущало то, что в одной семье, имея представителей разных церквей, люди молятся вместе перед едой. Это для русских тогда было свидетельством полного отречения от Истины Божией и истинной Церкви Христовой (что действительно так!). Собором установлено было католиков и униатов и даже тех, кто только крещён был униатским священником, или хоть православным, но не в три погружения, крестить вторично. Поначалу Патриарх Филарет с доверием принимал церковно-славянские книги, напечатанные в польско-литовских пределах. Но узнав от киевлян о том, что «Учительное Евангелие» Кирилла Транквиллиона, распространившееся и в России, содержит в себе некие еретичества, он приказал публично сжечь эту книгу в Москве и впредь постепенно изымать из употребления в храмах богослужебные книги литовской печати, заменяя их книгами печати московской. При Филарете весьма оживляется российское книгопечатание и издаётся столько книг, сколько не издано было вкупе за все предыдущие царствования. Патриарх Филарет думал также и об устройстве правильной православной школы в столице, попытался даже её основать. Но дело не сделалось из-за трудности привлечения греческих учителей в Россию, всё же при Печатном Дворе успешно действовала другая школа, готовившая переводчиков с греческого и справщиков книг. Вместе с тем Патриарх Филарет не считал российскую церковную жизнь чем-то совершенным и непогрешимым. Он, как и многие (правда, не все!) охотно принял ряд существенных замечаний Иерусалимского Патриарха Феофана, бывшего в его время в России, и благословил несколько важных исправлений и в книгах и в русских церковных обрядах. К примеру, вместо ошибочного троекратного Причащения мiрян было у нас введено однократное, что соблюдается и по сей день.

В 1633 г. Патриарх Филарет отошел ко Господу, успев назначить преемником власти своей архиепископа Иоасафа, родом из простых служилых людей. Он правил Церковью до 1640 г. После кончины Иоасафа I Патриархом был поставлен Иосиф, родом также из простых горожан (посадских). Оба эти Святейшие Патриархи уже не именовались «Великими Государями», но – «Господинами» и у них с Царём Михаилом уже не было тех тёплых родственных отношения, как с покойным его отцом, но добрые отношения в духе симфонии незыблемо сохранялись, и прежде всего – самим благоверным Царём!

В 1644 г. началось необычное дело сватовства Датского королевича Вольдемара к дочери Государя Михаила Федоровича Ирине. Вольдемар прибыл в Москву в сопровождении протестантского пастора Матфея Фильгобера. Принцу у нас предложили принять Православие и вторично креститься, как положено, в три погружения. Фильгобер и Вольдемар возмутились и начали с русскими пренья о вере. Сказано и написано было с обеих сторон немало. Духовенство наше и книжники, особенно – протопоп Иван Наседка, смогли хорошо обличить неправду протестантизма и доказать истинность Православия. И это – не проходя никаких университетов и особо устроенных школ (кроме начальных). Но Вольдемар упорно держался веры своей. И поэтому династический брак не состоялся. В разгар этих прений 10 июля 1645 г. скончался Царь Михаил Федорович. Вольдемар был отпущен в Данию.

Наследовал Великороссийское Царство сын покойного Государь Алексей Михайлович. Историки усвоили ему прозванье «Тишайший». Трудно сказать, что при этом имелось в виду. Ибо нравом он был довольно «взрывным», отличался и смелостью и упрямством, способен был прибегать к мерам довольно крутым, когда полагал это нужным. Однако при всём том Царь Алексей стремился действительно к миру в особенно «острых» делах, поелику это было возможно. Сие проявлялось особенно в его отношениях с окружением, с теми «сильными мiра», которых он сам же держал в близости к Царскому Трону. Рано в нём появилось вместе с мужеством и малодушие, даже некое двоедушие. Он мог долго скрывать, не показывать своё отношение к человеку, опасаясь поссориться с ним, боясь обидеть его, но потом нежданно «взрывался»... Во многом искусству придворной игры научил его воспитатель, боярин Борис Морозов – человек образованный, умный, хитрый, царедворец по всей натуре своей и «широкий» настолько, что с отличными качествами души и ума у него сочеталось обыкновенное казнокрадство. Государь Алексей Михайлович был на редкость церковен. Он очень любил и до тонкостей знал православное богослужение, так что делал порой замечания церковным чтецам и певцам. Боялся святыни, благоговел перед ней. Обязательно сам зажигал лампадки в дворцовых церквях перед службой. И поэтому очень близко к сердцу имел все дела Русской Церкви, отводя им главное место во всех остальных делах общества и государства. Эти дела (и церковные и государственные) нуждались тогда во многих усовершенствованиях и исправлениях ввиду не преодоленных ещё последствий Смутного времени, в том числе в области нравственной жизни русских людей. Как и его отец, Алексей Михайлович достаточно часто прибегал к созыву Земских и Церковных Соборов в особенно важных делах. Почти с первых же дней его царствования при нём сложился «кружок ревнителей благочестия», как историки это потом называли. В этот кружок входили духовник царя протопоп Стефан Вонифатьевич, боярин Морозов, боярин Феодор Ртищев и сестра его Анна, протопопы Иван Неронов, Аввакум, Логгин, Лазарь, Даниил, диакон Феодор, и некоторые другие. Всё это были очень деятельные, неравнодушные люди, видевшие беды и нестроения в Русской Земле и в Церкви, опасность влияний Запада и искавшие способов всё это исправить и преодолеть. «Кружок» не был государственным или церковным учреждением, просто это были близкие по образу мысли личные приятели Государя, с которыми он любил обсуждать вопросы церковной, духовной и нравственной жизни, потом делая многое в соответствии с этими обсуждениями. Это породило в «ревнителях» немалую гордость, так что они как бы на равных держали себя с Патриархом Иосифом, входя к нему запросто, без доклада, навязывая свои предложения, из-за чего Иосифу приходилось, по слову его, «много терпеть» от них.

Все «ревнители» вкупе с Царём были согласны в одном: для исправления жизни России, народа в целом, нужно прежде всего исправить церковную жизнь, ибо Церковь – душа народа. Нужно сказать, что подобным же образом в те времена мыслили не только «ревнители благочестия» при Царе, но большинство народа, и его решающей массы.

Духовное состояние общества в целом (очень неоднородное!) можно все же увидеть и определить по тем представлениям и устремлениям, которые господствуют в нём, являются общепризнанными. В середине XVII столетия, как и в древности, Великороссийское общество было в целом единой общиной православных оцерковлённых людей. В нём возрождалось (после разбойных страстей Смуты) всеобщее почитание настоящих монахов-подвижников и юродивых Христа ради, как образцов и примеров подлинной, правильной жизни. Настоящее молитвенное смирение и всецелая преданность Богу – это лучшие качества человека в глазах всей Великороссии, к которым все и должны стремиться, от крестьянина до Царя. Недаром и в жизни, в быту все тогда жили единым церковным уставом, – от убогой избы до царевых палат! Все духовные порчи, нарушавшие это единство веры и жизни, как собственные, так и идущие с Запада, старались всячески изживать. Иными словами, Великороссия, ужаснувшись разгула страстей во время Великой Смуты, как бы опомнилась и к середине XVII столетия вернулась к осознанному восприятию себя как духовного «третьего Рима» и «Нового Иерусалима». Рим – столица древнего царства, собравшего много народов, чуть не всё человечество. Подобно сему и Москва в XVII веке нарочито собирает к себе представителей разных народов, которые здесь занимаются строительством, наукой, искусством, ремёслами, медициной. Итальянцы, немцы, греки, армяне участвуют в стройках Кремля, отдельных царских дворцов и церквей. В некоторых дворцах и церквях появляются изображения великих властителей древности – Дария, Александра Македонского, Константина Великого, великих философов – Сократа, Платона, Аристотеля, легендарных Сивилл. Царский Двор обретает особую («рмскую») величавость, пышность, сложность и роскошь. То же можно сказать и о «римском» величии стен Кремля, Китай города. Белого города. В Москву продолжают свозиться святыни (или их образы) всех важнейших земель России. Столица начинает восприниматься по-новому. Мы видели, что в XVI веке у русских, даже у Государя, ещё не было представления о Москве как об обязательной и священной столице. Но в XVII веке не так! Москва – незыблемое средоточие всей Земли и не только Русской... В Москве, наряду с образом Рима, начинают то как бы случайно, то нарочито осуществляться и образы Иерусалима, причём «Иерусалима нового», по Откровению Иоанна Богослова, как грядущего Царства Небесного, насколько описан он в Откровении (Апокалипсисе). Так, Спасская башня Кремля строится высотой в 144 локтя, в царском саду в Замоскворечье создаются 144 фонтана. Стена Скородома включая часть стен Кремля имеет по трое ворот на каждую сторону света, и Москва имеет равные размеры с Юга на Север и с Востока на Запад.

Большое распространение получают рисованные и типографски печатные изображения Рая, Небесного «вертограда» и Нового Иерусалима. Москва в это время – единственный город России, который в развитии достиг полного круга (а круг – символ вечности). Утверждается обычай совершать в Вербное воскресение торжественные крестные ходы из Кремля в храм Василия Блаженного, к приделу Входа Господня в Иерусалим при огромном скоплении народа на Красной площади, что даже по отзывам иностранцев означало для русских образ входа верных в Царство Небесное. Так что Красная площадь окончательно обретает значение как бы храма без стен (под открытым небом), что соответствует Апокалипсису, где Иоанн Богослов говорит, что «храма (он) не видел у них» (жителей Иерусалима небесного), ибо храм для них – Сам Господь Бог и Агнец (то есть Христос). Впрочем в иных местах Апокалипсиса описывается именно некий таинственный «храм», отверзающийся «на небе» и служение, происходящее в нём, что удивительно соответствует алтарю православного храма земного. Поэтому образом этого «храма небесного» становится собор Покровский (он же Троицкий, он же Василия Блаженного). Во всём этом было нечто такое, что делало не Россию, а Москву, как город великого православного Государя, «Третьим Римом» и «Новым Иерусалимом». Но до времени этого не замечали.

Восточное духовенство, приезжая в Москву, настойчиво говорило Алексею Михайловичу, что он «второй Константин», Царь всех Православных народов и ему надлежит освободить их всех от владычества турок и воцариться не только в России, но на всём Православном Востоке и в Греции! Говорилось также немало о том, что Россия – преемница и древнего Византийского царства и духовно – Святой Земли Палестины, поскольку под державой Православного Государя здесь невиданно расцвели Православная Вера и благочестие. И Государь Алексей Михайлович всерьёз начал думать о возможности освобождения Греции, Балкан, Палестины, иных Православных земель, дабы стать их Царём, то есть Царём не Российского только, но – всемірного Православного царства! На пути к этой цели была одна, казавшаяся очень досадной, загвоздка. Богослужение Российской Церкви в некоторых особенностях, а также русские богослужебные тексты в некоторых местах значительно расходились с тем, что было давно принято в Греции и навеем Православном Востоке. Об этом Царю часто говорили («зазирали») почти все иерархи, приезжавшие с Востока. Так возникла необходимость привести русские богослужебные книги и чины в соответствие с греческими. Впрочем, и ранее исправлялись уже не раз русские церковные обряды и книги, так как с течением времени в них попадали ошибки неправильности, несуразности.

Нужно было, естественно, привести в должный порядок и внутреннюю жизнь самого государства Российского (прежде чем мечтать о мiровом государстве). В этой области жизни тоже было далеко не всё ладно и правильно. Огромных размеров достигло тогда всяческое самоуправство и злоупотребления приказных чиновников (дьяков) и судей. Боярин Морозов и главный судья Плещеев со своими подручными обирали и притесняли посадских людей без зазрения совести. Законы в России были известны лишь малому кругу приказных чиновников. Списки Судебников XV и XVI веков, а особенно – Кормчие книги были великой редкостью. Этим пользовались приказные и судейские, вымогая у людей всевозможные взятки, творя волокиту в делах, толкуя законы, одним им известные, как угодно, в зависимости от мзды, получаемой с тех, кто вынужден был обращаться к суду для защиты прав и имений. Вероятно, тогда и возникла пословица: «закон, что дышло, куда повернул, туда и вышло». Кроме того, за сто лет накопилось много таких вопросов, разрешить которые можно было только с помощью новых законов. Доведенные до предела терпения москвичи в 1648 г. подняли бунт, требуя казни Морозова и иных лихоимцев. Алексей Михайлович Морозова спас, отправив в ссылку на Белоозеро. Но Плещеева и других бояр и дьяков бунтовщики убили и много богатых дворов разграбили на Москве.

В том же году волна возмущений и бунтов прокатилась по многим другим городам России. Силою войск они были подавлены. Но для Государя было понятно, что нужно составить новый свод законов. Их готовил князь боярин Одоевский и приняты они были на большом Земском Соборе 1649 г., получив название Уложения. Оно было отпечатано в типографии по тем временам большим тиражом и разослано по городам России. Сие Уложение было в пользу посадских людей и купцов, но во многом противоречило нуждам Церкви, боярства и простого крестьянства. Церковь лишилась права приобретать новые земли, создавался особый государев Монастырский приказ, ведавший, в частности, судебными делами духовенства и церковных людей. Для крестьян отменялись «урочные лета» розыска беглых, каковых можно было теперь искать пожизненно. В итоге крестьяне в немалом числе побежали на Дон. Но там к тому времени многое изменилось. Коренные казаки («домовитые») пришлых к себе в казачество не принимали и заниматься земледелием не разрешали. Это пришлое «голутвенное» население (голытьба) оказалось безправным и нищим, что потом подтолкнуло его к участию в бунте С. Разина. В 1650 г. сильные бунты произошли в Новгороде и Пскове, так что самому Государю с войсками пришлось пойти на их усмирение. Однако кровопролития не случилось в связи с мудрыми, точными действиями друга Царя Новгородского митрополита Никона, о котором особая речь! В 1662 г. разразились «медные» бунты из-за быстрого обезценения новых медных денег и возникшей сильной дороговизны. В 1663 г. эти деньги были запрещены. К этому нужно прибавить страшную эпидемию чумы 1654–1655 гг., уносившую сотни тысяч жизней, разорявшую и без того разоряемое крестьянство. Вот тогда-то как бы «на помощь» ему приходит торговля хлебом. Особенно поощряют её иностранцы, охотно скупающие добротный и недорогой русский хлеб. Помещики и крестьяне начинают стремиться к производству хлебов на продажу. Начинает слагаться общероссийский рынок. А сие означает не что иное, как потерю в значительной части крестьянства духовного, священного отношения к своим трудам на земле и замену его отношением новым, – получения прибыли. Тогда именно прибыль, деньги, достаток для многих становятся главной целью труда и жизни. Это потеря православного восприятия мiра! Это начало раскола в самых глубинах, корнях Великороссийского общества. Разделение затрагивает не только крестьянскую массу, но и жителей городов. Бунты горожан и крестьян в XVII в. как раз и являются наиболее ярким проявлением этого скрытого духовного раскола, обнаруживая в части русских людей отношение к благам земным как к чему-то более ценному, чем христианские заповеди и послушание. Сущность дела в отходе значительных масс населения Великой России от устоев и мiровоззрения Святой Руси и переход к устоям и сознанию, сходным с Западным образам мысли и жизни. Очень заметное западничество начинается также и в правящих классах бояр и дворян. Здесь многие тяготеют к западным формам быта, одежды, искусства. Всё это видят и Царь и «ревнители благочестия» и все православные люди. Поэтому все понимают необходимость каких-то срочных деяний, способных конец положить шатаниям и расколам, начав с исправления жизни церковной. Государь не спешит, как бы ждет человека, могущего крест этой работы, взяв на себя, понести.

Такой человек появляется в 1646 г. Им оказывается мало кому известный монах-подвижник игумен Никон, будущий знаменитый Патриарх Московский и всея Руси. «Самый великий человек русской истории», – так назвал Никона один из учёнейших иерархов Российской Церкви блаженной памяти Митрополит Антоний (Храповицкий). Никон родился в 1605 г. в крестьянской семье с. Вельдеманова в Нижегородских пределах. Пережил тяжёлое детство с мачехой, стремившейся его погубить. Дал Богу обет стать монахом, но по просьбе отца женился, стал священником, потом десять лет прожил с семьёй в Москве. У него было трое детей, умерших в раннем возрасте. Тогда Никита Минин (так звали его в мiру) сговорился с женой, что оба они оставят мiр и посвятят себя Богу в монашеском чине. Священник Никита ушёл на Анзерский остров Белого моря в скит, подчинённый Соловецкой обители, где был пострижен в монашество с именем Никон. Три года он подвизался там, потом три года – на материке в Кожеезерской пустыни, где был избран, после многих уговоров, игуменом. В этом сане для сбора средств в пользу своей обители он появился в 1646 г. в Москве и по обычаям времени представился Государю. Царь увидел в игумене Никоне то, что давно уж хотел найти, – человека духовного, опытного, образованного в православной книжности, твёрдого в вере, простого в общении и очень сильного волей! Никон воистину был редкостным русским самородком. Он отличался необычайной любознательностью, невероятно много читал. И в итоге обладал познаниями и в сугубо церковных, духовных науках, и в иконописи, и в военном деле, и в медицине, и наипаче – в строительстве. Он являлся подлинным зодчим милостью Божией, до тонкостей знавшим весь необъятный круг архитектурно-строительных дел. Последние составляли не просто увлечение Никона; они были существенной частью жизни его (без зодчества он просто не мог бы существовать). Вскоре выявились и его чрезвычайные управленческие дарования. Алексей Михайлович просто пленился Никоном, не отпустил от себя, назначив архимандритом Новоспасского монастыря в Москве (родовой усыпальнице Романовых). Раз в неделю, (а потом и чаще Царь) стал видеться с ним, от души полюбил, назвал «собинным (особым) другом», доверил ему свою душу и мысли, как отцу. В 1649 г. Никон поставлен был митрополитом Новгородским, где во многом себя хорошо проявил, особенно в мудром успокоении бунта 1650 г., когда, между прочим, простил от души тех, кто его в это время до полусмерти избил и оскорбил ужасно. После кончины Патриарха Иосифа в 1652 г. Патриархом поставлен был Никон. Царь почтил его наименованием «Великого Государя», как именовался только Патриарх Филарет. Тем самым Царь Алексей Михайлович явно показывал, что относится к Патриарху, как к отцу, теперь однако не кровному, а духовному. Здесь отношения Церкви и Государства в России достигали наивысшей степени согласия и родства! Всей Великороссийской Земле это сообщило необычайную крепость! Так что никакие беды и войны уже не могли ни сокрушить её, ни остановить пошедшего быстро духовно-церковного возрождения.

На нового сильного Патриарха Царь и его духовник Стефан Вонифатьевич возложили и трудную ношу провести необходимые исправления русских церковных обрядов и книг. Нужно заметить, что в этом вопросе в кружке ревнителей благочестия при Алексее Михайловиче изначала были серьёзные разногласия. Они касались того, как исправить обряды и книги, – самим, или с помощью знающих греков. Царь, о. Стефан, Ртищев полагали, что нужно привлечь греческую учёность. Протопопы Неронов, Аввакум, Логгин и другие считали, что вера у греков «испроказилась от безбожных турок», что грекам нельзя доверять. Поначалу так же думал архимандрит Никон, сразу же в 1646 г. вошедший в кружок ревнителей и хорошо принятый ими. Кроме того, половина кружка думала только о незначительных исправлениях некоторых ошибок в церковных книгах, а вовсе не о том, чтобы всё российское богослужение привести в соответствие с греческим. Но последнего как раз и желали Царь и его духовник. Однако, зная взгляды своих друзей, они скрывали от них свой подлинный замысел церковных преобразований, открывшись в этом только Никону, да и то далеко не сразу. Поначалу Государь сделал всё, чтобы Никон хорошо пообщался с Патриархами Иерусалимским, Константинопольским и иными учёными греками, приезжавшими в те времена. Им вполне удалось убедить Никона в правильности троеперстного крестного знамения и других греческих церковных обычаев и обрядов. Став Патриархом в 1652 г., Никон, по указанию Государя начал со свойственной ему силой и властностью осуществлять те церковные преобразования и исправления, которые, как видим, задуманы были не им и которые многое время спустя стали идейной причиной движения раскольников – старообрядцев.

Но совсем не это было главным в деяниях Никона. Главными были три основных направления: 1. улучшение духовно-нравственной жизни народа; 2. всяческое духовное укрепление Церкви и устройство правильных её отношений с государственной властью; 3. необычайные по своей символической значимости архитектурно-строительные свершения.

Ещё с 1646 г., будучи Новоспасским архимандритом Никон прославился как деятельный заступник перед Царём всех несправедливо обиженных, обездоленных, нищих. Такая нелицемерная любовь его к такого рода людям отмечалась всеми очевидцами во всё время его правления Церковью. Вместе с тем Патриарх Никон отличался великой строгостью к людям распущенным и развращённым, особенно если это были служители Церкви. Крайне суровыми наказаниями безчинных и нерадивых и щедрыми поощрениями усердных и благочестивых Никон сумел за два – три года так возвысить духовно-нравственный уровень русского духовенства, что сие вызывало удивление знаменитого Павла Алеппского (о котором мы ещё скажем). По этой причине влияние доброго духовенства на русский народ стало огромным, так что трудно его оценить, (а переоценить невозможно!)

Вместе с Царём Патриарх принял крутые, но действенные меры против преступности, пьянства и иного распутства. Павел Алеппский писал, что в России казнят смертью без всякого милосердия за такие виды преступлений: измену, святотатство, убийство и за лишение девицы невинности без её согласия. «Непременно сожигают также содомита». Во время постов и больших праздников закрывались все питейные заведения. По Москве и иным городам постоянно ходили стрельцы Патриарха и если кого находили пьяным (не исключая священников) немедля сажали в темницу с деревянной колодой на шее на неделю и более. Если же кто попадался нетрезвым, или только с сосудом хмельного в руках во время поста, того раздевали до пояса и прогоняли по городу, до крови стегая плетью, чтобы было и другим в назиданье. В итоге довольно скоро при Патриархе Никоне в общественной жизни России порочность бежала в подполье, а зацвела добродетель!

Строгий к другим Никон был очень строг и к себе. В личной жизни он обходился необычайно малым, питался и одевался просто, до конца дней держась очень суровых правил Анзерского скита. Но в церковном служении он любил такое благолепие, что ни у кого из российских Первосвятителей не было столь драгоценных богослужебных риз. Никон считал, что видимое богатство и красота церковных служб является образом невидимой красоты Небесного Царства, каковое и являет людям радость свою через зримые образы Церкви. Став Патриархом, Никон быстро начал приводить в порядок церковное управление. В 1652 г. после многих и очень усердных уговоров Никон согласился стать Патриархом при одном очень важном условии: все, – от Царя до простолюдина, – должны были слушаться его «яко отца» во всех духовных и церковных делах, во всём, что он будет возвещать людям «от Святого Писания, святых апостол и святых отец». Громогласно, при стеченьи народа, Царь, бояре и все остальные дали Никону клятву в том, что исполнят это условие. Ничего подобного на Руси до сих пор не бывало. Есть даже сведения, что Алексей Михайлович подтвердил свою клятву письменно, в особой грамоте Никону. Тот сокрыл её так, что она по сей день не найдена. Для чего же нужна была Никону Патриарху такая всеобщая клятва? Он очень хорошо знал действительное состояние общества, все те шатания в сторону Запада и отступления от исконных устоев Святой Руси, о которых мы выше сказали. Знал и потому понимал, что духовное преображение или возвращение России в целом к устоям и целям Святой Руси возможно только при добровольном согласии на это всего российского общества в целом, начиная с Царя. Лишь при таком согласии Никон брал на себя ответственность за руководство духовной жизнью народа, страны. Просто же пребывать у кормила Церкви, без цели утверждения православных начал в жизни всего общества, было для Никона совершенно безсмысленным.

Таким образом. Святейший Никон сразу поставил себя как Патриарха в положение духовного вождя народа. И народ это понял и очень его полюбил! В то же время значенье и место мiрского вождя он, как Царю, отдавал Алексею Михайловичу. Вопреки расхожему мнению Патриарх Никон никогда и в мыслях не имел подчинить себе Государя его государевых делах (и самые эти дела). Более того, когда по просьбе друга – Царя, уходившего на войну, в 1654-1656 г.г. Никону приходилось решать ряд текущих мiрских государственных дел, он этим весьма тяготился и считал даже унижением для своего Патриаршего сана, что вполне выясняется из сохранившихся писем его и из всех иных обстоятельств. Нет, Никон был исключительно каноничен и твёрдо держался того, что называлось «симфонией» церковной и царской власти. За это, в частности, и ценил его Государь. Никон был властен, но не властолюбив! И никогда не был он гордым, как хотят представить его враги. Твёрдым – да, резким (иной раз до непозволительной грубости) – да, но не гордым. В нём поразительно сочетались смиренный подвижник-аскет и сильнейший деятель государственного размаха! Очень редкое сочетание.

Неудивительно, что, став Патриархом, он сразу «поставил на место» ревнителей благочестия. Им было дано понять, что они – протоиереи на определённых приходах и обязаны чтить Патриарха, как должно. Ревнителям был запрещён вход к Святейшему без крайней нужды, или вызова. А они ведь привыкли видеть себя вершителями дел важнейших, общецерковных!. Более того, как потом они сами писали, соглашаясь на избрание Никона Патриархом, ревнители думали что он станет «прилежно внимать отца Иоанна (Неронова) глаголам» и делать всё, как им хочется, то есть станет послушным орудием в их руках. Убедившись в том, что не тут-то было (!), Неронов, Аввакум и друзья их сразу же ополчились против Патриарха Никона. Теперь каждое слово и распоряженье его принималось ими резко враждебно. Так, с уязвленной человеческой гордости зачиналось то, чему суждено было стать церковным расколом. Быстро нажил себе врагов Никон и в среде придворной знати. Видя во многих князьях и боярах их потрясающую бездуховность, Патриарх не счёл нужным скрывать своего презрения к ней. При нём бояре должны были ждать смиренно в прихожей, когда Патриарх благоволит принять их по их делам (чего прежде не было!). Князь Хилков, бывший с Никоном (ещё митрополитом) в поездке за мощами Святителя Филиппа, в письме к Царю горько жаловался на то, что Никон заставляет его присутствовать на утренних и вечерних молитвах. Царь вынужден был просить Никона освободить Хилкова от этой тяжкой повинности. «Добро, Государь, – писал Алексей Михайлович, – учить мудрого, да премудрший будет», – то есть не такого, как Хилков...

Правящее боярство (царский Синклит) разделилось. Часть от души полюбили Никона, часть – также сердечно – невзлюбила его.

Добрые, правильные отношения Церкви и государства как залог превращения Великороссии в подобие Нового Иерусалима были, пожалуй, главной заботой патриаршества Никона. Так, ещё до принятия этого высшего сана, Никон склонил Государя к делу великому, небывалому, но и вызванному небывалой причиной. Мы помним, как болезненно восприняли люди расправу Ивана IV над митрополитом Филиппом. Попрание Церкви Царём!.. Это было так страшно и так необъяснимо для православных русских, что соделалось как бы незаживающей раной в сознании общества. Заживить её взялся Никон. Он убедил Алексея Михайловича перенести в Москву с Соловков мощи Священномученика Филиппа и при этом написать письмо – обращение как бы к самому Филиппу, где Алексей Михайлович просил бы у святого прощения «за прадеда своего Государя Ивана Васильевича». Пример такой покаянной грамоты Никон взял из истории Церкви, когда Византийский Император Феодосии, посылая за мощами Святителя Иоанна Златоуста, написал умершему святому просьбу о прощении за свою мать, гнавшую учителя Церкви. Царь Алексей Михайлович такую грамоту написал. Митрополит Никон её громогласно прочёл у мощей Святителя Филиппа на Соловках, а затем повёз эти мощи в Москву. При подъезде его к столице скончался Патриарх Иосиф. Так что можно сказать, Никон «въехал» к своему патриаршеству с мощами Филиппа и при покаянии царской власти пред властью церковной, каковое стало всенародно известным. Так залечилась рана в сознании Православной России. Так в этом сознании всё становилось теперь на свои места!..

Никон довёл до конца то, что начато было ещё до него. Богослужениям Церкви была придана должная чинность, учительность, в церквях зазвучали проповеди священнослужителей, то есть живое слово пастырей к пастве, чего раньше долгое время не было, предпринимались усилия к устройству и высшей школы не на западных, а на православных греческих основаниях. Но очень трудным делом тогда оказалось прибытие учителей с Востока. И потому всё более стали привлекать учёность Малороссийскую, Киевскую. Боярин Ртищев основал в Москве монастырь с школой греческого языка, с учителями из Киева, завёл в столице хор киевских певчих, весьма полюбившихся москвичам. В обществе интерес к духовным и церковным вопросам стал живым и всеобщим. Необычайно высоко поднялся духовно-нравственный уровень общества! Оно вновь очень отчётливо осознало себя как единую общину верующих православных людей, с одной общей целью достигать не мiрского благополучия, а сближения с Богом, из чистой любви ко Христу, и Царства Небесного.

В таком состоянии и настроении и застал Великороссийское общество Антиохийский Патриарх Макарий, прибывший в Москву (в первый раз) в 1654 г. Его родной сын архидиакон Павел Алеппский, сопровождая отца, вёл путевые заметки, которые затем обработав, соделал прекрасной книгой – «Путешествие Антиохийского Патриарха Макария в Московию». Чрезвычайно обширная книга содержит безчисленное количество сведений о разных сторонах жизни России, в том числе о духовном состоянии русских, и открывает нам удивительно светлый облик Отечества тех далёких времен! Автор, как православный, доброжелателен (не в пример западным писателям), но как иноземец (сириец) достаточно безпристрастен.

Он наблюдал Российскую жизнь в самой светлой её сердцевине, – в Церкви, чего были лишены неправославные иностранцы, которых в храмы попросту не пускали. Архидиакон Павел не раз удивляется тому, что ему довелось наблюдать. «Представь себе, читатель, они (московиты) стоят от начала службы до конца неподвижно, как камни, безпрерывно кладут земные поклоны и все вместе, как бы из одних уст, поют молитвы; и всего удивительнее, что в этом принимают участие и маленькие дети. Усердие их к вере приводило нас в изумление». «Все они (московиты) без сомнения святые», – восклицает Павел Алеппский в ином месте. «Какая это благословенная страна, чисто Православная». Описывая длительность русских богослужений, благоговейное отношение к ним и Царя и простых людей, особенно когда службы совершались зимой в храмах, по обычаю, никогда не имевших отопления, автор «Путешествия» говорит: «Я хотел бы знать, что бы у нас сказали и стали бы так терпеть!.. Но нет сомнения, что Творец (да будет прославлено имя Его) даровал русским Царство, которого они достойны и которое им приличествует за то, что все заботы их – духовные, а не телесные. Таковы они все». В конце описаний России Павел пишет: «Обрати внимание на эти обычаи и прекрасные порядки, какие мы наблюдали, как они хороши! Но правду сказал наш Владыка Патриарх (Макарий): «Все эти обычаи существовали прежде и у нас, во дни наших царей, но мы их утратили, и они перешли к этому народу и принесли в нём плоды, коими он превзошёл нас». Антиохийские гости не видели русского Смутного времени, не знали, чего стоило Патриархам Российским, всей Церкви, и особенно Патриарху Никону возродить и укрепить в России эти «обычаи и прекрасные порядки»... Подобных же взглядов о высоте благочестия в Российском Царстве держались тогда все Восточные Патриархи и иное духовенство, что и было для них главным основанием в стремлении видеть Россию во главе всех Православных народов. В те времена Москва и Россия становятся подлинным средоточием мiрового Православия. Здесь обсуждаются важнейшие церковные и духовные вопросы, здесь созываются Соборы, в которых принимают участие представители всех древних Восточных Церквей, сюда начинают стекаться святыни и сокровища духовного опыта всех Православных народов, которые начинают смотреть на Россию как на «ковчег спасения», по слову Иерусалимского Патриарха. Особенно радует всех единство Церкви и государства в России. Павел Алеппский однажды увидел проводы Царя Алексея Михайловича на войну Великим постом 1655 г.. Картина проводов поразила антиохийских гостей, привыкших у себя в Сирии терпеть от турецкой государственной власти, в основном, только притеснения и унижения. Павел тогда записал: «Затем Патриарх Никон стал перед Царём и возвысил свой голос, призывая благословение Божие на Царя в прекрасном вступлении, с примерами и изречениями, взятыми из древних: подобно тому, как Бог даровал победу Моисею над фараоном и прочее, и из новой истории, о победе Константина над Максимианом и Максенцием и прочее, и говорил многое подобное сему в прекрасных выражениях, последовательно и неспешно. ...Все молча и внимательно слушали его слова, особенно Царь, который стоял, сложив руки крестом и опустив голову смиренно и безмолвно, как бедняк и раб пред своим господином. Какое это великое чудо мы видели! Царь стоит с непокрытой головой, а Патриарх в митре. О люди! Тот стоял, сложив руки крестом, а этот с жаром ораторствовал и жестикулировал перед ним,... у того голос пониженный и тихий, а у этого ... громкий, тот как будто невольник, а этот словно господин. Какое зрелище для нас!.. Благодарим Всевышнего Бога, что мы видели эти чудные, изумительные дела!» Пожалуй, в этих словах – описание самой вершины влияния и силы Русской Церкви в жизни Великороссии. Такого никогда больше не будет... Это значение, как мы видели, основано было на исключительной личной любви и дружбе Царя и Патриарха.

Вместе оба наших Великих Государя в полнейшем единодушии с народом стараются оградить Россию как общину верующих людей от всех инородных влияний, особенно – западных. За черту Москвы выносятся протестантские и армянские церкви и татарские мечети. Инославным и иноверным строго запрещается входить в православные храмы, русским запрещаются личные общения с иноземцами, евреев по-прежнему нет в России (их сюда не пускают), что особенно приветствуют Павел Алеппский, сопоставляя Московию с Малороссией, в те времена страшно страдавшей от засилья и гнёта жидов. Впрочем, было не без исключений: отдельные, принявшие православие (не всегда искренне) евреи всё же в Россию пускались, от чего потом пострадал даже сам Патриарх Никон... Ведётся борьба с увлечением западными влияниями в среде русской знати. Так, в 1654 г. Никон велел изъять из ряда боярских семейств иконы западного письма (или подражавшие им), соскоблить с них лики и носить по Москве с проповедями о неправильности подобных икон. Это вызвало возмущение части московского общества. Тогда, в 1655 г. уже в присутствии Царя и Патриарха Антиохийского Макария в Успенском соборе Кремля Патриарх Никон подробно пояснил народу, что такое православная каноническая иконопись и почему недопустимы отступления от нее, и представил людям иконы чуждого, Франкского письма и, громко возглашая имена вельмож, у которых такие иконы были изъяты, бросал их с силою на пол, так что они разбивались (обломки затем сожгли). Не следует думать, что Никон и единодушные с ним отвергали всё западное вообще. Как и всегда, от Запада принимались достиженья науки и техники, но решительно отвергались идейно-духовные влияния. Сам Патриарх Никон имел европейские очки, пользовался приёмами и лекарствами западной медицины, собрал огромную библиотеку, где наряду с православными книгами были сочинения Аристотеля, Плутарха, Геродота, Страбона, Демосфена... Ревность Святителя Никона о Православии, о сохранении устоев Святой Руси имела двойное последствие. Народ ещё более полюбил своего Патриарха, а склонявшаяся к западничеству часть знати, а также враги Никона из бывших обиженных им «ревнителей благочестия» ещё более невзлюбили его. Назревала большая духовная схватка.

Всё это происходило одновременно с великими внешними событиями. По непосредственному настоянию Патриарха Никона Царь Алексей Михайлович в 1654 г. всё же объявил войну Польше, которую не решался начать, несмотря на мольбы малороссийского общества и казачества во главе с Богданом Хмельницким. И по Божию благословению война пошла для России весьма успешно. Была отвоёвана вся Малороссия, до Львова включительно, а также многие русские земли в Литве (Белоруссия). Впервые тогда прозвучал новый титул Царя – «всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержец». В середине XVII столетия русские вышли к Тихому океану в трёх местах сразу, – на Чукотке, в районе Охотска и по Амуру. Семён Дежнев впервые обнаружил пролив, разделяющий Азию и Америку. При этом, по многим данным, несколько лодок с русскими тогда же штормом занесло на Аляску, как бы выплеснув Русь на берега континента Америки...

В такой обстановке Святейший Никон задумал дело великой духовной значимости. Мы уже говорили о том, что он был архитектор по милости Божией, по призванию. Он строил повсюду, где только бывал, – в Новоспасском монастыре, в Новгороде, в Московском Кремле (Патриаршие палаты со знаменитой «Мироваренной»). Но, сделавшись Патриархом, Никон стал строить монастыри с особенною символикой. Так начал созидаться Крестный монастырь на Кийском острове Онежской губы у Белого моря (по обету, за избавление Никона от неминуемой гибели в шторме, когда он был ещё простым молодым иеромонахом). Главной святыней этой обители должен был стать большой кипарисовый крест (в размер Креста Христова), привезенный из Палестины со вложенными в него тремястами частиц различных святых Православной Восточной Церкви, в том числе некоторых русских. Что это, как не желание показать, что преемницей древней Церкви стала теперь Церковь Русская, а точней её подвижническое, монашеское благочестие! Почти одновременно начато было строительство другой обители – Иверской на острове Валдайского озера. Эта обитель должна была иметь точный список знаменитой чудотворной Иверской иконы Богоматери на Святой Афонской горе. Подобно Афону, Иверский монастырь Никона на Валдае заселяется разноплеменным братством (белорусы, малороссы, русские, несколько литовцев и немцев и даже один калмык). Озеро Валдай получает названье – Святое (подобно Афонской Горе). Здесь как бы «перенесение» благодати Св. Афона в Россию. Строительство этой обители ещё не оканчивается, как в 1656 г. Патриарх Никон начинает строительство под Москвой на берегу р. Истры чего-то совсем никогда и нигде не бывалого – монастыря, который скоро получит название «Новый Иерусалим»!..

Мы уже отмечали, что Русь искони стремилась воспринять и обустроить себя как Землю Святую, во образ исторической Святой Земли Палестины и главного града её Иерусалима и во образ грядущего Царства Небесного, «Иерусалима нового», как описан он в Апокалипсисе Иоанна Богослова. До Патриарха Никона оба эти стремления шли как бы рядом, независимо друг от друга, не соединялись. И не случайно! Ибо Новый Иерусалим в Откровении описан совсем не подробно, а так, что даётся возможность представить себе лишь стены его и общее благолепие. А по законам православной иконописи можно изображать лишь то, что являло себя в описуемом облике. Но в какой-то счастливый миг Патриарх Никон понял, как бы духовно увидел, что обетованная Святая Земля Палестины, воспринимавшаяся всегда как земной прообраз обетованной «новой Земли» Царства Небесного, должна быть и в иконографическом смысле чем-то вроде отображения (иконы) этой «новой Земли» на земле исторической, данной в условиях бытия вещественного и пространственно – временного. Помогла Патриарху в этом книга «Скрижаль», переведенная с греческого в 1655 г. и вызвавшая полное одобрение и удивление Собора Российской Церкви, на котором она читалась часть за частью в течение нескольких дней. Удивительным было то, что в «Скрижали» давались духовно-таинственные объяснения священнодействий Божественной Литургии и основных предметов, используемых при ней, а также устройства храма и его алтаря. В алтаре же «предложение» (ныне – жертвенник) символически означал Вифлеем, где родился Спаситель и Елеон, с которого Он вознёсся на небо, а «жертвенник» или «трапеза» (ныне престол) означал Голгофу и Гроб Господень. Алтарь же в целом знаменовал собою именно Горний Мир, то есть Царство Небесное. Тем самым обычный алтарь православного храма – это уже как бы двойной образ – символ и Палестины и Горнего Мира. А там, как известно, нет храма в значении особого отдельного здания для молитвы, но есть некий таинственный храм, где перед Вседержителем у жертвенника с душами убиенных за слово Божие совершается служение ангелов и старцев – священников (с чашами, семью светильниками, кадильницами, книгами, пением «Аллилуиа», «Свят, свят, свят»... и иными) поразительно схожее с тем, что бывает на литургии в алтаре земного православного храма, особенно когда литургия совершается архиерейским служением.

Таинственный храм Небесный – это, по Апокалипсису, то же, что всё бытие Небесного Царства, некий образ того, что именно в нём происходит. Тогда, если как бы «вынести» из алтаря и расположить на местности Вифлеем, Елеон, Голгофу и Гроб Господень и восполнить всё это образами иных святых мест Палестины с её древним Иерусалимом, то получится одновременная, двойного значения икона как Палестины, так и «новой Земли», «Иерусалима нового», относящихся к вечному бытию спасенных людей. По законам восточно-православной теории образа, правильно созданная икона всегда содержит в себе действенное таинственное присутствие того, что она изображает. Значит, в данном замысле пространственная икона Святой Земли несла бы в себе благодать, как древней исторической Палестины, так и «новой Земли» Царства Небесного! Если же Русская Земля в целом – это действительно духовно – Новый Иерусалим, образ Царства Небесного, то на ней должно быть такое место, какое самим Богом предуготовлено для особенного изображенья на нём в видимых земных образах невидимого и Небесного Царствия Божия «Нового Иерусалима»... Нужно только найти его! И Никон нашёл. В 57-ми верстах к Западу от Москвы по дороге на Волок Дамский, на берегу реки Истры. Там и замыслил он создание пространственно-архитектурной своей Подмосковной Палестины. Средоточием её должен был стать монастырь с Воскресенским собором, построенном во образ одновременно и исторического Воскресенского (Гроба Господня) храма в Иерусалиме и Небесного храма, то есть Царства Небесного.

Окрест этой обители примерно в соответствии с топографией Палестины были Никоном намечены и поименованы Вифлеем, Назарет, Елеон, Фавор, Ермон, Вифания, Капернаум, Рама, река Иордан (Истра), Гефсиманский сад, Кедронский поток и другие святые места. Обществу дело было представлено так, что строится монастырь с собором по подобию храма Воскресения (Гроба Господня) в Иерусалиме и в связи с этим некоторые места получают название мест палестинских, – и только! В полной мере замысел Никона был поведан только царю Алексею Михайловичу и, может быть, нескольким, очень немногим, близким Святейшему людям. То, что сия Подмосковная Палестина и особенно храм Воскресения в монастыре суть иконы (образы) Царства Небесного, осталось загадкой, разгадать которую нам удалось только в 1980-м году. Ключ к разгадке содержался в некоторых надписях (изразцовых и вырезанных и на камне) в Воскресенском соборе, в надписях на его колоколах, отлитых ещё при Патриархе Никоне, в некоторых намеках самого Патриарха, сделанных устно (на суде) и письменно.

Царь Алексей Михайлович поддержал замысел своего «собинного друга», разрешил строительство Воскресенского монастыря на избранном месте. В 1657 г. Государь приехал сюда на освящение первой временной деревянной церкви и по тайной договорённости с Никоном сам изволил случайно назвать это место «Новым Иерусалимом». Затем здесь развернулось строительство прекрасного каменного собора по подобию иерусалимского и в 1666 г. доведено до сводов. В нём были точно воспроизведены Гроб Господень, Голгофа (здесь особенно любил служить Никон), подземная церковь, камень Миропомазания и все прочие святыни Воскресенского храма в Иерусалиме. Только в плане и устройстве внутренних частей и помещений собор в точности воспроизводил иерусалимский прототип. Во внешнем же облике и наипаче в отделке он далеко отступал от него. Золотые купола, высокие их «барабаны», изразцовые разноцветные украшения были слишком русскими и слишком никоновскими. Собор получился настолько прекрасным, что даже далёкие от мистики знаменитые знатоки искусства XX века Торопов и Грабарь назвали его «одной из самых пленительных архитектурных сказок, когда-либо созданных человечеством».

Названье собора, монастыря и всей местности – «Новый Иерусалим», данное якобы случайно самим Царём Алексеем Михайловичем, быстро стало известно России и вызвало бурные споры. Для горячих его сторонников несомненным было тогда (и теперь является) то, что сей Новый Иерусалим Патриарха Никона в определённых вещественных образах воплощал духовную сущность Святой Руси как Нового Иерусалима, подводя зримый итог всему предыдущему её бытию и указуя путь в будущее!

Святитель Никон умышленно заселил новую обитель разноплеменным братством. Здесь подвизались русские, малороссы, белорусы, поляки, литовцы, немцы, греки, евреи. Здесь кипел труд подвижников, ремесленников, издателей и поэтов. В современном литературоведении стихи здешних монахов выделяются даже в особую «новоиерусалимскую школу» русской поэзии тех времён. Монастырь посещали в качестве гостей и неправославные иностранцы, «Иностраннии издалеча шествие творят, любезне со удивлением здание зрят», – как сказано в монастырском «Летописце».

В собор их не пускали, давая возможность осмотреть его только снаружи. Тогда получалось, что Царство Небесное, образом которого становится Новый Иерусалим, достижимо для людей любых народов, но только в условиях Православной Веры и Церкви, на путях духовного подвига, наиболее сильным выражением коего является монашество. Если Россия становилась центром всего Православного мiра, то духовным центром её, в свою очередь, становился Новый Иерусалим Святейшего Патриарха Никона! Его духовный путь к этому начался давно, вероятно ещё на Анзерском острове Белого моря. Не случайно все его монастыри островные. Воскресенский Ново-Иерусалимский тоже стал островным. Поставленный в глубокой излучине р. Иордана (Истры), с которой искусственным рвом была соединена р. Золотушка, этот монастырь тоже оказался со всех сторон окружен водой. Более того, даже небольшой скит Патриарха Никона рядом с Воскресенским монастырём был тоже поставлен на маленьком островке.

Что же всё это значило? Восстанавливается такая последовательность представлений. Среди затопляемого иноверием и инославием и потому погибающего мiра, который, как сказано, «весь во зле лежит», островом спасения служит Россия как единственное великое и сильное Православное Царство. В нём самом, в свою очередь, островом спасения среди «житейского моря, воздвизаемого напастей бурею» служит Церковь, а в ней, тоже как бы островом спасительным является подвижничество по правилам православной аскезы, сосредоточенное наиболее полно в монашестве, а центром русского монашества, значит центром всего Православного мiра должен стать Новый Иерусалим Патриарха Никона... Всё это поразительно соответствует одному из видений Апокалипсиса, когда Иоанн Богослов видит среди моря праведников, поющих несмолкаемую песнь Богу! Во всём этом высшая точка взлета Великороссийской мысли и Великороссийской истории, как истории жизни Святой Руси, в качестве преобладающего начала жизни всего русского общества в целом.

 

 

Глава 12. Расколы. Раздоры

Ничего подобного Новому Иерусалиму и Подмосковной Палестине Патриарха Никона никогда не было ни в одном христианском народе! Если бы Никон не совершил во время своего правления ничего, кроме этого, то и в таком случае должен был бы быть признан воистину «самым великим человеком русской истории». Казалось бы всё, что связано было с осуществлением величайшего замысла о Новом Иерусалиме под Москвой, должно было, необычайно возвышая Русскую Церковь, возвышать и Российское Царство и радовать сердце Царя. Но случилось обратное. Именно из-за Нового Иерусалима начался разлад между Патриархом и Царём, то есть между церковной и царской властью в России.

Много лет спустя, во время суда над Никоном выяснилось, что Государь Алексей Михайлович, по его признанию Восточным Патриархам, буквально заболел «внутренней болезнью», когда узнал о замысле Патриарха, так что плакал многими слезами. И Патриархи Антиохийский Макарий и Александрийский Паисий в письмах своих Патриархам Иерусалимскому и Константинопольскому обозначили главной виной подсудимого Никона строительство им Нового Иерусалима... Что же заставило так страдать Алексея Михайловича?

Дело в том, что Новый Иерусалим вне Москвы в глазах Государя как бы «отнимал» у неё значение священной столицы всего Православного міра и принимал таковое значение на себя. А мы помним, что в Москве при Алексее Михайловиче нарочито создавались определённые образы грядущего Царства Небесного. На самом же деле у Москвы ничего не «отнималось». Новый Иерусалим лишь в более чистом виде изображал Горний Мир, выводя этот образ из мірской столицы в тишину монашеского жития, но в то же время оказываясь в достаточной близости к Москве, чтобы быть посещаемым прежде всего из неё.

Замыслом Никона, как казалось, «отнималось» и у Царя его значение главного хранителя Православия, каковое как бы переходило теперь к Патриарху.  А Царю Алексею Михайловичу хотелось быть именно главным не только в делах государственных, но и в церковных, и видеть свой стольный град образом Третьего Рима и Нового Иерусалима. Такое самосознание Тишайшего нашло отражение во многом, в том числе в его личных письмах. Так, однажды он писал Патриарху Иерусалимскому, что полагает главнейшей задачей Царя попечение о Церкви и вере. Оказалось, что Алексей Михайлович как бы лишь доверял управление Церковью Патриарху только из личной любви к нему, почитая первым в церковных делах не его, а себя. Заблуждение это вполне можно назвать заблуждением благочестивым. Но через него и начал тут же действовать диавол.

Узнав о замысле Нового Иерусалима, Царь не решился прямо сказать Патриарху о своём несогласии с этим, что, как мы видим было вполне в его духе. Но «внутренняя болезнь» Государя по этому поводу прорвалась наружу скоро, именно в том 1656 году, когда началось строительство Воскресенской обители. Услышав тогда о том, что Никон не согласился с Антиохийским Патриархом Макарием в одном чисто богослужебном вопросе (как совершать водосвятие в праздник Богоявления) Алексей Михайлович вдруг напустился на Никона с такой грубой руганью, какой никогда до тех пор он и в мыслях не мог допустить в отношении друга. Никон опешил: «Я твой духовный отец, зачем же ты так поносишь меня!» «Не ты мой духовный отец, а Патриарх Макарий», в сердцах выкрикнул Царь. Правда, быстро Алексей Михайлович взял себя в руки и попросив прощения, примирился с Никоном. Но эта первая, малая, чисто «келейная» ссора Царя с Патриархом уже говорила о многом. Дальше – больше. Царь стал слушать наветы, доносы и клеветы на Никона, которые раньше решительно отвергал. Такую перемену в нём тотчас заметили приближённые, в том числе личные враги Патриарха и, что самое тяжкое – враги Государства Российского. Для последних дружба Церкви и царства в России, «симфония» их, как залог величайшей внутренней крепости всей Великороссии были всегда нестерпимы, служили главным препятствием в стремлении подорвать изнутри эту крепость. Немудрено, что сразу, как только возникла надежда на разлад Царя с Патриархом, оживились шпионы Польши, Священной Римской Империи, Католической церкви. Вкупе с враждебными Никону русскими боярами и князьями, они начали делать всё, чтобы подлить масла в огонь начинавшегося разлада. В этом деле им всем помогали и наши приверженцы старых обрядов, – Иван Неронов, Аввакум, Даниил, Логгин и прочие, не стеснявшиеся придумывать невероятные клеветы и лживые обвинения против Никона. Святейший со свойственной ему силой произвёл к 1656 году все те преобразования и исправления русских церковных обрядов и книг в соответствии с древними и новыми греческими, какие и наказал ему произвести Государь. Против этих преобразований восстали всё те же обиженные Патриархом «ревнители благочестия». Они, как хотели, оскорбляли Святейшего и за глаза и в глаза. Были судимы, отправлены только в ссылку (протопоп Аввакум, один из первейших даже не был лишён священного сана). Но никакого раскола в Церкви это не вызвало. Тем паче, что Никон, разрешил упорным приверженцам старых книг и обрядов служить по ним (даже в Успенском соборе Кремля) лишь бы эти приверженцы не отпадали от Церкви. При таком положении дел, если бы Никон оставался у кормила церковной власти, то и в дальнейшем церковного раскола не произошло бы в России. Он стал возможным многое время спустя только в связи с расколом более страшным, – между церковной и царской властью.

В июле 1658 г. Царь Алексей Михайлович, наконец, решился открыто выказать Патриарху Никону, что прерывает всякие отношения личной дружбы с ним и велел передать, что запрещает впредь писаться «Великим Государем» (хотя сам же титулом этим и почтил Патриарха). Тогда Патриарх Никон после службы в Успенском соборе Кремля принародно сложил с себя управление Церковью и провожаемый плачем и стоном народа, удалился в свой Новый Иерусалим. Здесь он жил девять лет, оставаясь в патриаршем сане, но не управляя делами церковными, руководил строительством Новоиерусалимской обители, а также довершением Иверского и Крестного монастырей. Тем временем делами церковными попытался править, как и хотел, Царь Алексей Михайлович, что выходило у него очень плохо, ошибки пошли за ошибками. Против такого самоуправства Царя в управлении Церковью громко и грозно восстал Патриарх Никон, писавший и самому Царю и иным видным людям различные обращения, письма. В большом сочинении, обращенном к Царю, Патриарх Никон писал: «Идеже аще Церковь под мірскую власть снидет, несть Церковь, но дом человеческий и вертеп разбойников».

Никон также резко обличал Уложение 1649 г. и Монастырский приказ. Никон ясно увидел в посягательстве государственной власти на власть церковную – антихристово начало и, ссылаясь на печальную участь Византийской Империи, поистине пророчески предсказал неизбежность падения царской власти в России.

Начался знаменитый спор о том, кто в России главнее в делах церковных, – Царь, или Патриарх? Алексей Михайлович явно нарушил клятву слушаться Патриарха в церковных делах, как отца.

С одобрения Алексея Михайловича на первой странице изданной в 1663 г. Библии был помещен план Москвы, сопровождаемый надписями из пророческих книг Писания о «граде Великого Царя», относящимися ко граду Небесному. В Благовещенском кремлёвском соборе появилось изображение Алексея Михайловича с крыльями и надписью: «Ангел Церкви». Так в церковной среде именуют только епископов – предстоятелей поместных Церквей. Мнение Алексея Михайловича поддержали ласкатели из придворной знати, старообрядцы и некоторые представители восточного духовенства, просившие денежных милостыней у Российского Самодержца. В спор были вовлечены не только все видные люди России, но и все Восточные Православные Церкви. На богатых выдержках из Священного Писания, сочинении Святых отцов и учителей Церкви Патриарх Никон неопровержимо доказывал независимость Церкви от государства в сугубо церковных и духовных делах. Он привёл и слова великого Святителя Иоанна Златоуста (IV– начало V в.в. по Р.Х.), что в делах церковных «священство преболе царства есть». Не в силах победить Патриарха в духовном и честном споре, враждебные силы стали травить Патриарха, создавая различные «дела» и сыски по ним, создавая такую обстановку, при которой пребывание его в Новом Иерусалиме делалось невозможным. В этих интригах был использован платный агент римской Конгрегации пропаганды  Веры, скрывавшийся под личиной православного митрополита Газского, – Паисий Лигарид, а также несколько «новокрещённых жидов», с любовью принятых Никоном в число работников Новоиерусалимской обители. Последние своей клеветой на Никона в 1665 г. сорвали возможность его мирного, без суда, окончательного удаления от власти с сохранением сана и управления монастырями своей постройки.

В 1666 г. в Москве собрался Большой церковный Собор с участием Антиохийского Патриарха Макария и Александрийского Паисия. На этом Соборе, длившемся и в 1667 г., неправедно и неправильно Патриарх Никон был осужден на лишение сана и ссылку простым монахом сперва в Кирилло-Белозерский, затем – в Ферапонтов монастырь. Тогда же были осуждены и противники Никона – старообрядцы и прокляты сами старые обряды, что и стало основой раскола церковного. Собор поддержал исправления книг и обрядов в Российской Церкви. Кроме того в бурных спорах, несмотря на все усилия, Паисия Лигарида, русские архиереи, осудившие Никона, вполне поддержали его борьбу за независимость власти церковной от власти царской в церковных вопросах. Собором решено было так: «Царь имеет преимущество в делах царских, а Патриарх – в церковных». Алексей Михайлович вынужден был согласиться и с этим, и с тем, чтобы упразднить Монастырский приказ.

Таким образом, не мнимые притязания Никона на управление Государем и государством, а притязания Алексея Михайловича на главенство в церковных делах стали причиной великой духовной драмы, разыгравшейся в России в XVII веке. Она дорого обошлась государству.

И тогда, и поздней не раз отмечалось, что Церковь и государство, духовное и мірское в жизни народа – это, как дух и плоть в существе отдельного человека, или как две главы одного орла. Плоть нередко восстаёт против духа. Такие «восстания» в истории Великороссии мы уже наблюдали. Но мы видели также, что каждый раз Русский народ находил в себе силы препобеждать эти бунты, и должный порядок или «симфония» отношений духовного и мірского восстанавливались, так что, несмотря на колебания, в общем и целом Православная Русь оставалась духовно единой. Но теперь, в середине ХVІІ-го столетия мы наблюдаем уже не «восстание», а настоящий раскол между двумя основными началами общенародной жизни, когда государство (мірское начало) стремится сознательно к главенству над Церковью (началом духовным). Такое стремление уже не случайно и не стихийно; оно вытекает из начавшегося обмирщения сознания и жизни очень большой части Великороссийского общества, отхода этой части от устоев Святой Руси.

Недаром тогда так боялись в народе приближения года 1666-го! Как известно из Апокалипсиса, шестьсот шестьдесят шесть – это число имени зверя» – антихриста, пришествие коего знаменует начало конца земной истории человечества, конца міра. И что же мы видим? Именно в этом году начал работать Большой Московский Собор, осудивший и Патриарха Никона, и его противников старообрядцев, то есть всех, кто, хотя и по-разному, но об одном и том же старался – сохранить Великороссийский народ как целое в послушании православным устоям всего бытия. «Конец міра» тогда был только прообразован в России. Стремление государственной власти свергнуть совет и согласие с властью церковной и даже подчинить себе Церковь означало конец того міра Великороссийской жизни, в котором общепризнанным мерилом вещей являлось всё то, что входит в понятие Святая Русь... Определенная часть Великой России решительно не пожелала признавать устои Святой Руси, захотела быть, как народы в западных странах. Хотя Большой Московский Собор решил дело об отношениях церковной и царской власти не в пользу желаний Алексея Михайловича, было ясно, что если царская власть стала духовно на сторону тех, кто не желает «симфонии» с Церковью, то разрушение этой «симфонии» неизбежно, дело только во времени ...

Раскол между Церковью и государством привёл к многочисленным бедам. Для назиданья России Божья благодать стала обучительно отступать от неё так, чтобы это было понятно и властям и народу. Алексей Михайлович проиграл войну со Швецией и во многом войну с Польшей. Мы помним, как победно последняя началась, когда Царь был в дружбе с Патриархом. После разрыва их отношений дела в польской войне пошли хуже и хуже. В дело вмешалась и Турция. В итоге к России потом отошла только Левобережная Украина и Киев. Конечно, и это было великим событием! Но воссоединения с Великороссией желали и прочие православные исконно-русские земли (и Правобережная Малороссия) однако из них, казалось, уже отвоёванных, русским пришлось отступить. Во внутренней жизни страны начались ещё худшие беды. Ухудшилось положение крестьян, в частности в связи с расширением хлебной торговли. Помещики увеличивали барщину, что не все могли выдержать. Множество крестьян стали бежать на Дон, где пополняли ряды безправной, не принимаемой домовитым казачеством, голытьбы. О бунтах начала 1660-х годов мы уже говорили. В конце этих годов на Дону голытьба стала объединяться вокруг очень лихого и очень удачливого атамана Стеньки (Степана) Разина. Сущий разбойник, он стал в то же время и вором, то есть преступником государственным. Нельзя отказать негодяю в размахе и широте его замыслов. Они состояли в том, чтобы, взбудоражив и так волновавшийся Русский народ, поднять его на борьбу против власти, чтобы восстановить «правду» и «справедливость» во всём государстве. Поскольку во всём народе вера Царю и почитанье его сохранялись незыблемо, то бунтари утверждали, что идут вовсе не против Царя, а против его воевод и бояр, творящих везде беззакония вопреки Государю (то есть как бы за «освобождение» Царя от дурного его окружения).

Разин смекнул, что для столь всероссийской задачи нужен ему человек всероссийского уровня и значения. Таким человеком тогда был опальный и любимый народом Патриарх Никон. Поэтому, ещё до осужденья Святейшего, но уже во время его опалы когда он пребывал в Новоиерусалимской своей обители, к нему тайно под видом паломников пришли казаки, как думают, во главе с самим Стенькой Разиным и попытались склонить Патриарха присоединиться к восстанию, которое только ещё замышлялось. Говорили, что в этом случае он снова станет во главе Русской Церкви, С той же целью потом, уже во время восстания в 1670 г. казаки вновь посетили Никона уже томившегося в заточении в Ферапонтове монастыре на Белоозере. Святейший Никон решительно разинцам отказал, но властям их не выдал, за что сам потом поплатился новым сыском и ужесточением содержания. Разинцы всё же старались посеять слухи, что Никон за них, а они за него, несправедливо гонимого. Можно представить себе, какая ужасная смута случиться могла в России, если бы Никон и впрямь поддержал Стеньку Разина! Отказом своим Патриарх просто спас тогда государство. Этот подвиг его до сих пор остается неоценённым. Меж тем в 1670 г. Разин с верными ему казаками и множеством голытьбы двинулся с Дона на Волгу, взял Астрахань, Царицын, Саратов, много других городов. К нему массами примыкали крестьяне и поволжские инородцы. Волна «воровской войны» грозила дойти до столицы. В 1671 г. под Симбирском Разин был сильно разбит царским войском, потом он бежал на Дон, где коренная казачья «старшина» выдала его московским властям. Но крови было пролито много и соделано много смятения. К нему стало тогда прибавляться и смятение иного рода. После 1658 г., когда Никон ушел от правления Церковью, Царь Алексей Михайлович, желая использовать против него его непримиримых врагов, бывших «ревнителей благочестия», вернул их из ссылки. Но они, очень скоро увидев, что книжные и обрядовые исправления, сделанные Патриархом, поддерживаются и властями, повели очень деятельную проповедь в гуще народной, как против этих исправлений, так и против властей. При этом все всероссийские беды и ухудшение жизни народа находили понятное, лёгкое объяснение: всё идёт от того, что попрали старую «веру» (обряды) и приняли «новую», то есть отступили от Бога. Хотя, как мы видели, отступление было совсем в другом и собственно веры исправления Никона совсем не касались. Но в сознании многих доверчивых быстро соединялось: старые обряды и книги – старая добрая жизнь, новые – причина Божия гнева и бедствий.

Проповедям Аввакума и подобных ему стали теперь внимать всё больше и больше людей. Точно также, как Никон, многие люди тогда чувствовали и видели нечто антихристово во многих деяниях и настроениях власть имущих, отступление значительной части Российского общества от устоев Святой Руси. Расколоучители раздували эти явления до впечатлений кончины міра, предсказанной в Апокалипсисе, которая неизбежно должна случиться, если не завтра, то в самые близкие дни! Поэтому чтобы спастись, нужно бежать от «никонианской церкви», нужно теперь же совсем отказаться от мира и даже пойти на самоубийство. Алексею Михайловичу пришлось снова засадить за решетку и Аввакума и всех самых рьяных расколоучителей. Но было уже поздно! В 1670-х, а наипаче в 80-х и 90-х годах движение старообрядчества стало массовым, охватив хотя и значительно меньшую, но немалую часть народа. Второй великой ошибкой Царя Алексея Михайловича сделалось то, что он не последовал Никону в отношении к старым обрядам и сторонникам их, и, имея возможность повлиять на решения Большого Собора в этом вопросе, не повлиял. Прокляты были и старообрядцы и самые эти обряды. Сторонники их оказались в расколе с Церковью. Так и случился в России церковный раскол. Так обнаружилось также, что Царь, один, без послушания Патриарху, делами церковными править не может!

Алексей Михайлович после Большого Собора от церковных дел отошёл. Свою вину перед «собинным другом» и духовным отцом Патриархом Никоном он, как видно, чувствовал постоянно, посылал ему дорогие подарки, просил молитв за себя и свою семью. Но при этом, до конца своих дней не исполнил прошений Никона разрешить ему жить в Иверском или Новоиерусалимском монастыре, и, остановив строительство последней обители в 1666 г., так до смерти своей и не возобновил его (хотя очень любил жертвовать вообще на постройку церквей и обителей).

В 1669 г. умерла Царица Мария Ильинична (Милославская). Государь женился вторично на Наталье Кирилловне Нарышкиной. От первого брака у него был Наследник Престола Феодор, и сын Иван. От второго – ещё были дети, в том числе и Пётр Алексеевич, будущий даже уже не Царь, – Император!.. В 1676 г. Алексей Михайлович скончался, на 47-м году своей жизни. Царём Православных народов Балкан и Востока он так и не стал. А в своей державе Российской стал причиною многих разладов и желанного для врагов ослабления внутренней крепости.

Интересна участь других противников Никона, прежде всего тех, что судили его на Большом Московском Соборе. Все они, без исключения, кончили очень плохо. Так, Паисий Лигарид, уличенный в латинстве и мужеложестве, был из Москвы удален в заточение, где и скончался, не вернувшись на родину или к Римскому папе. Патриархи Макарий и Паисий, ещё при поездке на суд в Москву именно за это были лишены своих кафедр, не без помощи Патриархов Константинопольского и Иерусалимского, бывших против суда над Никоном. По возвращении из Москвы, Паисий Александрийский своей паствой был изгнан и в изгнании скончался. Макарий Антиохийский умер в турецкой тюрьме, обвинённый в каких-то денежных преступлениях. В расцвете лет (в Грузии) умер и сын его архидиакон Павел Алеппский, оставивший нам свой замечательный труд о России.

Патриарх Никон провёл в заточении в ссылке 15 лет. Новый Царь Феодор Алексеевич, проникшись любовью к Новому Иерусалиму и заочно к его создателю Никону, повелел обитель достроить, а Никона возвратить в неё. Но по дороге из Ферапонтова в Ярославле 30 августа 1681 г. Святейший Никон скончался, окруженный учениками и при большом стечении очень любивших его русских людей. Поплыли над Русской Землёй печальные звоны. Тело почившего доставлено было в Новый Иерусалим и там в присутствии Государя и всей Царской Семьи, погребено со всеми почестями, положенными Патриарху (хотя по букве закона осужденный Никон был тогда простым монахом). Феодор Алексеевич позаботился тут же о том, чтобы все Восточные Патриархи простили и разрешили Никона и посмертно восстановили его в Патриаршем достоинстве, что они охотно и сделали. Так что навечно остался в списке Патриархов Московских сей великий защитник Церкви и великих замыслов муж. Надо сказать, что при жизни Патриарх Никон обладал явными благодатными дарованиями (прозорливости, исцелений). После смерти у гробницы его стали твориться многие чудеса. Записи о них вносились в особую книгу. Поэтому, те наши учёные, что себе дали труд разобраться в «деле» и деяниях Никона, справедливо считают его святым и подлежащим канонизации в Русской Церкви.

Среди многих любопытнейших направлений общественной мысли России описываемых времён было одно очень важное для понимания взаимозависимости веры народа и самодержавной власти. В 1649 г. на Восток был направлен российский разведчик монах Арсений Суханов. «Крышей» (легендой) своей он имел сбор древних рукописей и книг для исправления обрядов церковных в России. Он и вправду собрал на Востоке множество книг, но – совершенно случайных. Из них только пять (!) могли быть использованы для исправления текстов церковных. Арсений был человеком весьма развитым, образованным и ревностным в вере. В 1650 г. в Молдавии он затеял с греческим духовенством споры («прения») о вере, отчёт о которых представил потом Москве. В этих прениях старец Арсений высказал целую цепь суждений о «Третьем Риме», об отношении его к «Риму второму» – бывшей Византийской державе и о положении Московского Патриархата среди других древних Восточных Патриархатов. Сущность рассуждений Суханова заключалась в следующем. В делах веры и Церкви ныне греки для русских – не указ, ибо для всех народов один источник веры – Христос. В древности все пять Патриархатов, начиная с первого – Римского, объединялись под властью одного Царя. Тогда Константинопольскому Патриархату было усвоено второе место потому, что Константинополь сделался столичным городом, градом Царя. Когда Рим (то есть римские папы) уклонился в ересь, первым стал «Рим второй» – Константинополь и с ним во главе остальные Патриархаты стали обходиться без Римского. Так теперь и Московский Патриархат может обходиться без четырёх Восточных, поскольку они, по мнению Арсения Суханова, тоже уклоняются в ереси. К тому же эти четыре Патриархата (Константинопольский, Антиохийский, Александрийский и Иерусалимский) уже не имеют над собой благочестивого Царя, но подпали под власть «безбожных бусурман». Теперь «вместо» древнего Царя греческого «воздвиг Бог на Москве благочестивого Царя, и ныне у нас Государь Царь один сияет благочестием по всей подсолнечной, и Христову Церковь от всех ересей защищает». Поэтому ныне Патриарх Московский – первый во всей «подсолнечной», как древний епископ Римский, а Россия – Третий Рим, на котором «воссияет благодать». Все это – взгляды не одного только старца Арсения, но большинства образованной Российской общественности ХVІІ-го столетия. В высшей степени важной в этих взглядах является мысль о тесной зависимости благочестия (а значит и первенства чести) Церкви от наличия власти над народом благочестивого Царя (защитника Церкви от ересей). Очевидно однако, что благочестивым Царь может быть лишь потому, что исповедует благочестивую Православную Веру Церкви... Тогда получается тесная обратная связь между Православной Самодержавной Монархией и Православной Церковью. Сразу нужно заметить, что Православная Вера и Церковь как земное собрание людей, чья вера является их частным и личным делом, возможны, как кажется, при любых условиях и любых властях міра сего (не обязательно монархических). Но Православная Вера народа, как целого, возможна только в условиях Православной Монархии, а сама такая (то есть Православная) Монархия возможна в свою очередь, только в условиях Православной Веры народа как целого...

Иными словами, благочестие и вера народа рождают благочестие его Царя, а его благочестие держит (удерживает) благочестие и веру народа. А что же получится, если Царь вдруг окажется не благочестивым? Станет рушиться благочестие и вера народа как единого целого С другой стороны, что будет, если от благочестия веры отступит народ (пусть не весь, но какая-то большая и решающая часть его?). Тогда станет не нужен благочестивый Царь... Предположения эти не отвлечённые. И то, и другое произойдёте России. Но пока мы отметим, что, как показывает опыт всех в прошлом Православных народов и в том числе – Великороссийского Православие и Самодержавие связаны неразрывно. Для подлинно православных монархия – не просто одна из возможных форм правления, не вопрос политики. Для них монархия – единственное условие правильной духовной жизни народа, Отечества в целом. Но, как видим, в свою очередь, при условии, что Монархи православно благочестивы. В противном же случае (если это не так), православным монархия безполезна и безразлична, она может быть, а может не быть, – всё равно!


 

Глава 13. Преддверие коренных изменений

Начавшееся в 1676 г. правление Государя Феодора Алексеевича было одним из самых светлых в Великороссийской истории. По-настоящему православный, смиренный, но достаточно твердый там, где нужно Царь всем являл пример настоящего благочестия. Благодатная тишина низошла тогда на Русскую Землю. Мы уже видели, как этот замечательный Царь сумел залечить (и достаточно быстро!) рану раскола между церковной и царской властью, вернув из ссылки Святейшего Никона, достойно похоронив его как Патриарха и посмертно восстановив в этом сане, что вполне отвечало желаньям и воле народа, любившего Патриарха Никона (кроме, конечно, старообрядцев). Феодор Алексеевич возобновил и строительство Нового Иерусалима, продолжавшееся почти до конца столетия. Замысел Никона при этом не был осуществлен в полной мере. Постройкой монастыря была отмечена только Вифания, да на горе Елеон возникла часовня, наподобие той, что стоит на этой горе в Палестине. Назарет (село Чернево, до сих пор существующее) не был никак в строительном отношении обозначен. Вифлеем «внесли» вовнутрь Воскресенской обители, в церковь Рождества Христова. Но за рекой Истрой навсегда закрепилось название Иордан (по ширине и по виду своих берегов обе эти реки в самом деле очень похожи!). Иными словами, пространственно-архитектурная икона Святой Земли не была исполнена до конца. Поздней, в XVIII в. новоиерусалимские монахи занялись собственным символотворчеством и поименовали палестинскими названиями многие места в непосредственной близости к монастырю (например, Силоам, кладезь Самаряныни). Но достаточным оказалось бытие самого, обнесенного прекрасными стенами, Воскресенского Ново-Иерусалимского монастыря, с его изумительным главным собором, чтобы и он и местности окрест него «притянули» к себе благодать первообразов, то есть Святой Земли Палестины и «Новой Земли» (Откр. 21,1) Царства Небесного! Сия благодать ощутимо действует по сей день.

При Феодоре Алексеевиче был заключен 20-летний мир с Турцией, согласно которому за Россией окончательно закреплялась Правобережная Украина и Киев. Из внутренних дел можно отметить серьезное исправление дел в русском войске. Утверждался новый порядок служения дворян и на большом Соборе в согласии с волей Царя, наконец, совсем отменялось местничество в войсках. Разрядные книги сожгли.

По-прежнему в течение всего XVII в. въезд евреям в Россию был запрещен.

При Феодоре Алексеевиче Патриархом был Иоаким, девятый по счёту после Иоасафа ІІ-го и Питирима. Он правил Российской Церковью с 1674-го по 1690 год. Родом был из служилых людей, сам в юности служил в войсках на Юге Великороссии. Став в своё время на сторону противников Никона, Иоаким, когда сделался сам Патриархом, во всех основных направлениях, как и его предшественники, проводил в российской жизни именно то, что было задумано и начато Никоном. Он продолжил борьбу за «симфонию» церковной и государственной власти (при нём на деле упразднили Монастырский приказ), против старообрядчества и против тлетврных влияний Запада на русскую жизнь.

Старообрядчество между тем пополнялось все большим числом приверженцев, приобретало ужасные проявления. В 1672 г. впервые раскольники устроили массовое самосожжение, сгорело 2000 человек! У них применялись и иные виды самоубийства. Всего к 1690 г. с собой покончило 20000 старообрядцев. Рубежом раскола стал год 1682-й.

В этом году скончался смиренный, мудрый и тихий Государь Феодор Алексеевич. Сына-наследника не возымел Посему власть должна была перейти к брату почившего Ивану, сыну Царя Алексея Михайловича от первого брака с Марией Ильиничной Милославской. За него, за Ивана Алексеевича стояла и очень деятельная родная сестра Царевна София. Но мы знаем, что от второго брака Алексея Михайловича с Натальей Кирилловной Нарышкиной был еще сын Петр Алексеевич, родившийся в 1672 г. В году 1682-м ему было десять лет, а сводному брату Ивану – пятнадцать. Нарышкины упускать своего не хотели, желая поставить Царём Петра. Между ними и их сторонниками и сторонниками князей Милославских началась борьба. Получился еще один раскол, на сей раз – в самой Царской Семье... Это, конечно же, вызвало смуту. За Софью и Милославских стала часть сильных бояр, в том числе князь Василий Васильевич Голицын. Против них оказался Патриарх Иоаким (поначалу не явно) и иные приверженцы Нарышкиных. Про них распускался слух, что хотят «извести» (погубить) Ивана Алексеевича. Стрелецкое войско в Москве подняло бунт. Стрельцы не раз врывались в царский дворец, ища заговорщиков и злодеев, а однажды прямо там, во дворце, на глазах Царской Семьи, в том числе и Петра, убили бояр А. Матвеева и И. Нарышкина. Страна становилась на грань новой смуты и гражданской войны. Мудрая Софья сумела договориться с Нарышкиными и в том же году Царями были объявлены оба Царевича – Иван и Пётр, а «правительницей» при них, до их совершеннолетия, становилась Царевна Софья. Вовремя был смещен начальник стрелецкого войска престарелый князь Долгоруков и назначен князь Иван Андреевич Хованский, быстро сумевший взять в руки в подчинить своей воле стрельцов.

Волнением этим решили воспользоваться старообрядцы. Протопоп Никита Добрынин, по верному прозвищу «Пустосвят», вместе с подобными себе фанатичными старообрядцами, развернув сильную проповедь среди стрельцов, добились согласия Царской Семьи и Патриарха на то, чтобы устроить открытые прения о вере с «никонианами», то есть прежде всего с самим Патриархом. Это прение состоялось 5 июля 1682 г. в Грановитой палате Кремля в присутствии Царской Семьи, духовенства, Синклита. Никита вслух прочёл челобитие старообрядцев об отмене новых книг и обрядов, которые объявлялись «введением новой веры». Против этого выступил Патриарх Иоаким, держа в руках икону Алексия Митрополита Московского, в большом волнении, со слезами. Старообрядцы не пожелали и слушать его! Они начали перебивать Патриарха и просто кричать: «Так креститесь!», поднимая руки с двуперстным крестным знамением. Тогда с ними в спор вступил архиепископ Холмогорский (потом – Архангельский) Афанасий, сам бывший когда-то старообрядцем, и со знанием дела опроверг положения «Пустосвята», доказав, что новые обряды – вовсе не «новая вера», а лишь исправление ошибок, вкравшихся в чинопоследования богослужений. Протопоп Никита возразить ничего не сумел и в безсильной ярости бросился на Афанасия, ударив его по лицу. Произошло смятение. Старообрядцев выгнали, расценив их поведение как оскорбление не только Церкви, но и Царской Семьи. Оказавшись на улице, старообрядцы с криками: «Перепрехом! Победихом!»,– устремились в Замоскворечье к стрельцам. Как видим, на деле никакого «перепрения», то есть победы в споре за ними не было. Стрельцы в ту же ночь схватили старообрядцев и выдали их властям. 11 июля на Красной площади Никите Добрынину «Пустосвяту» была принародно отрублена голова...

Тогда же в 1682 г. на церковном Соборе решили просить Государей принять самые строгие меры к старообрядцам, вплоть до казни через сожжение особо упорных. Несколько раз это было исполнено. Так в Пустозерске был сожжен протопоп Аввакум. Вот, пожалуй, рубеж, за которым начался церковный раскол в полной мере, уже не как несогласие ряда сторонников старых обрядов, а как движение значительных масс людей. Теперь старообрядцы начали поносить не только «никонианскую» Церковь, но и царскую власть, подстрекая тем самым к восстанию против неё. Их движение приобретало не церковное только, но и политическое направление. Теперь против них нужно было и впрямь принимать очень сильные меры, и они были приняты, что спасло государство от верной, пожалуй, гражданской войны. Многие старообрядцы, бежавшие за границы Великороссии, стали затем совершать вооружённые набеги на русские города и веси. Ныне в «образованном» нашем обществе стало считаться хорошим тоном относиться к раскольникам – старообрядцам со умилением, чуть ли не как к мученикам или невинным страдальцам. В значительной мере это всё потому, что они оказались побеждённой, подавленной стороной. Ну а если бы победили тогда они? Протопоп Аввакум говорил, что дай ему власть, он бы вешал «проклятых никониан» на деревьях (в чём, по данным его биографии, не приходится сомневаться),– так он говорил, будучи сам только сосланным в ссылку «никонианами», и даже без лишения сана. Так что если бы победили старообрядцы, то Отечество было бы просто залито кровью. Протопоп Аввакум особенно почитается также как автор своего знаменитого «Жития». Оно, в самом деле, являет очень живой русский язык XVII столетия и в этом смысле, конечно, ценно для всех исследователей древности. Но и только! Что же касается духа и смысла, то это произведение безконечно самообольщённого человека. Достаточно вспомнить, что никто из русских святых не писал своего самохвального «жития»... Старообрядцы скоро потом раскололись на множество «толков», перестав быть чем-то единым, что само по себе говорит об их неправоте. Объявив Петра I «антихристом» (и не без основания!), старообрядцы в конце XVII в. пришли, наконец, сами к тому, что ещё раньше их уже говорил Патриарх Никон, а именно, – что возвышение государства над Церковью есть «антихристово узаконение». В предчувствии духовной погибели, грядущей на Русскую Землю, сошлись тогда и никониане и старообрядцы. Последние, проповедуя постоянно о духовном неприкасании к развращённому міру сему, тем не менее, умудрились углубиться в одну из самых пагубных его областей, – в искусство наживательства денег, в предпринимательство и показали такие способности в этом, что старообрядческий капитал стал одним из ярких явлений в России в XIX– начале XX века. Капиталом своим они потом поддержали кровавые русские революции. А некоторые из них (например – П. Рябушинский) стали видными членами тайных масонских лож. Через деньги, через капитал старообрядцы быстро сошлись с капиталом еврейским, вообще с иудеями. По-видимому, приверженность к «букве», ко внешним обрядам за счёт духовного смысла веры христовой, своеобразное «христианское» законничество и фарисейство стали глубинной основой такого удивительного соединения. Но нужно всё-таки отличать расколоучителей от той массы простых русских людей, которые им поверили. Эти последние искренне ревновали о сохранении устоев Святой Руси в русском обществе и государстве. Но об этом же ревновал и Никон и «никонианская» Церковь! Спор был, в сущности, только о разных путях достижения одного и того же. В заслугу старообрядчеству можно поставить и то, что в своей среде, как в своеобразном музее, они сохранили образцы древних книг, икон и обрядов, что для всех исследователей старины очень важно и ценно. Движение старообрядчества в конце XVII столетия было, что называется, «криком души» наиболее нетерпеливой и неспокойной части народа Великороссии, её ответом и откликом, хотя очень неправильным и болезненным, на действительное отступление от Христа и Евангелия в среде решающей массы общества и наипаче – в среде власть имущих.

Церковный раскол был большою бедою в России для всех! Но, как мы видели и ещё увидим, он явился как следствие другого раскола и гораздо более важного – между духом и плотью в народе, между церковной и царской властями.

Приближался решительный выбор путей преодоления, или углубления этих расколов. Теперь, в конце ХVІІ-го столетия многое, если не всё, зависело от того, что решит, как поступит, какой путь изберёт законная царская власть?

В том же знаменательном 1682 г. для правления Софьи возникла опасность со стороны князя Хованского. Имея в руках военную силу, он стал вести себя весьма независимо. Пошли даже слухи, что он мечтает сам стать Царём, уничтожив для этого и «правительницу» и Царей Ивана с Петром. Хованского с сыном вызвали из Москвы к Софии, обвинили в измене и казнили. Над стрельцами поставлен был думский дьяк Фёдор Шакловитов, сумевший совсем успокоить стрельцов, подчинив их всецело правительнице Софье. Она и любимец её князь Василий Голицын решали почти все дела в государстве. Говорили, что намечается их законное бракосочетание. В. В. Голицын был «западником», как и многие в высших кругах того времени. В то же время они понимали опасность духовных влиянии Запада и предпочитали к себе приближать учёных киевских и греческих монахов.

В правление Софьи Наталья Нарышкина с сыном Петром оказались как бы в опале, да и сами боялись быть у неё на глазах. Большей частью жили они не в Москве, не в царских покоях, а в сёлах Коломенском, Преображенском, Семёновском, чаще – в Преображенском. Пётр Алексеевич получил только самое начальное образование. Дьяк Никита Зотов обучил его чтению и письму, прошёл с ним первый круг чтения (Псалтирь и Новый Завет). Далее должен был проходиться второй круг наук: грамматика, пиитика, риторика, диалектика и философия, латинский и греческий языки. Все дети Царской Семьи, даже девушки – сестры Петра этот круг обязательно проходили. Преподавали его, как правило, киевские учёные, составлявшие свои курсы по образцам, взятым у католических учебных заведений. Но удаление из Москвы привело к тому, что Царь Пётр этих наук не проходил, то есть остался неучем, в том числе в области пусть схоластического, но всё-таки богословия. Оказался он также в ранние годы и вне воспитания при дворце, со всей его вековой сложившейся обстановкой, обычаями, правилами. Нужно сказать, что и сам он царских московских дворцов не любил, помня как там у него на глазах убивали его родных и придворных. Впечатления эти, потрясшие детскую душу, были очень сродни тому, что пережил в своём детстве Царь Иван IV Васильевич. К этому прибавлялось и то, что мать Государя Петра Наталья Кирилловна, будучи очень благочестивой и православной, вместе с тем киевских учителей не любила, особенно тех, кто приближён был к Софье. Воспитанная «западником» Артамоном Матвеевым в явной приязни к «немцам» (как тогда называли всех западных иностранцев) она допускала к Петру именно их. Н. Зотов и назначенный «дядькою» (воспитателем) Петра князь Борис Алексеевич Голицын оказались тоже во многом «западниками» и к тому же людьми довольно не строгих нравов... Зотов баловал Петра показом немецких картинок, во множестве продававшихся на Москве, возбудил интерес Государя к «немецким» наукам и знаниям. Подрастая вдали от дворца, в обстановке свободной, Царь Пётр увлекался созданьем «потешных» полков из «Преображенских конюхов», как выражалась Царевна Софья, искусством управлять людьми и кораблями. На Яузе он построил потешную крепость Пресбург. Найдя в Измайлове западный ботик («дедушку русского флота») Пётр с увлечением осваивал плаванье на нём под парусом. Затем он стал строить суда на озере в Переяславле, для потешных «морских» сражений. Создавать и осваивать это помогали Петру как раз «немцы» из близкой к Преображенскому немецкой слободы. Постепенно он вовлекался в изучение математики, геометрии, баллистики, фортификации, навигации и т.д. Всё это преподавали ему голландцы Тиммерман и Брандт. Затем Пётр сблизился с шотландцем генералом Гордоном и швейцарцем Лефортом, человеком способным, но и слишком весёлым. Подрастая, Пётр Алексеевич начал бывать в немецкой слободе уже не только ради науки, но принимая участие в увеселениях и пирушках иностранцев, таким образом проникаясь влияниями протестантизма с его восприятием міра. Годы шли. «Потешные» преображенцы и семёновцы из случайного сброда сделались хорошо вооружёнными и обученными западному военному делу полками, всецело преданными Петру (основа будущей гвардии). При Дворе продолжали считать Петра пустым легкомысленным человеком, знающим только потехи. Порывистые увлечения сына не всегда одобряла и мать его Наталья Кирилловна, имевшая на Петра большое влияние. Она решила женить его. И женила в 1689 г., подобрав сама невесту Евдокию Лопухину. Пётр, по-видимому, не очень её любил, часто одну оставлял ради своих потех. От этого брака в 1690 г. родился Царевич Алексей. Было Петру уже 18 лет! Брат Иван оказался совсем неспособным к правлению и очень болезненным (он вскоре и умер). Сестра Софья должна была передать Петру всю полноту государственной власти. Но не передавала, чего-то ждала, или опасалась. Говорят, она даже хотела стать правительницею пожизненно. Но её положение пошатнулось после двух неудачных походов В. В. Голицына на Крым. Пётр опасался стрелецкого войска, подчинённого Софье, и до времени не решался заявить о своих правах. Летом 1689 г. начались ссоры и пошла открытая борьба между Натальей Кирилловной и Петром, с одной стороны, и Софьей – с другой. Опасаясь петровских «озорников» – потешных, Софья усилила на Москве стрелецкие караулы. Весть об этом пришла ночью в Преображенское в искажённом виде, так что, разбудив Петра, его приближённые в страхе сказали, что стрельцы идут с целью его убить. Пётр в исподнем белье ускакал в близлежащий лесок, там оделся и помчался в Троице-Сергиеву Лавру, за крепкими стенами которой он и укрылся. Испуг его был таким сильным, что на всю жизнь остались подёргивание щеки и головы и нетвёрдость походки («запинанье ноги»). В Монастырь Преподобного Сергия к Петру пришли преображенцы и семёновцы. Правительница Софья уговорила Патриарха Иоакима стать посредником, чтобы мирно уладить дело, и послала его к Петру. Но Патриарх, понимая, что при взрослом Царе правление Софьи уже лишено законных оснований, остался с Петром, твёрдо став на его сторону. Петр двинулся на Москву и не встретил сопротивления. Софью оставили почти все сторонники. Князь Василий Голицын был сослан, начальник стрельцов Шакловитый и несколько их командиров обвинены были в заговоре и казнены, Царевна Софья отправлена в заточение в Новодевичий монастырь. Опалам и казням подверглись тогда и другие сторонники Софьи. Пётр остался единодержавным Государем России.

Поначалу Царь Пётр мало вникал в государственные дела, предаваясь по-прежнему забавам и увлечениям. А эти забавы сопровождались совершенным попранием и отвержением православных обычаев и приличий. Величайший соблазн для общественности, в которой и без того уже наметилось отступление от устоев Святой Руси, стал исходить с самой вершины власти, от законного Самодержца. Распространялись западные одежды, курение табака, пьянство, пренебрежение всем церковным. Патриарх Иоаким, поддержавший Петра как законного Государя в самый решающий час, не поддержал его ни в каких отступлениях от Православия. Приглашенный на царский обед по случаю рождения Царевича Алексея в 1690 г. Иоаким согласился придти, только если за этим обедом не будут присутствовать иностранцы. Пётр вынужден был принять это условие. Но и ранее Патриарх открыто выступал против назначения иноземных военачальников в русских войсках, что стало входить в обычаи после отмены местничества. Иоаким впервые указал на то, что нововведения Петра не вызваны никакой действительной потребностью государства. Он писал справедливо, что «благодатию Божией в Русском царстве людей благочестивых в ратоборстве искусных очень много» и обращаясь к властям, указывал: «Опять напоминаю, чтоб иноземцам-еретикам костёлов римских, кирок немецких, татарам мечетей не давать строить нигде, новых латинских и иностранных обычаев и в платье перемен по иноземным обычаям не вводить...». Всякое государство, – говорил Патриарх, – ценит и хранит свои обычаи, нравы и одежды и чужих не перенимает, и людям чужих вер никаких преимуществ перед своими не даёт и храмов чужих строить не позволяет. Всё это было написано в Завещании Иоакима незадолго до смерти в марте 1690 г. и говорит о широком распространении того, против чего он так возражал. В самом деле, всякое западничество во время его правления Церковью заметно усиливалось. Участились случаи бегства в Европу молодых русских людей из числа образованных в западном духе. Иностранцы-католики на Москве добились разрешения иметь своих священников. Прибыли к ним два иезуита, развернув свою пропаганду и среди россиян. Иоаким добился того, что этих двух выдворили из государства, впредь положив, чтобы у католиков на Москве были священники, не принадлежащие к «Обществу Иисуса». Но католичество просачивалось тогда даже и в церковную среду. Это связано было с южнорусской (Малороссийской) учёностью. Мы видели, что таковая давно привлекалась для российских церковных потреб. Задолго до Никона Киевский Митрополит Пётр Могила провёл в Малороссии почти такие же преобразования, что и Никон. Но, кроме того, он создал в Киеве высшую школу – знаменитую Могилянскую Академию. Она была призвана бороться с католичеством, унией и протестантизмом, от которых исходили тогда поношения и укоры православным в «невежестве», неучёности. Дабы «защитить» Православие от подобных упрёков Академия в Киеве постаралась не отставать от католиков и просто скопировала у них и способы обучения и перечень основных дисциплин. Против католиков Академия применяла доводы протестантского богословия, против протестантов – доводы католического. В итоге Киевская учёность прониклась образом мысли и логики и католической и протестантской схоластики, далеко отходившей от древней православной святоотеческой мысли. При таком обучении лишь немногие из учёных киевлян сохраняли действительную православность. К числу таких прежде всего относился Епифаний Славинецкий, создавший в России школу учеников, условно называемую «эллинистической». «Эллинисты» восстановили учебное заведение при Чудовом монастыре, основанное ещё Патриархом Никоном и временно закрывшееся в связи с его опалой. Но тогда же в России действовало и иное, прокатолическое или «латинствующее» направление, основанное тоже киевским учёным Симеоном Полоцким (скончался в 1680 г.). Он, его способный ученик Сильвестр Медведев, пользуясь близостью к Феодору Алексеевичу, создали свой проект Академии в России, по образцам средневековых западных университетов. Проект предусматривал автономию Академии, очень широкие её полномочия, вплоть до права приговаривать еретиков к сожжению на кострах. Такой Устав Академии были представлен Феодору Алексеевичу, но он не успел его подписать, скончался.

Патриарх Иоаким не спешил заводить в Москве Академию, чтобы не дать её в руки «латинствующих». В 1685 г. в Москву прибыли учёные греки – братья Иоанникий и Сафроний Лихуды. При содействии Патриарха они и создали на Москве Славяно-Греко-Латинскую Академию, придав ей сколько можно, православный «эллинистический» дух. Между ними и «латинствующими» начались полемика и борьба. Победе православной стороны помогло то обстоятельство, что Сильвестр Медведев с учениками уклонился в явное католическое направление в вопросе о времени пресуществления Святых Даров на Божественной Литургии. Русские «латинствующие» стали учить, что пресуществление хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы происходит на возгласе евангельских слов: «Приимите, ядите...» и прочее. Православие же искони учило, что это происходит после троекратного призывания Духа Святаго, на словах: «И сотвори убо хлеб сей...» и прочее. На особом церковном Соборе учение Сильвестра Медведева, как «хлебопоклонническая ересь» было осуждено, сам он уволен с должности старшего справщика Печатного Двора и сослан. Но вскоре в 1690 г. он, как участник политических дел Царевны Софьи и князя В.В. Голицына, был по царскому указу осужден и казнён.

При братьях Лихудах Академия, разместившаяся в Заиконоспасском монастыре, начала процветать. С 1685 по 1694 г.г. в ней был преподан широкий круг духовных, светских гуманитарных и некоторых естественных наук. Выпускники, отлично владея греческим и латинским языками, переводили любые книги, а иные из них сами становились преподавателями в этой первой высшей российской школе. Но в 1694 г. против Лихудов была устроена сильная интрига с нелепым обвинением их в «латинстве», и они вынуждены были оставить преподавание и уехать. После этого Академия, ставшая только «славяно-греческой», быстро пришла в великий упадок.

Киевская учёность давала России как полезных людей, так и вредных. Так, отличные учебники составили по грамматике – Смотрицкий, по арифметике – Магницкий. Некоторые выходцы из Малороссии оказались в России прекрасными епископами (кое-кто даже – святыми). Но среди южнорусских учёных, приезжавших в Россию, оказалось также большое число людей, которые только по внешности были православными, а по состоянию души, по привычкам и образу поведения совершенно ожидовлёнными и окатоличенными, то есть склонными и способными к постоянным интригам и козням, и к угождению власть имущим ради выгод своих и корыстей, что вполне объясняется их воспитанием в условиях польско-литовской среды. Таковым был Феофан Прокопович (к примеру), сыгравший плохую игру в нашей истории, о чём будет речь впереди.

Подвиги и борьбу Патриарха Иоакима продолжил десятый и последний Российский Патриарх Адриан. Противоречие между ним и Царём Петром Алексеевичем началось невольно при самом избрании нового Патриарха в июле 1690 г. Царь хотел, чтобы Патриархом был избран Псковский митрополит Маркелл – человек, отличавшийся светской учёностью и потому могущий поддержать западнические нововведения Петра, Царя поддержали епископы. Но мать Государя Наталья Кирилловна, ещё сохранявшая православное благочестие и мышление, предпочла видеть Главою Церкви человека высокой духовной жизни, твёрдого ревнителя церковных канонов и устоев, – митрополита Казанского Адриана. Её поддержало среднее духовенство, – настоятели русских монастырей. Церковный Собор в итоге избрал Адриана, Ему выпала тяжкая доля духовного противостояния Царю. В первом же своём обращении к пастве Адриан утверждал: «Два начальства устрой Бог на земли, священство, глаголю, и царство. Ово убо Божественным служаща, ово же человеческим владующа. ... Царство убо власть имать точию на земли. Священство же власть имать и на земли и на небеси. ... Мерность наша ... учинен есмь архипастырь и отец и глава всех, патриарх бо есть образ Христов. Убо вси православний оноя (т.е. главы) сынове суть по духу: царие, князи, вельможи, и славний воини и простий... Глаголати пред цари свободно, устно и не стыдетеся (т.е. не смущаясь высоким положением Царей) долг имам. Не послушающие гласа моего архипастырского, не нашего суть двора, не суть от моих овец, но козлища суть, волкохищница суть». Это то же самое и почти точно в тех же словах, что в своё время говорил Патриарх Никон! Можно представить, как эти слова воспринял Царь Пётр! Он решил нарочито показать Адриану именно «козлищское» своё отношение к нему и всему церковному, Его безобразные публичные «забавы» умножились, особенно после кончины благочестивой матери в 1694 г. Среди этих «забав» или «потех» самой гнусной выглядит знаменитый «всеплутейший, всешутейший, всепьянейший собор» – маскарадные пьяные шествия по Москве, наподобие крестного хода. В этом «соборе» шутовскими фигурами были «Патриарх Пресбургский, Яузский и всего Кукуя» (Н. Зотов), «конклав 12-ти кардиналов», «епископы», «архимандриты», «попы» и «дьяконы» (один из них – сам Пётр I),– всех человек 200. «Собор», таким образом, насмехался и над католической и над Православной Церковью. У членов «собора» были матерщинные клички. В своих шутовских нарядах вся ватага двигалась по Москве в Немецкую слободу веселиться. Веселились и по дороге. Могли, например, ввалиться в церковь и заставить священника повенчать шута со вдовой, или карлика с карлицей. При «освящении» построенного Лефортом дворца в честь «бога Вакха» собравшийся поглазеть народ «благословлялся» двумя табачными трубками, связанными крестом, что покоробило сильно даже иностранца Корба.

Уже вовсю играли в Москве иноземные музыканты, уже действовал для народа театр (таковой появился у нас ещё при Алексее Михайловиче, после разлада его с Патриархом Никоном, но играл только для Царской Семьи, показать его людям стеснялись), уже трещали по праздникам фейерверки и бесновались маскарады, уже превозносилось всё западное и поносилось своё. Очень мало кто знал, что за всем этим внешним весёлым шумом и треском уже шла безшумная и очень серьёзная работа по выработке путей и способов разрушения Великороссии. В одной из проповедей Патриарх Адриан говорил, что не только великие праздники, но и «святую Четыредесятницу (т.е. Великий пост) многие презирают. Мужчины, женщины, отроки и священного сана люди всегда упиваются, и вином и табаком и всяким питием без сытости пьяны... Теперь и благородные и простые, даже юноши, хвастаются пьянством и презрением к службам церковным. ...Повсюду люди неучёные, в Церкви святой наших благопреданных чинодейств не знающие... Мнятся быть мудрыми, но от пипок табацких и злоглагольств люторских, кальвинских и прочих еретиков объюродели, совратясь от стезей отцов своих, говоря: «для чего это в Церкви так делается? Нет никакой в этом пользы, человек это выдумал, и без этого можно жить».

Как видим, здесь Патриарх указывает на появившееся в «образованном» обществе церковное вольнодумство, прямо происходящее от протестантских симпатий и связей Царя. А Царь Пётр заходит и глубже и дальше. Он начинает играть в те же игры, что и Царь Иван IV. Пётр и его приближённые – тоже оборотни. В обыденной обстановке они те, кто есть, а в потехах одевают личины и маски. Кто-то становится «патриархом», кто-то «генералиссимусом», кто-то даже – «князь-кесарем». А себя Пётр, как и Иван IV, умышленно понижает, он – только «дьякон», «шкипер», или просто «бомбардир». Такая любовь Петра I к «двойничеству» или «оборотничеству» стоит прямо в связи с его поощрением театра и вообще всякого лицедейства. Мы уже говорили, что подобные увлечения имеют демоническое происхождение, так как здесь подражание бесам, любящим принимать на себя обличья различных людей и животных. В основе всякого театрального искусства лежит потребность людей – артистов перевоплощаться в кого-то, кем они не являются. Русские люди именно в этом видели греховность лицедейства и скоморошества. Кстати сказать, до Петра, при первых Романовых мы не видим близ Царя скоморохов, шутов, равно как и колдунов! Как и Иван IV, Петр I любит смешивать безродных и родовитых. При нём тоже многие, «кто был ничем», становятся «всем». И так же как при Иване IV, только в ещё большей мере, при Петре I – западные иностранцы.., Как и Иван IV, Пётр I замышляет совсем изменить Россию. Пётр так и писал: «Иоанн Грозный мой предшественник и образец». И сокрушался, что он, Пётр, «не успел ещё так далеко, как он». Сетование напрасное. Пётр I «успеет» во всем, вплоть до сыноубийства, и пойдёт даже далее, чем его «образец»...

В 1697 г. он отправляется за границу во главе Великого посольства почему-то под маской «урядника Петра Михайлова», хотя все везде за границей знают, что это Российский Царь... Цель посольства – собрать союз европейских держав против Турции. Достичь этого не удалось. Личные цели Петра другие – изучить корабельное мастерство, а попутно ещё нечто самое-самое интересное в европейской жизни. Особенно тёплый приём Пётр имел в Бранденбургском курфюрстве (Пруссия). Семейство курфюрста потом знаменательно высказалось о Петре: «Он очень хороший, и очень плохой...». Это было действительно так, и было раздвоением личности, очень похожим на состоянье души Ивана IV. Пётр посетил Польшу (проездом), Германию, Голландию, Данию, Бельгию, Англию и Шотландию. Там он стал не только мастером кораблестроения и иных ремёсел, но и «мастером» тайных масонских сообществ.

Произошло это, скорее всего, в Шотландии, или Англии, где в ту пору (конец XVII в.) как раз возродилось в определённом продуманном устройстве масонство духовное. Вернувшись в Россию, Пётр I основал здесь первую масонскую ложу «Нептун», в которую, кроме него, вошли поначалу шотландец Брюс и А. Меньшиков. Впоследствии для намеченных им преобразований церковной жизни Пётр I привлек в качестве учителей не кого-нибудь, а профессоров Оксфордского Университета.

Вернуться из-за границы в 1698 г. Петра заставили вести о возмущеньи стрельцов. Стрельцы, как известно, были подавлены и во множестве казнены. С той поры само войско стрелецкое заменяется армией по западному образцу. Вернувшись домой каким-то и вовсе уже другим человеком, Пётр I потребовал от Патриарха благословить ему развод с Евдокией Лопухиной с тем, чтоб её заточить в монастырь, и жениться вторично при живой первой жене, повторяя тем самым грех известных нам уже некоторых Самодержцев. Патриарх отказал. В том же 1698 г. Адриан попытался было печаловаться за приговорённых стрельцов и явился с этим к Царю, держа в руках икону Пресвятой Богородицы. Это вызвало крайний гнев и раздражение Петра, кричавшего, в частности, что он, Царь, не менее верует и чтит Богоматерь, чем Патриарх. Тем самым Пётр I решительно отвергал древнее право Церкви «печаловаться», то есть просить смягчения наказания для осужденных. Но, как было показано, Пётр I совершенно отверг совет с Патриархом, с Церковью во всех своих светских, царских делах. Основанием этому удобно служило выражение Собора 1667 г. о «преимуществе Царя в делах царских», а Патриарха – в церковных. Сделанное как будто в духе «симфонии» выражение это, однако не утверждало единства ответственности Царя с Патриархом за всё. Народ не знал ничего ни о масонстве Петра, ни о его замыслах разрушить российскую жизнь. Но поступки его и деянья были точно восприняты как отступление от Христа и внедрение в жизнь чего-то антихристова. Царь зорко следил, чтобы такие оценки немедленно подавлялись. Так, в 1699 г. стало известно, что подобные взгляды на происходящее, разделяет Тамбовский епископ Игнатий, (хотя очень робко и совсем не деятельно!). Царь потребовал его церковного осуждения. Патриарх отказал. Только после кончины последнего Пётр I добился суда над Игнатием, который был лишён сана и сослан на Соловки.

В таком положении Россия вступила в новый ХVІІІ-й век. Все Российские Патриархи, от первого до последнего, будучи людьми разными, оказались едины в главнейшем: они твёрдо стояли на страже Святого Православия как веры и жизни по ней всего русского общества и народа в целом, пресекая решительно как пагубные влияния Запада, так и отступничество своих же законных Царей. Патриаршество Великороссийское объемлет собою ровно весь XVII век и представляется промыслительным средством сохранения Великороссии в послушании основам Святой Руси. В XVII веке крайне скудеет святость на Русской Земле. Только около 30 человек, чья жизнь протекала в условиях этого века, оказались причислены к лику святых. Это чуть ли не втрое меньше, чем в предыдущем столетии. Сказались Опричнина, Смутное время и проникшее даже в крестьянство безбожное отношение к жизни и к своему труду. Из этих 30 святых добрая половина подвизались вне Великороссии. В ней же самой только несколько преподобных и четыре епископа оказали заметное действие на народную жизнь. Особенно ярко сияли святители Митрофан Воронежский, Питирим Тамбовский, Феодосии Черниговский и Димитрий Ростовский. К ним, конечно, следовало бы прибавить и Патриарха Никона, прославление коего ещё впереди.

Антипатриаршие, антицерковные настроения и намерения Петра I уже не были ошибкой сознания, неким искренним заблуждением, как у его отца Алексея Михайловича. Пётр осознанно устремился против православного христианства как образа жизни общества, не отрекаясь внешне от Церкви и веры (– тоже двойничество!). За Петром I шла какая-то очень значительная, если даже не решающая масса «общественности». Получалось тогда, что Патриарх уже не может быть «старейшим отцом» для тех, кто его не слушает и не желает слушать, а Царь, поскольку он открыто отступил от благочестия и перестал слушаться в духовных делах Патриарха, не может считаться благочестивым Царём, то есть таким Царём, ради православности и благочестия которого и было учреждено на Руси Патриаршество... Единство Великороссийской жизни рушилось: и Патриаршество и Православное Царство были обречены.

Патриарх Адриан не мог поднять народ против Петра, так как чтил его как законного Самодержца, и видел, что в своём отступничестве Самодержец этот, к несчастью, не одинок. В соответствии с Богоданным законом свободы человеческой воли, нужно было дать (после сильного сдерживания в течение всего ХVІІ-го столетия) дурной воле Царя, ведущего слоя и значительной части решающей массы Великороссийского общества проявиться свободно в отрицательном, пагубном направлении, избранном ими. Мы уже говорили об уклонениях в западничество многих в образованном, знатном обществе. Скажем теперь, что подобные же уклонения не обошли стороной и чисто церковную жизнь. В архитектуре церквей появляются заимствования с Запада («нарышкинское барокко»). В иконописи Симон Ушаков и его школа сознательно отступают от Боговдохновенных канонов, переходя к «реалистической» манере изображений, в европейском духе. Начинается и порча русского языка. «Киевляне» привносят в него множество «полонизмов» и «славянизмов», искусственную витиеватость, обороты речи, никогда нам не свойственные. Знаменательным оказывается и такое явление, когда при оскудении святости и крепости веры, строится более чем когда-либо, церквей благолепных, затейливых, разукрашенных.

В октябре 1700 г. Патриарх Адриан скончался. Перед смертью своей в «завещании» он написал: «Кто ми даст крила, да постигну дни моя протекшия? Кто ми возвратит век мой, да выну (то есть постоянно) смерть помышляя, вечнаго живота сотворю деяния? Ибо суетно уже тень ловити и тщетно неподобных ждати. Уплыве бо невозвратное время. Утекоша невоспятимая лета... Точию (только) Божие не уплыве мне милосердие!». В этих словах – воздыхание из глубины души Великороссии, сознающей конец своей прежней истории и начало какой-то истории новой, другой ... После смерти Святейшего Адриана Пётр І в России Патриаршество совсем упразднил. Начинался великий обвал духовной Великорусской жизни. Царская власть и часть «общественности» отказались иметь главной целью существования хранение в государстве Святой Руси и государства в ней.


Глава 14. Империя. Духовная катастрофа

Ещё при жизни своей Пётр I был назван «Великим». Нам поэтому важно понять теперь, как это произошло и что означало, то есть какое величие (в чём?) имелось в виду. Войны свои Царь начал в 1695 г. походом на крепость Азов. Поход не удался, так как русские действовали только на суше, а с моря турки свободно снабжали Азов всем необходимым. Не так уж трудно было это предусмотреть. Но не предусмотрели. Тогда в спешном порядке в Воронеже была создана флотилия. И в 1696 г., обложив Азов с суши и с моря, Пётр Алексеевич им овладел. Идти на Крым, к Чёрному морю Царь не решился. Но мысль о создании сильного флота для действий на Белом и Балтийском морях им овладела. Нужно было построить 50 крупных, по западным образцам, кораблей, что требовало полмиллиона рублей (по тогдашним ценам!), при общем доходе казны в два миллиона рублей ежегодно. Казна государства таких денег на флот выделить не могла. Решили взять средства с народа, обложив население обязанностью с каждых 10 тысяч светских дворов получить средства на один большой корабль, то же – с 8 тысяч дворов церковных, а горожане общими силами должны были выстроить 12 кораблей. Чтобы договориться, кому с кем складываться, вотчинники в Москве собрались, создавая «кумпанства». По возвращении из заграничного посольства Пётр I дождался заключения мира с Турцией, уступившей ему на время Азов, и в 1700 г. объявил войну Швеции. К этому его побудила договоренность с Саксонским Курфюстом Августом II, ставшим к тому же и королём Польским, а также с Датским королём Христианом, которые были во вражде со Швецией. Всем союзникам думалось, что молодой Шведский король Карл XII – человек легкомысленный и противник слабый. Но все жестоко ошиблись! Карл XII оказался на редкость одарённым, дееспособным правителем и к тому же отличным военным. Он быстро заставил сложить оружие Данию, усмирил потом и Августа II, так что Россия осталась со Швецией один на один. Началась самая затяжная в истории Великороссии – Северная война. В ноябре 1700 г. под Нарвой русские войска (40 000 человек) были наголову разбиты Карлом ХІІ-м. Однако, «увязнув» в Польше, где он действовал против Августа II, Шведский король дал русским быстро оправиться, собраться с новыми силами и нанести шведам ряд существенных поражений в Лифляндии, Эстляндии, у Финского залива. В Балтике русские вышли уже в 1703 г. в устье Невы, где в мае этого года была заложена Петропавловская крепость и город окрест неё – Питербурх (Санкт-Петербург). В Польше русские также действовали против шведов (здесь отличился Александр Данилович Меньшиков, под началом которого были все русские силы). А в Прибалтике армией русских командовал князь «фельдмаршал» Борис Петрович Шереметьев. К этому времени (после Нарвского поражения) Пётр I уже «переделал» Русскую армию по западному образцу. Взяли Ям, Копорье, а в 1704 г. – Дерпт (Юрьев, Тарту) и Нарву. На Ладоге, а затем на Неве быстро строили большие морские суда. Меж тем основные военные действия развивались пока на суше. В 1708 г. Карл XII, справившись полностью с Августом II, лишив его польской короны, которая была дана Станиславу Лещинскому, решил предпринять поход на Москву, опираясь на Малороссию. Увидев успехи Карла XII в Польше и полагая, что он победит и Петра, Малороссийский гетман Мазепа, изменив Москве, предался шведам, чтобы не разделить с Великороссией участь побеждённых. Мазепа и ввёл в заблуждение Карла, решившего, что с гетманом станет ему помогать и вся Малороссия. Оба они просчитались. Малороссийское казачество, давно тяготившееся своей «старшиной», и в целом Православный народ Украины, не желавший подчиняться ни полякам, ни шведам, но устремленный к единоверной Великороссии, никакой помощи армии Карла не оказали. Шведы на Украине в количестве около 40 тысяч ждали также помощи от своих: генерал Левенгаупт должен был привести в Малороссию ещё 16 тысяч войска и большой обоз с порохом и иными военными припасами. Пётр I не дал шведам соединиться. Под д. Лесной он напал на корпус Левенгаупта и разбил его. Карл XII остался без подкрепления и без пороха. Неизбежным становилось его поражение на чужой земле без поддержки и достаточных воинских сил. Напротив, у Петра I к этому сроку положение было на редкость выгодным. Он сумел быстро покончить с восстанием в Астрахани (1705 г), долго, но успешно боролся (с 1705 по 1709 г.) с восстанием волжских башкир и, наконец, в 1706 г. сумел жестоко подавить восстание казаков всего Дона (война Кондратия Булавина), навсегда покончив с относительной вольностью донских казаков и полностью подчинив их диктату государственной власти. Особенно война на Дону отвлекала большие военные силы Царя. Но к началу 1709 г. они оказались свободными, так что вся войсковая мощь могла теперь собраться против шведов. 27 июня 1709 г. произошла знаменитая Полтавская битва. У шведов было в ней 30 тысяч войска и действовали только 4 пушки (!). У Петра было 42 тысячи и работала вся артиллерия. В этой битве особенно обнаружилось нечто примечательное в военных делах тех времён. Между лагерем русских войск под Полтавой и сосредоточением шведов лежало сравнительно очень небольшое пространство пересечённой холмистой, поросшей кустарником и лесочками, местности. Ни той, ни другой стороне ничего не стоило в рассыпном строю через эти холмы и кустарники выйти в тыл неприятеля быстрым броском, нежданно напасть и наверняка победить. Но нет, Пётр обращает войска, редуты и пушки совсем в другую сторону, в сторону открытого поля. Карл XII, в свою очередь, делая очень значительный крюк, выводит армию на это самое поле, чтобы, развернув её в стройных шеренгах и порядках атаковать русских в лоб, по неким «правилам» военного «искусства», под развёрнутыми знамёнами, с барабанным боем...

Так войны ХVІІІ-го столетия в значительной мере становятся некоей «игрой в солдатики», так что и самые эти солдатики наряжаются в причудливые красочные мундиры, как бы для маскарада, или парада, но никак не для удобства ведения боя! Даже здесь, в военных делах, происходит какой-то театр со своими эффектными зрелищами – спектаклями. Так начинают и говорить: «театр военных действии»... Для шведов игра под Полтавой окончилась страшным поражением, а для русских – победой! Карлу XII (вместе с Мазепой) удалось бежать в Турецкие владения. Но могущество Швеции на суше было подорвано навсегда. Окрылённый этой «викторией», как теперь иногда стали называться победы, Пётр I в 1711 г., принял вызов Турецкой Империи, которую Карлу XII удалось склонить к войне против России. Пётр I быстро двинулся к Дунаю и вышел на Прут, повторяя такую же точно ошибку, какую пред тем допустил Карл XII, войдя в Малороссию. Пётр понадеялся на обещания Господарей Молдавии и Валахии помочь ему провиантом и всем необходимым, поверив их заверениям, что тут же русских поддержат общим восстанием против турок православные народы Балкан. Восстания не случилось, помощи от Господарей Пётр не получил и остался с 40 тысячами в окружении 200 тысячного турецкого войска. Вот как быстро сам Пётр, по пословице, «погорел, как швед под Полтавой»! Неминуемы были бы для Петра I плен и позор, если бы турки нежданно не согласились на просьбу испуганного Царя о мирных переговорах. Мир был заключён; по нему Россия снова лишилась Азова и прилегающих к нему земель. Гораздо слабее, чем Турция в Черноморском бассейне, была тогда Швеция в своих восточнобалтийских владениях, чем вполне и воспользовался Пётр I. После ряда успешных сражений на суше и на море, были взяты Финляндия, Карелия, Лифляндия с Ригой, Эстляндия с Ревелем и Нарвой, Ингрия. Карл XII в 1718 г. скончался в разгар переговоров с Россией о мире. Новая Шведская королева Ульрика Элеонора, ограниченная впрочем уже Сенатом, попыталась войну продолжать. Русские вторглись в Швецию, разорив её до Стокгольма, и вынудили вконец истощённого противника заключить 30 августа 1721 г. Ништатский мир, по которому почти всё завоёванное отходило к России, кроме Финляндии, возвращённой шведам. Длившаяся 21 год (!), Северная война была закончена. Россия получила то, что хотели иметь многие Русские Государи, – выход к Балтийскому морю. Уже созданный к тому времени Российский Сенат решил отметить победу исключительным, особенным торжеством. Пётр I приурочил его к знаменательной дате – 22 октября (4 ноября) 1721 г., когда празднуется Казанская икона Богородицы по случаю освобождения Москвы от поляков в 1612 г. ... В этот день Пётр I принял новый титул Императора, а Сенат наградил его званиями «Великий» и «Отец Отечества». Российское Царство объявлялось «Российской Империей».

К 1721 году Пётр I успел осуществить очень много реформ и различных нововведений в Великороссийскую жизнь, так что льстецы из Сената, а особенно – из ближайшего к Петру окружения называли его «Великим» по совокупности за всё, сотворённое им. И всё же совсем не случайно, что и званье «Великий» и невиданный ранее на Руси титул «Император» Пётр I получает, или лучше сказать, принимает сам на себя именно за победу в войне. Он и его окружение, а потом и всё российское «общество» видят величие России уже отнюдь не в святости, а во внешнем мiрском могуществе. Этот духовный возврат к языческим представлениям о славе и величии государства соединяется с протестантскими взглядами на смысл жизни и деятельности людей в их земном бытии и подхватывает древнюю идею «Третьего Рима», но лишь в значении древнеримском, языческом – имперской силы, богатства, мiрского величия и внешнего процветания. Прямо отсюда, из этих идейно-духовных основ и происходят названия «император», «империя», и общий замысел новой столицы Санкт-Петербурга как нарочитой противоположности священной столице – Москве, и не только ей! Этот новый «град Петра» Пётр называл – «Парадиз». «Парадиз» в переводе с французского – Рай! Пётр знал, что Патриарх Никон называл свой Иверский монастырь «Раем мысленным», что образом Рая, Горнего Мира был его Новый Иерусалим. Пётр видел его. Поэтому название Петербурга «Раем» было отнюдь не случайным, но отражало представления Петра I о «райской жизни», умышленно противопоставленные Никоновским и вообще исконно русским представлениям. И что же за образ «Рая» получился по замыслам Петра? Образ земного могущества, земной славы и процветания, в соответствии с масонскими западными идеями. Петербург задумывается, а потом и осуществляется, воистину как некое подобие языческого имперского Рима! Даже главные, самые видные храмы Санкт-Петербурга, – это по внешнему виду уже не православные церкви, а языческие пантеоны, призванные показать образ земного величия государства при Петре; идея России как «Нового Иерусалима» исчезает совсем. Знаменательно и не случайно, что в том же самом 1721 году был издан долго готовившийся «Духовный регламент» и связанные с ним «высочайшие» указы, согласно которым в России официально упразднялось Патриаршество, заменяясь «духовной коллегией» (одной из двенадцати государственных) названной также Синодом («Святейшим» Синодом). Деяние это было главнейшим в той «религиозной реформе», которую Пётр I задумал по английскому образцу. Осуществить эту «реформу» в полной мере, как предлагали и учёные Оксфорда и английские «братья-каменщики» не удалось ни Петру, ни его преемникам.

В своей внутренней жизни Русская Церковь осталась свободной, то есть продолжала жить согласно древнейшим святым канонам и исконным русским обычаям, так как не было уничтожено главное – каноническое положение и права епископов в отношении их епархий, не изменялись ни вероучение, ни правила Православия. Хотя, конечно, лишение Патриаршего возглавления и гораздо более сильная, чем ранее, зависимость церковного руководства от государственной власти в делах судебных, хозяйственных, имущественных и некоторых иных имела самые плохие последствия не только для Церкви, – для всей Великороссийской жизни вообще. Услужливый, лживый до мозга костей, совершенно душою продажный прислужник Царя в церковных делах Псковский митрополит Феофан Прокопович, отличавшийся вместе с тем и большой внешней образованностью, составлял для Петра знаменитый «Духовный регламент». В нём Феофан главной причиной уничтожения Патриаршества называл угрозу того, что в случае разногласий между Царём и Патриархом невежественный народ может принять сторону последнего. Причина выглядит надуманной, потому что никогда разногласия между Царями и Патриархами, как мы помним, к народным смутам не приводили. Однако в действительности мысль Прокоповича вполне соответствовала жизни тогдашней России как раз потому, что Пётр I осуществлял во многих иных направлениях такую ломку исконной духовной жизни России, такое сознательное гонение на Святую Русь, с которыми никакой настоящий Русский Патриарх и в его лице Церковь Великороссии согласиться, конечно же, не могли. Здесь дело грозило и впрямь обернуться не просто разладами и разногласиями, а гражданской войной, войной православных против Царя – безобразника и отступника, какового, ещё по слову Иосифа Волоцкого, несмотря на его легитимность (законность) «помазанность» не подобает ни чтить, ни слушаться. Впрочем, этот завет великого сторонника самодержавной власти в России во времена Петра основательно был забыт. Страх Императора перед Православным народом был настолько велик, что духовный регламент предусматривал обязанность священников доносить властям, если кто-либо на Исповеди сознается в государственных преступлениях или намерениях. Упразднялось святое – тайна Исповеди!

Как-то никто до сих пор не заметил, что Пётр I не только упразднил Патриаршество, лишив Церковь её относительной внешней самостоятельности, он вместе с тем и одновременно упразднил Православное Самодержавное Царство в России! Император – это уже не Царь, и Империя – это не Царство. Дело здесь далеко но в титулах и названиях. Они только знаменуют собой главное в разрушении великой России. Решительно отказавшись от «симфонии» и совета с властью церковной, власть императорская перестаёт быть Православной, а значит и Самодержавной (хотя ещё и называется так), а становится абсолютной монархией, в духе западного абсолютизма, или даже древнего фараонства или восточных деспотий и тиранств. Отныне Православие императоров – это, в сущности дело их личной совести. Официально и внешне они декларируют обязательность исповедания Православной Веры, но духовно в своих текущих деяниях, устремлениях, политике они отныне вольны или следовать Божиим заповедям и учению Церкви, или не следовать им; и никто им теперь не указ! Принцип Самодержавия на Руси (и в России), как мы видели, непременно предполагал «симфонию» (согласие) и совет царства и Церкви во всех как мiрских, так и духовных важнейших делах, так как сама задача Великороссийского Самодержавия состояла в том, чтобы создавать, насколько возможно, в земном бытии условия всему обществу в целом двигаться к достижению Царства Небесного. При Петре I эта задача отбрасывается и упраздняется. Теперь главнейшей целью императорской власти становится внешнее величие, слава, процветание, земное благополучие государства. В соответствии с этим важнейшей добродетелью подданных Российской Империи оказывается не Православное благочестие, не презрение к «мiру сему», не молитвенность, не духовность, а способность приносить внешне видимую ощутимую пользу обществу и государству! Отсюда сразу же, при Петре, им самим резко меняется отношение власти к сердцу Православной Церкви – к монашеству и вообще к православному духовному подвигу. Пётр называет монахов «бездельниками» и «тунеядцами» и выражается так: «Говорят, – они молятся. Все молятся. Да что от того пользы?» Кажется, что так мог сказать исключительно атеист. Но нет, Пётр I атеистом не был. Он мыслил и говорил, как его «учителя» протестанты, а также – масоны. В 1689 г. он повелел сжечь на костре немца-еретика Квирина Кульмана (со сподвижником его Нордерманом). Кульман учил, что он духовидец, пророк, королевич и сын Сына Божия. Архиепископ Филарет (Гумилевский) полагает, что от Кульмана взяли начало русские секты хлыстов и происшедших от них скопцов. В 1716 г. после долгих проволочек Сенат по указу Петра осудил ересь Дмитрия Тверитинова, Фомы Иванова и иных. Учение их было смесью протестантских воззрений и знакомых идей жидовствуюших. Отказавшийся принести покаяние Фома Иванов был казнён. Соглашаясь признать (ради общественной пользы) важность защиты официальной Церкви, а так же определённых правил некоего «приличия» или «нравственности», или «морали» (в западном протестантском духе) Пётр совершенно не понимал духовных основ православного молитвенного подвига и делания. И не чувствовал силы молитвы, а потому и не ведал её воздействия на окружающий мiр. Это, конечно, безбожие. Но пока – не идейное, не мiровоззренческое, а психологическое и практическое. Ввергнув в него Великороссийское общество, Пётр не думал, что от такого безбожия – только шаг к безбожию, «философски оправданному», идейному, – к идейному атеизму. В связи со всем этим происходит в России перемена общественного идеала. Мы помним, что искони, до Петра, общепризнанным идеалом для всех, от крестьянина до Государя, был человек смирения, молитвы, чистой любви ко Христу и к людям, не привязанный к «мiру сему», но стремящийся к Горнему Иерусалиму (каковой идеал ярче всего проявился в монахах – подвижниках и юродивых ради Христа). Теперь, начиная с Петра, в русском обществе поощряется и насаждается всей силою государственной власти совершенно иной идеал, – человека гордости, практических дел и способностей, могущего «постоять за себя», добиться успехов в мiру, прославиться и славу добыть для Отечества, часто – любой ценой (а слава, как видим ценилась уже только внешняя, не духовная).

Дабы монашество не посмело и не смогло повлиять на народ и общественность в противоположном, то есть исконно российском духе, Пётр запрещает постригать в монашество дееспособных людей, но только – стариков, калек и различных убогих. Пётр также запрещает монахам иметь при себе в кельях письменные принадлежности и бумагу! Не очень ценил и совсем не понимал Пётр и иных благодатных церковных воздействий на жизнь. Так, после поражения под Нарвой, желая скорее создать хорошую артиллерию, Царь без церемоний приказывал снимать, сколько нужно будет, колокола с церквей и переливать их на пушки (так теперь понималась «польза Отечества»!). Всё это может казаться сущим гоненьем на Церковь и веру, но это не так. Как уже говорилось, Пётр атеистом не был. Он изредка мог читать в церкви на клиросе, мог довольно искренне молиться. Дня небесной «поддержки» новой своей столицы он самолично перевёз в неё мощи Благоверного Князя Александра Невского. Пётр чтил некоторые иконы, основывал церкви, благотворил ряду церквей и монастырей и настаивал на том, чтобы его почитали именно защитником и покровителем Православной Российской Церкви... Секрет такой двойственности поведения отчасти в том, что веру, Церковь, Православие и всё, что связано с жизнью духовной, с Богом, Пётр понимал и воспринимал по-протестантски и по-масонски! Отчасти же дело в таком же раздвоении личности, каким страдал «образец» Петра Иван IV Ужасный. В свою очередь это – от великой гордости, что в Царе сказывается стремлением подчинить себе всё и вся, не давая отчёт никому, утверждать себя в самодурствах и сознательных беззакониях. Большей частью в состоянии такого самоутверждения забот и сует о земном Пётр I пребывал. Но иногда он как бы спохватывался или пробуждался, обращаясь к чему-то в детстве усвоенному, – к молитве, к Церкви, к почитанию святынь, даже к клиросному чтению... Светлые эти моменты в жизни Петра были до крайности редки, но они всё же были!

Нет, не ведал Пётр, что творил! Сделав своё государство, Империю равнодушной к Святой Православной Вере и Церкви, он делал Великороссийский народ отчасти равнодушным к Империи, к государственной власти. Не сразу, конечно, но – постепенно, хотя именно в Русском народе всегда оставалось больше всего патриотов и тёплых молитвенников за Царя. Всё же для русских государство (даже монархия) самоцелью, святыней (истуканом и идолом) само по себе быть не может. Святым и духовно ценным может быть только государство действительно (а не декларативно) Православное! Чувствуя это и понимая, Пётр I стал воевать – не с религией, нет! А – с православным её исповеданием, состоявшим не только в вероучении и богослужении, но главное – в жизни, в быту, в привычках и свойствах мышления, в поведении, в понятиях добродетели, воздержания, скромности, совести и т. д..

Поэтому, сразу же по возвращении из-за границы в 1698 г. Пётр приступил к коренным переменам именно в этой области. Аристократии и дворянству предписано было непременно брить бороды и носить только западноевропейские платья. Бороды разрешались крестьянам и духовенству. Городские жители могли покупать право ношения бороды за деньги и тогда им давался особый «бородовой знак», избавлявший от наказания. Все дворянские дети обязаны были учиться не только чтению и письму, но и другим светским «свободным» и «точным» наукам. Необразованным из дворян не разрешалось вступать в брак и они не могли получить офицерского чина. Большая часть дворянских детей должны были служить в армии, начиная с простого солдата. Лишь одной трети из них разрешалось идти на государственную, светскую службу. Был создан «Табель о рангах», где было положено 14 степеней (рангов) как военных, так и гражданских, на которые могли восходить, по способностям, все поступавшие на военную или светскую службу, независимо от происхождения. То есть на службу в любое ведомство принимались не только дворяне, но все способные из простолюдинов, а также в большом количестве – иностранцы. Однако для родовитых семейств – князей и самых видных дворян Пётр I сделал одну очень существенную уступку, их дети могли поступать на службу в Преображенский и Семёновский полки; то есть в гвардию, привилегированную во многих отношениях. В этих полках, целиком по составу дворянских, при Петре сотни солдат (!) носили княжеские фамилии. Не удивительно, что иным из них доверялись подчас очень сложные, или «деликатные» поручения государственного значения. Так в знатных гвардейцах Пётр получал и преданных чиновников, исполнителей «высочайшей» воли. Это особое положение (и состав) Гвардии потом не раз возымеет большое значение для судеб всего государства. В окружении Петра I и на высших должностях государства были и представители старой Московской знати (к примеру, князья Долгорукие, Голицыны, Репнины, Шереметьевы и другие). Были и рядовые дворяне (Апраксины, Головкины, Нарышкины, Толстые). Были также и новые люди «без роду и племени» (А. Д. Меньшиков, генерал-прокурор Сената Ягужинский, дипломат Шафиров и другие). Были и иностранцы, которых, как правило, Пётр на самые высшие должности старался не допускать, хотя «жаловал» их во многом другом. Исключениями из правила стали, к примеру, Остерман, Брюс, Миних. Знать и дворянство обязаны были принимать участие в маскарадах, балах и иных «потехах». Учреждались знаменитые «ассамблеи» – также обязательные собрания дворян (по очереди в разных семействах), где они должны были танцевать европейские танцы, разговаривать на светские темы, осваивать правила европейского этикета и поведения «в обществе». В обстановке таких «ассамблей» непременным считалось наличие европейских картин или статуй, изображавших чаще всего обнажённые тела эллинских «богов» и «героев», или различные аллегорические фигуры. Так высшие, правящие сословия Великороссии нарочито, умышленно приобщались к неправославным и нерусским обычаям, нравам, образу мысли и жизни. Так и был начат известный раскол когда-то единого русского общества на дворянскую «образованную» (по-европейски!) интеллигенцию и народ, продолжавший жить в Православной Вере и исконных русских обычаях и нравах. С теченьем времён этот раскол углублялся, превращаясь в непроходимую пропасть, где одна сторона (интеллигенция) уже не могла понимать другую – свой народ, а он никак не мог понимать «образованную» интеллигенцию. По сути, по духу этим расколом Пётр I сделал то же самое, что делал Иван IV разделением России на Земщину и Опричнину. То, что не удалось тогда Ивану IV, теперь вполне удалось Петру I. Но эта «удача» таила в себе возможность крушения всей вообще государственности.

Совершенно точна строчка Марины Цветаевой о Петре I: «Родоначальник ты – Советов, ревнитель ассамблей!»... Из многих иных деяний Петра, направленных на разрушение устоев духовной жизни России, нужно отметить введение нового летосчисления на европейский манер (только от Рождества Христова) и празднование Нового Года не 1/14 сентября (начало индикта церковного новолетия), а 1-го января, как сугубо гражданского, не церковного, праздника, что началось с 1-го января 1700 г., а также – отмену церковно-славянского шрифта, порчу русского языка, и отмену церковных постов в армии. Пётр I сам разработал новую светскую азбуку (шрифт) для письма и печатания документов и книг нецерковного содержания (церковно-славянский язык и азбука сохранились только для книг и писаний церковных). В 1703 г. новой азбукой стала печататься первая российская газета в Москве («Ведомости о военных и иных делах»). Сам Петр I и его сподвижники выражаются ещё на естественном русском языке, сравнительно редко вводя в него западноевропейские слова. Но вскоре иностранные слова во множестве вставляются в русскую речь. Появляются вот такие «перлы» словесности: «Наталья Кирилловна была править некапабель. Лев Нарышкин делал всё без резона по бизарии своего гумора. Бояре остались без повоира и в консилии были только спекуляторами». С этих пор в России начинают действовать три языка: язык Церкви (церковно-славянский), язык образованных классов и обычный русский язык народа. В этом – тоже выражение величайшего духовного и культурного раскола, учинённого Петром в Великороссийском обществе. Язык – не просто средство общения, носитель информации. Он – отражение духовного состояния народа, чего-то самого-самого важного в нём! При этом язык не только отражает сие состояние, но и влияет на него. Здесь взаимосвязь и взаимовлияние духовной жизни народа и её отражения в языке. Значит, испортить, или изменить язык – это, в значительной мере, испортить и изменить духовную жизнь (и наоборот), Пётр I эту взаимозависимость знал, потому и портил язык сознательно. А ведь великорусский язык – плод естественного развития на протяжении сотен лет (!) – величайшее, если не самое великое, достояние жизни народа, его неоценимое богатство, основа его культуры! В этой связи не случайным и немаловажным было упразднение Церковно-славянского написания букв и замена его, продуманным, искусственным светским, церковно-славянская азбука «кириллица» являлась единственной нитью, связующей в те времена мiрскую светскую письменность с Церковью. Пётр I эту нить, эту связь оборвал, знаменуя и этим разрыв России, которую он созидал, с Россией, сложившейся до него... Здесь тоже какое-то богоборчество.

В ряду со всем этим стоит и отмена церковных постов в войсках. Никакой действительной необходимостью это не вызывалось. Определённые послабления постов для служилых воинов с благословения Церкви делались и ранее. Имея в виду особые телесные тяготы жизни и службы, в XVII в. Церковь разрешала вкушение рыбы воинам и крестьянам даже Великим постом. Совершенно же посты никогда не отменялись, что ничуть не мешало русскому воинству в ратных делах во всей предыдущей истории. Отмена Петром I постов в войсках – это подрыв благочестия воинов, как бы указанье на то, что в них отныне ценится не духовная, а только телесная сила! Правда потом, вопреки Петру I, благодаря благочестию самих русских солдат из народа, военному духовенству и таким полководцам как А. В. Суворов, в Русской армии сохраняется и возрождается приоритет силы духа, веры и благочестия над силой внешней, телесной. Однако деяние Петра по отмене постов демонстрирует обществу, всей России презрение государства к духовным, церковным устоям жизни народа.

В то же время, при Петре I, полагается начало тому крепостному праву, которое надолго становится позором и болезнью России. До Петра на Руси искони крестьяне не только государственные, но и помещичьи не были лишены прав, находились под защитой законов, то есть никогда не бывали холопами или рабами, собственностью господ! Известные нам уже меры ограничения и, наконец, запрещения своевольного ухода крестьян, или перехода их от одного господина к другому, были мерами прикрепления русских крестьян к земле (а не к господам!) с целью сохранить земледелие в центральных землях Великороссии, удержав в них самих земледельцев, работоспособных крестьян. Но у русских помещиков были всегда и холопы, люди, попавшие в полную зависимость от господ, заложившие себя за долги, или беглые, или иные, скрывавшиеся от преследований. Постепенно (не сразу) помещики стали и этих холопов наделять своей (не общинной!) землёй, заставляя трудиться на ней ради увеличения господских доходов, каковые тогда в основном состояли в продуктах земледелия. Пётр I, введя новый порядок налогообложения – подушную подать (с человека), а не с участка земли («с сохи») и не со «двора» из нескольких семей, как до него было, обложил этой подушной податью и холопов, уравняв тем самым их с крестьянами. С этих пор господа постепенно стали смотреть и на лично свободных крестьян, как на холопов, то есть как на свою собственность. Вскоре, при Екатерине II это было уже узаконено, так что Императрица называла крестьян «рабами», чего никогда на Руси не бывало!

Император преобразовал совершенно армию, можно сказать, – создал новую, по западным образцам, с рекрутским набором (по одному рекруту с 20-ти дворов) и безсрочной службой, отлично её вооружив. Создал он и совсем на Руси не бывавший первоклассный военный флот. Также по западным образцам Петр расформировал управление государством и власть на местах. Вместо приказов учреждались 12 «коллегий», ведавших разными областями политической и хозяйственной жизни страны. Они подчинялись Сенату, утверждавшему их решения и законы, как будто правительству, но, оказывается, только «правительствующему». И верховным правителем и «правительством» Пётр I видел только себя и лично вникал в дела и Сената и всех коллегий. В каждой коллегии, в том числе и в церковной (в Синоде) была должность обер-прокурора («государева ока»), следившего за течением дел. Но, кроме того, во всех ведомствах учреждалась «фискальная служба». Фискалы должны были тайно следить за чиновниками всех уровней и вовремя доносить на них высшей власти.

Особыми указами Царя в Россию приглашались иностранцы – специалисты самых разных наук, ремёсел, искусств. Исключение составляли только евреи, о которых Пётр говорил: «Я хочу видеть у себя лучше народов магометанской, или языческой веры, нежели жидов. Они плуты и обманщики. Я искореняю зло, а не распложаю, не будет для них в России ни жилища, ни торговли, сколько о том ни стараются, и как ближних ко мне ни подкупают».

Пётр всячески поощрял торговлю, предпринимательство и промышленность, нередко устраивая заводы и мануфактуры за государственный счёт, а затем отдавая их во владение частным хозяевам. Император держался политики протекционизма и меркантилизма, когда поощряется более вывоз товаров, чем ввоз, дабы обогатить государство звонкой монетой. Исходя из понятия о пользе Отечества, Пётр I всячески поощрял развитие прикладных наук и различных ремёсел. Но понимал и значение фундаментальных наук (разумеется, прежде всего – «естественных»). Пётр разработал и подготовил проект Академии наук по западным образцам, с привлечением европейских учёных, которые уже обучали представителей молодёжи «свободным» наукам. Свободным, спрашивается, – от чего? От веры и Церкви. Вот так-то! Сие как раз то, что советовал ещё Лжедимитрию I-му Римский папа...

Сбывались мечтания Запада! Россия, а точнее образованная часть ее без боя как бы сдавалась ему, делаясь с ним заодно по устройству, культуре, по основным устремлениям, образу мысли, по духу... И приводил её к такому братанию с тем, что всегда было чуждо Руси и просто даже погибельно, её собственный Царь (!). Впрочем, – не Царь, а теперь уже «Император»... Известны слова о том, что Пётр «прорубил окно в Европу». Да нет же! Он «прорубил окно» в Россию для Европы, а лучше сказать отворил врата крепости души Великороссии для вторжения в неё враждебных духовных сил «темного Запада». Многие деяния этого реформатора, например, строительство флота, строительство Санкт-Петербурга, первых мануфактур, сопровождались неоправданными жестокостями и безжалостным обращением со своим же народом. Об этом историки, славящие Петра, или не говорят, или говорят лишь вскользь и притом с оправданием, дабы не лишить своего кумира ореола «Отца Отечества» и званья «Великого». Для Отечества Пётр I «отцом» был таким же, как для родного своего сына Царевича Алексея, которого он приказал умертвить, в сущности только за то, что Алексей не согласен был с пагубным для Отечества реформаторством своего отца (о чём мы ещё скажем). Значит, любил Пётр I совсем не Россию и заботился не о славе её. Он любил свою собственную идею о преобразовании России и славу успехов именно этой идеи, а не Родины, не народа такого, каким он тогда был, особенно в лучшем и высшем своём состоянии – в состоянии Святой Руси.

Одержимость Петра идеями, пагубными для Великороссийской души и жизни, нельзя объяснить только его увлечённостью всем европейским. Здесь сказалась его посвящённость в учения зла, которую он добровольно принял на Западе. Так ненавидеть самое ценное и главное в Великороссии – православные духовные основания её многовековой жизни, мог только такой человек, который стал по духу не русским. Поэтому, если мы заметили ранее, что при Петре монархия перестала быть Православной и Самодержавной, то теперь нужно сказать, что во многом она перестала быть Русской или Великороссийской. Потом мы увидим, как революционер-большевик и кровавый тиран Сталин чтил Петра I и Ивана IV. Только эти два Самодержца в советское время почитались у коммунистов – борцов против самодержавия... Теперь нам понятно, за что почитались – за антихристову и антирусскую сущность своих деяний и преобразований!

Исследователи и ругающие и хвалящие Петра I, тем не менее, единодушны в одном: те преобразования в армии, флоте, государственном управлении, промышленности и т.п., которые были полезны России, можно было вполне провести (даже с использованием западных образцов) без нарушения, тем паче – без ломки коренных духовных, культурных устоев жизни Великороссии, как сложились они до Петра. Поэтому, когда говорят, что деянья Петра можно разделить на «вредные» и «полезные», то следует возразить: полезность им сделанного потонула во вредном. Ведь в голову никому не придет хвалить добрый напиток, если в нём растворён смертоносный яд.

Вспомним, однако теперь, что в общей направленности своих антирусских деяний Пётр был не первым и не одиноким. Он лишь ярче всего отражал в себе разделение души всей Великороссии, о чём мы уже говорили. Император Пётр I обезпечил решительную победу той части народа и «общества», которая всё более откровенно стремилась к Западу, прочь от Востока, если под ним понимать «Восток свыше», «Солнце правды», «Свет разума», то есть Христа. Это было самой большой «викторией» Петра I за которую только он и может быть с печальным сарказмом назван «Великим». Всё же остальное гораздо менее славно и значительно, чем деяния многих предшествовавших Государей, таких как, к примеру, Иван III (вот уж кто достоин был бы именоваться Великим) и некоторых последующих.

 

Глава 15. Сопротивление

Всё вышеописанное вызвало очень сильное сопротивление во всей Великороссии, во всех слоях и классах населения, от низших до высших. Но это сопротивление имело два совсем разных русла, течения, или направления. Одно исходило от неправедных и уродливых явлений и состояний в народе и обществе (от всего преступного, своевольного, ленностного, склонного к заблуждениям, духовно низкого). Другое было сопротивлением, напротив, всего духовно высокого, праведного, укоренённого в Святой Руси. То и другое в народе и обществе часто проявлялось, действовало одновременно, чем ловко пользовались и тогда и поздней, чтобы второе очернить и представить под видом первого. Нам предстоит разобраться и отделить одно от другого.

Расколы, раздоры, резкие перемены в жизни и управлении, затяжная война и связанный с нею налоговый гнет, усугубляемый злоупотреблениями чиновников привели к небывалому росту преступности, разбоев, бегству крестьян. При этом разбойниками (главарями шаек) становились иной раз дворяне – помещики. Всё это подавлялось силой, хотя и не так уж успешно. Самая большая беда состояла во взяточничестве и казнокрадстве, принявших невиданные размеры! Брали взятки и крали казённые средства все чиновники, судьи, полиция. На этом постоянно попадались бурмистры, губернаторы и вице-губернаторы, прокуроры и обер-прокуроры, государевы «прибыльщики» и призванные за ними следить, фискалы и обер-фискалы, сенаторы. Зло оказалось повальным. В нём были повинны даже «птенцы гнезда Петрова». Сущим ударом для Петра явилось открытие казнокрадства в особо крупных размерах его любимца и ближайшего сподвижника Александра Даниловича Меньшикова. Был «розыск» по этому делу. С «Данилыча» взысканы были в казну огромные деньги. Суду его Пётр не предал, но сильно к нему охладел, лишив высоких должностей. В борьбе с этим злом не помогали ни грозные царские указы, ни расправы, вплоть до смертных казней. Казнокрадство и взяточничество не уменьшались, но ещё больше распространялись, нанося огромный вред государству. Знаменитый писатель и деятель того времени из крестьян Иван Тихонович Посошков в сочинении «О скудости и богатстве» писал: «Не только у иноземцев-христиан, но и у бусурманов суд чинят праведный, а у нас... судная расправа никуда не годится: какие указы ни состоятся, всё ни во что обращаются... Неправда вкоренилась и застарела в правителях, от мала до велика, все стали поползновенны – одни для взяток, другие боясь сильных лиц. Оттого всякие дела государевы не споры, сыски не правы, указы не действительны».

В 1718 г. фельдмаршал князь Борис Петрович Шереметьев говорил: «Москва так стоит, как вертеп разбойников, всё пусто, только воров множится, и безпрестанно казнят». Отчасти это было связано с тем, что столица уже переместилась в Петербург. В деревнях дворяне начали обирать крестьян «как овцу, догола». Тот же Посошков в связи с этим выражает очень важный взгляд на крестьянство: «Крестьянам помещики не вековые владельцы, оттого они не очень их и берегут. Прямой их (крестьян) владетель Всероссийский Самодержец, а они (помещики) владеют временно». Таким «владетелем» крестьян осознавал себя и Пётр, почему строго карал господ за жестокое обращение с ними. Так, один дворянин получил 10 лет каторги за то, что сильно избил крестьянина, умершего после побоев. Но, как уже говорилось, карательные меры не давали нужных последствий, и безсовестное обирание крестьян помещиками продолжалось, отчего массовым стало бегство крестьян на Дон и другие российские украины. Весь этот ряд беззаконий и их чрезвычайное умножение, помимо прочих сопутствующих причин, объяснялось одной самой главной. Она заключалась в образе мыслей и дел самого Петра I. Поставив предприимчивость выше святости, «пользу» и выгоду выше Божиих заповедей, всё мірское выше духовного, он, конечно, тем самым дал почти всем очень заразительный пример. Сам-то Пётр имел в виду «пользу Отечества», но его окружение отвечало на это так, что ему-де хорошо, он не имеет заботы о собственном доме, семье и хозяйстве, и не думает о подчинённых, что у них хозяйство приходит в расстройство и упадок, так как они вынуждены подолгу отсутствовать. Такие разговоры велись между чиновниками и высшими офицерами, сопровождавшими Петра в длительных походах, или поездках за границу. И будучи там, они всячески старались, кто как мог, по крайней мере урвать себе что-то из казённых средств, или путём обирания населения (например, в Польше). Иными словами, с точки зрения правящих классов тех времён, если Царь ради внешней пользы и выгоды, оставляет или отодвигает на второе место требования совести и закона Божия, то и им надлежит поступать так же в отношении пользы и выгоды своих имений и домов. Многие дворяне старались укрыть своих сыновей от воинской или служебной повинности и от учёбы, в которой, как для всех обязательной, просто не видели смысла.

Но реформы Петра были направлены не только и даже не столько на нужды армии, флота, усовершенствование государственного управления и развитие полезного образования. Как уже говорилось, Царь реформировал коренные духовные и нравственные устои Великороссии. А вот это встречало уже совсем иное по духу и смыслу сопротивление. С конца XVII в. в народе уже вовсю пошли разговоры о том, что с Царём случилось что-то странное, страшное, невозможное, чему нужно было искать объяснение. Не только старообрядцы, но и члены Российской Церкви (вплоть до некоторых епископов) прямо говорили, что деянья Петра антихристовы. «Нами правит не Царь, а антихрист», который «губит Россию»,– говорили одни. «У нас Государя нет; это не Государь, что ныне владеет, да и Царевич (Алексей) говорит, что мне (Пётр I) не батюшка и не Царь»,– утверждали другие. Некий Григорий Талицкий составил «тетрадки», в которых убедительно доказывалось, что правление Петра есть антихристово. Талицкого казнили. Из-за согласия с ним пострадал (был лишён сана и сослан) епископ Тамбовский Игнатий. Но стали являться и не скрытные, а открытые обличители. Так однажды из Нижнего Новгорода в Москву пришёл посадский человек Андрей Иванов «извещать Государя, что он, Государь, разрушает веру христианскую: велит бороды брить, платье носить немецкое, табак тянуть»... Всё это объясняли по-разному. Одни очень точно указывали, что немцы «обошли» (то есть охмурили, спутали, прельстили) Царя через «немку Монсову». Имелась в виду любовница Петра Анна Монс, жившая в немецкой слободе на Москве. Другим казалось сие невозможным и они сочиняли легенды и сказки. Во одной из них покойная царица Наталья Кирилловна родила не сына, а дочь. Но дочь у неё немцы украли, а подложили тут же своего мальчика (вариант – сына Лефорта). По другой сказке Пётр попал в плен к Шведской королеве, которая его посадила в бочку и сбросила оную в море, а русским под видом Петра возвратила «немца». У сказки явилась и версия: вместо Петра в бочку сел верный его боярин, а Царь спасся и где-то скрывается, бродя по міру, а от шведов действительно прислан его двойник – немец. И ещё вариант: в Стекольне (Стокгольме) Царя посадили не в бочку, а в «столп», то есть в некую башню и держат под стражей. «Царя подменили немцы» (шведы), «Царь – не настоящий»,– вот слух особенно широко пошедший в народе. И надо признать, что духовно, по смыслу слух этот был совершенно точен: Петра действительно «подменили» и действительно иностранцы, только не в прямом, а в переносном смысле! Стало известно, что какой-то монах записывал подобные были-небылицы. Тогда и последовал указ Царя, запрещавший монахам иметь в кельях своих письменные принадлежности... и разрешавший писать только в трапезной под присмотром игумена. Неужели во всем прочем достаточно сведущий Пётр не знал, что подобные случаи единичны, что монашество в целом отнюдь не занимается распространением «басен» о Царе? Конечно, знал! Но он знал также и то, что монашество русское является источником подлинно-духовного, православного влияния на окружающий мір. Пресечь такое влияние и было целью указа. Подобная же история была и у другого указа Петра. В ряде городов, в том числе и в Москве, были отмечены несколько случаев появления крамольных листков (писем), невесть кем прибитых на видных местах, против немецких одежд, бритья бород и т.п. Появились и «подмётные» (то есть подброшенные) властям письма такого же содержания. Пётр I издаёт указ о том, что впредь, если кто будет что-нибудь (всё равно что!) «писать запершись», тот подвергнется суровой каре, равно, как и тот, кто знал о пишущем и не донёс! Этот указ кажется совсем сногсшибательным. Неужто «просвещенный», образованный Пётр не знал, что «запершись» пишут, как правило, в подавляющем большинстве случаев вовсе не крамольные или подмётные письма, а письма с деловыми, личными, любовными секретами, а также все вообще творческие (к примеру, художественные) произведения, не терпящие постороннего глаза прежде совершенного окончания? Конечно же, знал! Поэтому настоящая цель указа – поставить под надзор властей, государства всё, что пишется образованными и грамотными людьми! Указ этот, разумеется, не исполнялся, кроме разве нескольких случаев. Но если представить, что он был бы в полной мере исполняем и при Петре и при его преемниках, то в России никогда не могло бы сложиться то, что именуется ныне интеллигенцией и особенно, – творческой. Кто-то может сказать: «Вот и хорошо бы!». Но мы скажем другое: пусть помнят об этом те нынешние интеллигенты, которые склонны всячески превозносить деяния Петра.

Русская Земля наполнялась тревожными слухами. Если столичное московское общество хорошо знало Петра и происхождение его склонностей и реформ, то на далёких украинах государства народ этого ничего не знал, и потому, не зная что думать в связи с указами о перемене платья, бритье бород, торговле табаком, начинал верить сказкам и начинал бунтовать. Так случился уже упомянутый нами сильнейший бунт в Астрахани, распространившийся и по Волге. Это был единственный бунт, имевший своей главнейшей причиной «стоянье за веру». Его зачинщиками явились люди из разных городов России, не только из Астрахани, почему это восстание нельзя рассматривать только как местное. Вождями здесь были Яков Носов (из Ярославля), Артемий Анцыферов (из Москвы), Осип Твердышев (из Симбирска), Гаврила Ганчиков (из Астрахани), несколько нижегородцев. Как и везде по Руси, в Астрахани были возмущены приказами брить бороды, носить немецкое платье, принимать статуи, изображавшие разные аллегории в виде языческих божеств, а также новыми налогами и поборами (в частности – за бороды и за русские платья). В июле 1705 г. прошел слух, что русских девиц всех будут выдавать замуж за немцев, которых пришлют из Казани. Тогда и поднялось восстание. Был убит воевода Тимофей Ржевский и несколько царских чиновников. Восставшие стали посылать грамоты в окрестные города, к казакам. В грамотах говорилось: «Стали мы в Астрахани за веру христианскую (из-за) брадобрития, немецкого платья, табаку и что к церквам наших жен и детей в русском платье не пущали, а тех, которые в церковь Божию ходили, и у тех платье обрезывали... и всякое ругательство нам и женам нашим и детям чинили (что в самом деле было!)... и болванам кумирским богам они, воеводы и начальные люди, поклонялись и нас поклоняться заставливали... И мы о том многое время терпели и, посоветовав между собой, мы, чтоб нам веры христианской не отбыть... и напрасно смертию душою с женами и детьми вечно не умереть и за то, что стала нам быть тягость великая... против их (начальных) противились...»

В грамотах также указывалось на беззаконные поборы и на то, что в иных городах насильно ставятся на жительство в русские семьи немцы и чинят русским разные «утеснения и ругательства». Грамоты возбудили Терек. Там тоже вспыхнул бунт, перебили начальствующих. Но военной помощи астраханцам не прислали по той лишь причине, что терское казачество, находясь в окружении воинственных горских народов, не могло оставить жён и детей без защиты. Астраханцы меж тем овладели Красным и Чёрным Яром (с помощью тамошних жителей) и подошли к Царицыну. Без помощи Дона взять этот город было трудно. На Дон отправили гонцов с наказами, из коих видны цели восставших. Донским казаках предлагалось, «взяв боем Царицын, идти до Москвы, и по дороге брать города, а противников побивать до смерти, потому что Государь в Стекольном (Стокгольме) закладен в столпе, и на Москве управляют бояре, Бутурлин да Головин, и, пришед к Москве, проведать о том подлинно».

Вот ведь как простые русские люди не хотели, не могли поверить, что русскую жизнь разрушает и портит сам законный Царь!..

На Дону, кроме «старшины» (и то не всей!) вполне сочувствовали астраханцам. Пётр I, находившийся тогда в заграничном походе против шведов, был крайне напуган возможностью одновременного выступления астраханцев и донцов. Однако донские казаки были застигнуты как бы врасплох, оказались в тот момент не готовы, не собраны, не имели нужных вождей и не смогли поддержать астраханцев. Отправленный против последних фельдмаршал Б.П. Шереметьев с большим войском в 1706 г. подавил бунт, взяв Астрахань. В бою Шереметьев потерял 20 человек убитыми. В Астрахани казнил и замучил 365 человек, причастных к восстанию. При «розыске» выяснились многие разговоры бунтовщиков. Так, московский стрелец Иван Луковников о Петре говорил: «Какой он Государь благочестивый! Он неочесливый (нечестивый), полатынил всю нашу христианскую веру!» Другие говорили почти то же самое: «Не сила Божия ему (Царю) помогает, ересями он силён, веру христианскую обругал и облатынил, обменный (подменённый) он Царь. Все те ереси от еретика от Александра Меньшикова».

Но в следующем 1707 г. на восстание поднялся всё же и Дон! Явился главный его предводитель атаман Кондратий Афанасьевич Булавин. Главнейшей причиной восстания здесь был царский указ сыскать на Дону и вернуть на места в Россию всех беглых крестьян. Недовольны были казаки и другими утеснениями со стороны государства. Вообще Дон старался служить Государям Московским всегда верой и правдой, но сохраняя при этом относительную самостоятельность (вольность), с некоторыми своими особыми правилами и законами. Одним из таких было правило: «С Дона выдачи нет». Царское требование выдачи уничтожало и эту относительную донскую «вольницу». Поэтому как только полковник князь Юрий Владимирович Долгорукий с отрядом явился на Дон для сыскания беглых, против него и пошли булавинцы. С ними в бою Долгорукий потерпел поражение и был убит. «Старшина» стремилась сохранить верность Москве, но рядовое казачество всколыхнулось. Пожар восстания разгорался. Булавин пошёл за Днепр поднимать Запорожскую Сечь, рассылая при этом воззвания прямо-таки художественно поэтического стиля: «Атаманы – молодцы, дорожные охотники, вольные всяких чинов люди, воры и разбойники! Кто похочет с военным походным атаманом Кондратием Афанасьевичем Булавиным... погулять, по чисту полю красно походить, сладко попить да поесть, на добрых конях поездить, то приезжайте в черны вершины самарские!» В целом Сечь не пошла, но многие добровольцы из нее к Булавину присоединились. Он вернулся с ними на Дон и здесь стал рассылать призывы уже иного содержания, – «стоять за Дом Пресвятой Богородицы и за истинную веру христианскую и за благочестивого Царя» против князей, бояр, прибыльщиков и немцев, так как они «вводят всех в еллинскую веру и от истинной веры христианской отвратили»... Таким образом, хотя восстание Дона имело иные причины, чем были у Астрахани, но использовало (и довольно успешно!) и этот чисто духовный мотив стоянья за веру. Ряд тактических ошибок Булавина, а также то, что ему не удалось поднять с собой калмыков, запорожцев и Терек, привели к поражению восстания в 1708 г., правда, тоже только с применением значительных армейских сил, и с невероятной жестокостью по отношению к мирным жителям. Особенно эта жестокость относилась к жителям городков с преимущественно беглым населением, приставшим к булавинцам. Пётр I писал посланному на подавление князю Василию Владимировичу Долгорукому, брату убитого Юрия: «Оные (городки) жечь без остатку, а людей рубить, а заводчиков на колёса и колья, дабы тем удобней отбить охоту к приставанью к воровству людей, ибо сия сарынь (бунт), кроме жесточи, не может унята быть», ... «Необходимо расстрелять, как можно больше», «нужно так проучить эту публику (духовенство и верующих), чтобы на десятилетия вперед у них пропала всякая охота к сопротивлению». Чьи это слова? Это слова В.И. Ленина в его секретном письме членам Политбюро в 1921 г. Как похожи они на слова Петра I. У них общий источник вдохновения – міровое масонство.

Итак, стояние за веру христианскую, за Дом Пресвятой Богородицы (это вся Русь!) присутствовало даже в открытых бунтах, и восстаниях, потрясавших государство Петра. Средоточием этой веры, за которую нужно было теперь «стоять» против собственного Царя, конечно, являлась Православная Российская Церковь. Уже одним своим бытием она становилась ядром и источником сопротивления духу и смыслу антирусских преобразований Петра. Кое-что о церковной реформе Петра мы уже говорили. Теперь вынуждены о неких вещах рассказать подробнее. Пётр I любил упрекать русское духовенство и народ в невежестве и суевериях. Что ж, таковые явления в его время были и стали весьма заметными. Мы видели, что и в иные периоды жизни Великороссии невежество всякого рода и суеверия, а с ними в связи и падение нравов, начинали процветать. Но Церковь сама обращала на это внимание и при содействии Государей выправляла положение дел. Можно вспомнить, как Патриарх Никон за шесть лет своего правления сумел так «подтянуть» духовно-нравственный уровень и народа и служителей Церкви, что наблюдавший их Павел Алеппский не раз называет всех русских «святыми»! Но после разлада между Никоном и Алексеем Михайловичем, то есть в итоге раскола церковной и государственной власти, превращенного Петром Алексеевичем в глубокую пропасть, неизбежно вновь началось понижение духовного уровня и в народе и в духовенстве. Пётр видал выход из положения во внешнем образовании, в изучении разных «свободных» наук, не понимая совсем значения укрепления православных духовных устоев жизни в народе и обществе. Он, как его западные учителя, видел полезность Церкви только в воспитании в гражданах морали и нравственности, а также верноподданических убеждений. Ибо теперь, оно, государство, становилось самодовлеющей и высшей ценностью и всё, в том число вера и Церковь, оценивалось лишь о точки зрения полезности для государства, Отечества (между этими понятиями ставился знак равенства). Но в глазах Православной Руси и Руси Святой всё было прямо наоборот: государство, Отечество ценны постольку, поскольку содействуют вере и Церкви! Пётр это убеждение знал и прежде всего его почитал «суеверием и невежеством»! Поэтому сразу же после кончины Святейшего Адриана (1700 г.) он возродил Монастырский приказ. В ведение приказа теперь поступали все доходы от всех земель церквей и монастырей, а церковнослужителям и монахам выдавалось определенное жалование (содержание). Кроме того, Пётр повелел брать различные пошлины с треб, исполняемых на приходах (Крещение, Венчание, погребение), так что епископии почти совершенно лишались всяких денежных средств. К примеру, Святой митрополит Ростовский Димитрий вполне разделял взгляд Царя на необходимость учения для будущего духовенства. У себя в Ростовской епархии он с прискорбием обнаружил, что жёны и дети священников не только безграмотны в церковных вещах, но и никогда не исповедуются и не причащаются! В деревнях многие полагают, что к Исповеди нужно ходить только в старости, а в молодости не нужно. В обществе сплошь и рядом также заметно было уклонение от Исповеди и Причащения. Святитель Димитрий решил устроить и устроил отличную семинарию, где сам и преподавал, но вскоре вынужден был закрыть её из-за отсутствия денежных средств (и это в землях Ростова Великого!). Так, говоря о крайней нужде образования и учения в церковной среде, Пётр делал всё, чтобы таковое не могло быть налажено! К слову сказать, уклонение от Исповеди стало тогда замечаться и в служилых сословиях. Государство (Сенат) не придумали ничего лучшего, как законом установить принудительный порядок Исповеди для всех граждан православного вероисповедания, что потом обернулось плохими последствиями и для Церкви, и для императорской власти. Монастырскому приказу, то есть государственным чиновникам (мірским людям) передано было Петром ведение не только уголовных, но и гражданских, семейных, имущественных дел церковных (монастырских), крестьян и иных лиц, находившихся на служении Церкви, а затем даже и дел, связанных с преступлениями против веры. Таким образом у Церкви отнималась большая часть того, что всегда было обществом непосредственно церковным. Так Русская Церковь искусственно загонялась в очень ограниченный круг только богослужебных дел, отстранялась от всех дел государственных и общественных, даже – и частных! Священникам и дьяконам было тогда запрещено посещать дома прихожан, даже с целью молебнов, или просто ходить в гости (!); можно было приходить лишь для напутствия Святыми Дарами больных и умирающих... Вместе с тем именно Петр возбудил вопрос об устройстве первой Духовной Академии в России, был разработан ее проект. Согласно ему в Российской Духовной Академии должны были преподаваться такие предметы: грамматика (с латынью), история с географией (по переводам с латыни), арифметика и геометрия, логика с диалектикой, пиитика с риторикой, физика с краткой метафизикой, политика, и, наконец, богословие (в самой последней очереди!). Примерно такой же курс предлагался для всех архиерейских училищ. Они, как и Академия, возникли уже после Петра и курс наук был значительно изменён, изменялся потом многократно. Но нам важно отметить, каким видел духовное образование Пётр I.

Он в своей жизни был лично знаком с несколькими истинно праведными людьми, из которых двое – святые. Это святители Митрофан Воронежский и Димитрий Ростовский. Митрофан был великороссом, славился особенной высотой духовно-молитвенной жизни Он знал Петра еще мальчиком, отечески его любил и, когда встретился с ним в Воронеже, где Петр создавал первый флот для осады Азова, всячески содействовал молодому Царю в этом деле. Св. Митрофан жертвовал Петру на нужды флота и армии не только большие церковные средства (тогда они ещё были в распоряжении Церкви), но и свои «келейные» личные средства с припиской «на ратных». Пётр I очень ценил за это старца-епископа. Но однажды между ними произошло очень знаменательное столкновение. Свой дом в Воронеже Петр украсил в западном стиле изображениями языческих богов (статуями – произведениями искусства). Святитель Митрофан заявил при людях, что дело сие противно христианству, и что он ни за что в такой дом к Царю не поедет. Пётр пришел в ярость и сказал, что прикажет казнить дерзкого. Святитель назначил службу со всенощным бдением и повелел звонить в большой колокол. Услышав благовест, Пётр послал спросить архиерея, по какому случаю такой звон. Митрофан ответил: «Мне, как преступнику, Царём назначена смерть. Готовясь к смерти, хочу совершить соборную службу о прощении грехов моих...». Пётр был поражен, он впервые столкнулся с готовностью старца-епископа умереть за православное исповедание веры. Успокоясь, он оценил поступок Святителя, приказал убрать статуи из своего дома и так помирился с Владыкой. 23 ноября 1703 г. Святитель Митрофан скончался. Пётр приехал на погребение. Сам вместе со свитой нёс гроб Митрофана к могиле, а после сказал: «Не осталось теперь у меня такого святого старца!»

Святитель Димитрий был из малороссов, окончил Киевскую Могилянскую Академию, очень любил духовные знания, много в них преуспел, славясь ученостью, и ещё в Малороссии начал великий труд – составление Четьих Миней (то есть житий святых) на каждый день года, по месяцам (12 томов). За основу он взял Великие Четьи Минеи Московского Митрополита Макария, дополняя их из различных других источников, в излагая доступным хорошим языком. Прежде всего за учёность Димитрий был Петром принят в Россию и здесь рукоположен в епископа сперва для Тобольска, но вскоре место служения ему заменили митрополией Ростова Великого. Однако святитель Димитрий оказался не только учёным, но и подвижником, настоящим православным монахом! Он также во всех нужных Отечеству делах деятельно поддерживал Государя, но никак не хотел одобрять его бездуховных деяний. В проповедях св. Димитрий сильно и грозно обличал и распутство, и табак, и заморские нравы, в отмену постов для людей. Пётр эти обличения знал и терпел! Святитель Димитрий прославился многими сочинениями, из коих особой известностью пользуются: «Розыск о раскольнической брынской вере» (против старообрядчества) и собрание замечательных проповедей. В одной из них святой архипастырь высказал: «Окаянное наше время! Окаянное время, в которое так пренебрежено сеяние слова Божия. И не знаю, кого прежде надобно винить, сеятелей, или землю, священников, или сердца человеческие, или тех и других вместеСвятитель Димитрий, митрополит Ростовский почил в Бозе 28 октября 1709 г.

Оба эти замечательные архиерея были причислены к лику святых. Оба поддерживали Петра в добрых делах и не боялись обличать в делах злых... Он их не преследовал, терпел (но и только!) и не открывался им, так что ни Митрофан, ни Димитрий, умершие в начале реформ, не знали, что сделает Пётр со всей Русской Церковью. Можно представить, как они повели бы себя, доведись им дожить до 1721 года! Никто до сих пор не знает, когда Пётр задумал упразднить Патриаршество и постараться прибрать все дела Церкви к рукам. Известно лишь, что после кончины последнего Патриарха Адриана в 1700 г. Пётр назначил «местоблюстителем» патриаршего престола митрополита Рязанского Стефана (Яворского) из малороссов, а избрание Патриарха всё откладывал из-за внешних причин (войны). Владыка Стефан вёл себя по отношению к Петру чаще всего льстиво и подобострастно, но иногда «взрывался» в проповедях слишком прозрачными намёками на беззакония Царя, почти постоянно просился на покой, чтобы принять схиму, страшно тяготясь своим положением. Пётр его не отпускал. Стефан Яворский также был человеком учёным. Наиболее сильным трудом его стала книга «Камень веры», где утверждались православные истины и сильно обличались заблуждения протестантизма. Книга не была издана при Петре, сделавшись как бы сразу «крамольной». Таковой же считалась и после издания позже, при Анне Иоанновне. Но слабость натуры мешала Владыке Стефану откровенно и прямо объясниться с Царём. Сию боязливость Пётр видел и использовал в нужных для себя целях.

Большинство архиереев того времени были против нововведений Петра в жизнь общества и в церковные дела, но не все имели смелость об этом говорить. Нижегородский архиепископ Исайя говорил и, в частности, указывал, что слишком затяжной характер Северной войны – явное Божие наказание за неправды по отношению к Церкви.

Выросший всё-таки в условиях «старой» Руси, Пётр I, конечно, знал, что именно в Русской Церкви, вообще в выразителях воли Святой Руси он встретит наибольшее сопротивление, потому и старался постепенно лишать Церковь всех видимых сил и возможностей. Но вряд ли Пётр думал вначале, что роковой, страшный узел его противоречий с исконной Великороссией завяжется туго вокруг его собственного сына и наследника Царевича Алексея Петровича!..

 

Глава 16. Скорбная повесть о сыноубийстве. Конец первого императора

Вернувшись из первой поездки на Запад в 1698 г. Пётр I, вопреки всем канонам и мнению Патриарха Адриана заточил свою законную жену Евдокию Лопухину в монастырь в г. Суздале, в тот самый, где некогда содержалась и первая жена Василия III Соломония Сабурова. Но если Василий III женился вторично «царского ради чадородия» (Соломония была безплодной), то Пётр I не имел и такого оправдания своим действиям. Евдокия родила ему в 1690 г. сына – наследника Алексея. Пётр разводился с женою – Царицей ради прелюбодеяния с немкой Анной Монс. Такого на Руси на самой вершине власти никогда не бывало! Воспитанием сына Пётр I не занимался. Он отдал его на попечение тёток-Царевен, прежде всего своей сестре Наталье Алексеевне, близкой Петру по духу, отличавшейся светскими вкусами. К наследнику потом приставлялись воспитатели и учителя из иностранцев и русских, и Царь-отец начинал следить за успехами сына в науках. С 1703 или 1704 г. Пётр Анну Монс оставил и сошёлся с другой женщиной, которую он «отбил» у Меньшикова. То была знаменитая Катерина, дочь польского обывателя Самуила Скавронского, находившаяся в услужении у немецкого пастора Глюка и вместе с ним попавшая к русским в плен при взятии г. Мариенбурга. Сперва Пётр усвоил ей фамилию Васильевской (по девичьей фамилии её матери – Веселевской), затем заменил на – Михайлову (это был его собственный псевдоним). С отчеством тоже нужно было что-то делать (не могли же жену российского Самодержца и будущую Императрицу называть Екатериной Самуиловной!..). При принятии ею Православия решено было дать ей отчество по имени её воспреемника (крёстного), каковым стал Царевич Алексей. Так Екатерина оказалась теперь Алексеевной. От неё у Петра был сын Пётр Петрович, умерший во младенчестве. Были также две дочери – Анна и Елизавета. Анна Петровна была выдана замуж за герцога Голштинского. Елизавета (будущая Государыня) при Петре была незамужней. Были ещё две племянницы – дочери покойного брата Петра Царя Ивана – Анна Иоанновна и Екатерина Иоанновна.

Первая вышла замуж за Курляндского герцога, вторая – за герцога Мекленбургского. Как видим, Пётр I вовсю старался родниться с европейскими домами. Не удивительно, что и сына Алексея Пётр всячески побуждал, хоть и против его желания, жениться на иностранке. Для этого Алексей Петрович отправлен был за границу, где и выбрал приглянувшуюся ему принцессу Софию Шарлотту Бланкенбургскую, родственницу Австрийского эрцгерцога Карла, ставшего затем испанским королём и императором Священной Римской Империи Карлом VІ-м. Она не приняла Православия, не пожелала врасти в российскую жизнь, не очень дружно жила с мужем. В 1715 г. она родила сына – Петра Алексеевича (будущего Петра ІІ-го) и скончалась. Алексей Петрович был потрясён, горько плакал и трижды терял сознание при похоронах жены. Это о многом уже говорит. Царевич Алексей Петрович вырос добрым, умным, способным, но слабым и здоровьем и волей. Впрочем вовсе безвольным он не был. В этом, как и в иных способностях, он, можно сказать, был обычным, нормальным, как большинство русских людей тех времён, – не гением и не бездарным, не героем, но и не трусом, не аскетом, но и не распутником, не праведником, но и не преступником. Таким образом, Алексей Петрович хорошо представлял собою тип «среднего» русского человека своего времени.

Прежде всего Царевич рос и вырос искренне и глубоко православным человеком. Но без крайностей. Он любил польское платье (хотя ему и русское нравилось), светские забавы, читал не только духовные книги. Был весёлого нрава. Нередки были его застолья с приближёнными, где Царевич любил веселиться без иностранцев, «по-русски», как он сам говорил. Любил выпить, иной раз – крепко. Но пьяницей не был. С другой стороны, самым любимым его занятием было чтение книг именно духовных. Так, славянскую Библию он от начала до конца прочитал несколько раз! Прочитал Алексей Петрович и все святоотеческие творения, какие только были переведены на славянский. Он всей душой прилепился к своему духовнику протоиерею Иакову Игнатьеву, так что их духовную дружбу уподобляют отношениям Алексея Михайловича с Патриархом Никоном (до разлада). Царевич также весьма почитал российских архиереев и те в ответ очень почитали его. Исайя Нижегородский, Досифей Ростовский, наконец, местоблюститель Стефан Яворский, – все, за малым исключением, были на стороне Алексея Петровича. За границей в Карлсбаде он читал «Церковную историю» кардинала Цезаря Барония, делая любопытные записи, где особо отмечались печальные судьбы царей, отступавших от веры и благочестия. Это говорило об отношении Алексея Петровича к образу жизни отца и его преобразованиям. Хотя Царевич, как видим, вовсе не был фанатиком, он всё же очень любил всё исконно русское, православное. И потому изначала ненавидел порчу духовных основ Великороссии своим Государем-отцом. По приказу отца Алексей Петрович должен был учиться по программе, угодной отцу. Из послушания ему он учился и притом достаточно хорошо. Учителя доносили о его успехах в немецком и французском языках, в математике, геометрии. Хуже давалась ему фортификация, но и в ней он старался. Когда однажды отец спросил сына, какую книгу ему прислать для перевода, Алексей ответил, что хотел бы книгу по истории, а не по фортификации. Так что Царевич отнюдь не был ленивым! Сие последнее подтвердилось затем с 1708 г., когда достигший совершеннолетия Наследник был объявлен «Правителем» с обязанностью руководить оборонительными работами в Москве, с чем он успешно справился. Впоследствии он добросовестно, честно исполнял другие поручения Петра I по доставке войск к театру военных действий, по снабжению армии за границей. Но учась и действуя по послушанию (а Царевич принимал таковое, как святую обязанность) он, конечно, делал это через силу и потому в учении был не во всём успешен, что несколько раз вызвало ярость Петра, крепко бившего своего сына. Однажды, желая избежать отцовского экзамена по черчению, Царевич пытался прострелить себе правую руку, за что был сильно избит отцом. Отцовский деспотизм в этих именно учебных делах лишь еще больше отдалял Царевича от Царя. К сему ещё прибавлялось то, что Алексей Петрович, любя свою родную мать, видя её беззаконное заточение и сожительство отца с другими женщинами, естественно проникался жалостью к ней и неприязнью к отцу. Неприязнь иногда доходила до того, что Алексей Петрович начинал желать смерти Петру. Сам убоявшись такого желания, он воспринял его как грех, нуждающийся в Исповеди. И исповедал. Духовник вполне понял его и сказал: «Бог тебя простит; мы все желаем ему (Петру) смерти». Таким образом, будучи сознательным и глубоким противником антиправославных деяний отца, Царевич Алексей Петрович в то же время старался быть вполне во всём отиу послушным, исполняя в меру сил все его поручения. Другое дело, что сил телесных было у наследника маловато. Так, доставляя войска отцу в Сумы накануне Полтавской битвы, Алексей Петрович сильно простыл, слёг в постель и поэтому в баталии не участвовал.

Пётр I срывался до побоев сына не случайно; он видел сам (и ему доносили), что Алексей Петрович военным наукам учится против воли, что духовно он против отступлений отца в делах веры и благочестия, что действует не по пристрастию сердца ко внешним делам, а только по послушанию. Но Петру I, было мало в сыне одной покорности, одного послушания. Ему нужны были сердце и совесть Наследника, а их он отцу отдать не хотел и не мог. Царь-отец однако терпел состояние сына. До определённого времени, а именно до женитьбы в 1712 г. на Екатерине Алексеевне и до рождения от неё в 1715 г. сына – Петра Петровича... Буквально за день до его рождения Пётр I приступил к решительным объяснениям с Алексеем Петровичем, начав придираться к нему, требовать отдать душу тем деяниям, каким отдавал свою душу сам.

Здесь следует несколько слов сказать о личности новой жены Петра I Екатерины. В отличие от первой (Евдокии) Катерина полностью разделяла все взгляды Петра, отлично его понимала. К тому же она была нрава весёлого, очень легка на подъём, готова была ездить, куда угодно. Она сопровождала Петра в трудном Прутском походе и делила с ним и страх поражения и радость «свобождения» от верного плена. К ней обращались многие вельможи, даже всесильный «Данилыч», когда нужно было смягчить в отношении к ним гнев Царя и избежать с его стороны какого-нибудь «афронту». И по заступничеству Екатерины «афронту» чаще всего избегали. Сам Алексей Петрович иной раз просил мачеху за него заступиться. Она заступалась. И делала это не только по расчёту (привлечь к себе русский правящий слой), но и в силу врожденной действительной незлобивости, доброты натуры. Не видно, чтобы Екатерина строила какие-либо козни против Алексея Петровича. Но нельзя отрицать и того, что она, конечно желала, чтобы Престол государства наследовал её сын, а не сын Евдокии...

11 октября 1715 г. Пётр I написал сыну первое «обличительное» письмо, – «Объявление сыну моему». Указывая на радость побед в Шведской войне, после великих трудностей достигнутых. Царь-отец пишет: «Егда же сию Богом данную... радость рассмотряя, обозрюся на линию наследства, едва не равная радости горесть меня снедает, видя тебя, наследника, весьма на правление дел государственных непотребного». Царь поясняет, что «непотребность» происходит не от недостатка ума («ибо Бог разума тебя не лишил») и не от телесной породы (она «не весьма слабая»), а только от нежелания Алексея заниматься военным делом. Пётр говорит, что важнейшими в делах правления являются «распорядок и оборона». Возможные возражения Пётр сам приводит и сам опровергает. Так по поводу слабого здоровья он говорит сыну: «не трудов, но охоты желаю»(!), а этой «охоты» к военным наукам в Алексее Петровиче нет. Отец походя говорит и об «охоте» к «прочим делам и мануфактурам», чем прославляется государство. Объясняя всё это леностью, злым нравом и упрямством сына, его нежеланием «ничего делать... только б дома жить и им веселиться», отец заявляет, что (думая о преемстве власти после своей смерти) «и видя что ничем тебя склонить не могу к добру, за благо избрал сой последний тестамент к тебе написать и еще мало пождать, аще нелицемерно обратишися. Ежели же ни, то известен буди, что я весьма тебя наследства лишу, яко уд гангренный, и не мни себе, что один ты у меня сын...».

Мнить не приходилось, так как это письмо было получено, когда у Петра уже родился другой сын Пётр Петрович... Алексея пред тем уже предупреждали, что Екатерина добра к нему, пока у неё не родился свой сын. Содержание письма отца наводило на размышления. Неужели он, Алексей, является «непотребным» и «удом гангренным», нуждающемся в ампутации, только потому, что не имеет «охоты», стремления к военному искусству (хотя и его по послушанию всё же старается освоить)?!. Здесь что-то не то! Отец понял противление Алексея главному – антиправославному и антирусскому духу и смыслу реформ его. Поэтому для него (Петра) вопрос о члене гангренном принципиально должен был быть уже решён. А решение здесь может быть только одно: ампутация, то есть уничтожение! Тем паче, что у Царя есть уже любимая вторая жена и от неё может родиться (и впрямь тут же родился) ещё один сын. Но Пётр хочет сделать вид, что, почитая старшинство сына Алексея, даёт ему возможность «обратиться» (исправиться).

Царевич Алексей не один это понял. Поняли и его друзья и советники, – старый учитель князь Никифор Вяземский и Александр Кикин. Они посоветовали ему тут же, добровольно отречься от наследства Престола. Алексей Петрович заручился поддержкой графа Фёдора Матвеевича Апраксина и князя Василия Владимировича Долгорукого, обещавших его пред отцом поддержать, и написал отцу ответное письмо 27 октября 1715 г. В нём он, ссылаясь на крайнее оскудение своих «умных и телесных сил», слабость памяти, болезни, признаёт себя «гнилым» и «непотребным» для управления государством. Указывая на рождение брата, Алексей Петрович совершенно определенно заявляет: «Того ради наследия российского по Вас... не претендую и впредь претендовать не буду, в чём Бога в свидетели полагаю на душу мою... Детей моих вручаю в волю Вашу; себе же прошу до смерти пропитания. Всенижайший раб и сын Алексей». Зная богобоязненную натуру Алексея Петровича, можно не сомневаться, что такую клятву он исполнил бы непременно, при любых обстоятельствах.

Но Царь-отец усомнился и 19 января 1716 г. ответил сыну уже гораздо более определенным и откровенным письмом. Он ловит сына на неискренности, когда тот ссылается только на свои болезни, телесные и душевные немощи, так как он, отец, не о них ему писал, а «о вольной неохоте к делу» и о том, что сын пренебрегает недовольством отца. «Что ж приносишь клятву, – пишет Пётр I, – тому верить невозможно, ради вышеписанного жестокосердия (Алексея). К тому ж и Давидово слово: всяк человек ложь. Також хотя б и истинно хотел хранить (клятву), то возмогут тебя склонить и принудить большие бороды (то есть архиереи, духовенство), которые ради тунеядства своего ныне не в авантаже обретаются, к которым ты и ныне склонен зело». Далее Пётр говорит, что сын не помогает ему в тяжелых его трудах, «что всем известно есть», и заключает: «(ты) ненавидишь дел моих, которых я для народа своего... делаю, и конечно по мне разорителем оных будешь. Того ради так остаться, как желаешь быть, ни рыбою ни мясом, невозможно, но или отмени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монах, ибо без сего дух мой спокоен быть не может... На что по получении сего немедленно дай ответ или на письме, или самому мне на словах резолюцию. А буде того не учинишь, я с тобой, как со злодеем поступлю Пётр».

В этом письме, кажется, всё предельно ясно, кроме одного... Если никакой клятве по разным причинам «верить невозможно», то как Царь-отец собирается поверить «изменению нрава» или монашескому постригу сына?! «Большие бороды» в последнем случае запросто могут объявить постриг недействительным, как совершённый по принуждению... Снова здесь что-то не то!..

После совета с теми же приближёнными Алексей Петрович кратко отвечает отцу, что избирает монастырь. И, сваленный болезнью, ложиться в постель. Отец, уезжая в далёкий поход за границу, приходит его навестить и говорит: «Одумайся, не спеши, напиши мне потом, какую возьмёшь резолюцию». В чём дело? Неужели Пётр, уже очень хорошо зная душу своего сына и его склонность к «большим бородам», всерьёз верит в то, что за несколько дней Алексей сможет переродиться так, чтобы стать по духу едино с отцом?! Конечно, не верит! Своим быстрым решением уйти в монастырь согласно предложению самого Петра, Алексей лишает отца возможности поступить с ним, «как со злодеем». Если же Алексей «возьмёт» другую «резолюцию» и прикинется «изменившим нрав», достойным наследия Престола, то ещё можно будет что-то придумать, или в чём-то его уловить, (чтобы всё-таки выставить «злодеем»), то есть как-нибудь под благовидным предлогом уничтожить. Это не только вытекает из нами рассмотренной логики отношения Петра I к сыну; Алексей Петрович с разных сторон тогда получил свидетельства, что отец давно замыслил его погубить. Голландец Деби, к примеру, доносил своему правительству, что будто бы Царевна Наталья Алексеевна, умирая (18 июня 1716 г.), сказала Царевичу Алексею об этом замысле и посоветовала «при первом случае отдаться под покровительство императора» (Карла VI).

Перед Алексеем Петровичем стал тяжелейший, испытательно-промыслительный для души его выбор: или прямо исповедать своё осуждение деяний отца (не военных, конечно, не государственных, а духовно-церковных, идейных) и тогда принять смерть исповедника Божией правды, или попытаться скрыться, бежать прочь от всех этих страхов и ужасов, что было бы малодушием, Мы уже знаем, что для обычных условий Царевич Алексей был вполне пригодным, деятельным, и достаточно волевым. Но к условиям чрезвычайным, крайним, когда речь пошла о жизни и смерти, душа его оказалась не приспособленной, слишком хрупкой и слабой. Он избрал бегство.

На письменный запрос Петра из-за границы о «резолюции на известное дело», Алексей Петрович дал новый ответ: он едет к отцу, он согласен перемениться и участвовать в отцовских делах. На самом же деле, в совете с доверенными людьми, было решено, что поедет он не к отцу, а после Риги тайно – в Вену ко двору «кесаря» Карла VI, своего родственника по умершей жене. Нужно заметить, что без этого обмана Царевичу было бы просто невозможно выехать из России. Он выехал 26 сентября 1716 г. из Петербурга, имея с собой нескольких слуг и сожительницу Евфросинию (Афросинью) Фёдорову, бывшую крепостную девушку Н. Вяземского, которую Алексей Петрович очень любил и очень хотел законно на ней жениться. По дороге он узнал о подлинной причине, по которой Пётр I добивался от него новой «резолюции» (ехать к нему): там, в ставке Царя, решено было Царевича «заморить» тяготами походов и службы. Сам он также предположил, что его могут «запоить» водкой насмерть. В самом деле, там, за границей, вдали от России, от «больших бород», удобней всего было бы устроить «естественную» кончину Царевича по причине всем известной слабости его здоровья... Смерти сына и притом не по вине и воле Отца-Царя – вот то, что нужно было Петру. Обоюдное взаимное желание смерти и обоюдный взаимный обман со стороны отца и сына, сущий кошмар сложившихся обстоятельств!

Царевич прибыл в Вену, описал своё положение. Граф Шёнборн так передаёт его объяснения: «Никогда у меня не было охоты к солдатству; но за несколько лет перед этим отец поручил мне управление и все шло хорошо, отец был доволен. Но когда пошли у меня дети, жена умерла, а у Царицы (Екатерины) сын родился, то захотели меня замучить до смерти или запоить». «Отец окружен злыми людьми, – говорил Царевич, – и сам очень жесток, не ценит человеческой крови, думает, что как Бог имеет право жизни и смерти,... часто сам налагал руку на несчастных обвинённых». Карл VI велел узнать, не устраивал ли Царевич какого-либо заговора против отца? На это Алексей Петрович отвечал, что «не замышлял против отца никакого возмущения, хотя сделать это было легко, потому что русские любят его, Царевича, и ненавидят Царя за худородную Царицу, и злых любимцев, за то, что он отменил древние добрые обычаи и ввёл дурные, за то, что он не щадит их денег и крови, за то, что он тиран и, враг своего народа».

Кесарь Карл решил предоставить убежище Алексею Петровичу с тем, чтобы по возможности помирить его с Петром I. Последний тем временем узнал о месте пребывания сына и отправил капитана Александра Румянцева с тремя офицерами с целью захватить сына. В Вену к кесарю был также направлен тайный советник Пётр Андреевич Толстой для переговоров с правительством. Алексея под чужим именем перевезли в крепость Тироля. Но Румянцев выследил его. Было решено также тайно отправить беглеца в Италию, в Неаполь. Однако Румянцев тайно следовал за ним неотступно и новое место пребывания сына стало известно Петру. Он действовал в двух направлениях, – оказания дипломатического давления на Вену и непосредственных переговоров Румянцева и Толстого с Царевичем, дабы уговорить его добровольно вернуться. Император Карл оказался в трудном положении. В это время он сам воевал и военное столкновение с Россией (а его старались этим пугать) было, конечно, не выгодно. Но Карл был не только прагматиком, а и человеком чести. Он заручился поддержкой английского короля Георга и был готов сдержать обещание не выдать Алексея Петровича. Действуя по частым наставлениям Петра I, Толстой и Румянцев старались внушить Царевичу, к которому они получили доступ, что отец возьмёт его военной силой (об этом и Пётр писал Алексею), что лучше ему возвратиться в Россию добровольно, так как в этом случае он получит полное прощение. Агенты Петра смогли подкупить секретаря Итальянского вице-короля, который убедительно намекал Алексею Петровичу, что кесарь его защищать не будет... Царевич был сломлен угрозами и обещанием милости и прощения. Он испросил разрешения посетить г. Бари поклониться мощам Святителя Николая. Было разрешено. Кроме того, он попросил разрешения жениться на Афросинье. И это ему отец разрешил. 31 января 1718 г. Алексей Петрович прибыл в Москву (Афросиньи с ним не было, она ехала вслед, второй очередью). К этому времени в Москву приехал Пётр I и собран был Архиерейский Собор и члены Сената. 3 февраля 1718 г. в Кремлёвском дворце Пётр I обратился к сыну с выговором за всё, что тот натворил. Царевич пал в ноги отцу, просил прощения и отрекся вновь от права на престолонаследие. Пошли в Успенский собор. Там Алексей Петрович и устно и письменно отрёкся от наследия Престола, признав законным наследником брата – младенца Петра Петровича. В личной беседе с отцом он также назвал тех, кто знал о его побеге и помогал ему, но не всех. В тот же день Царь обнародовал манифест, в котором лишал сына Алексея «для пользы государственности» всех прав наследия, повелевал признавать только сына Петра Петровича и, в частности, указывал, что именно, он, Пётр I, вменяет себе в заслуги перед Отечеством, и что не смог бы сохранить Алексей. Заслуги таковы: возвращение ранее отторгнутых русских провинций, завоевание новых городов и земель, обучение народа «к пользе государственной и славе» многим воинским и гражданским наукам, Прежние Государи Великороссии вменяли себе в заслугу в первую очередь возвышение (защиту) веры и Церкви. У Петра I нет об этом ни единого слова! В манифесте также говорилось, что Царь, «соболезнуя о (сыне) отеческим сердцем, прощает его и от всякого наказания освобождает», Но тут же Пётр письменно предупредил Алексея, что если обнаружится, что он, Алексей, что-либо или кого-либо утаил, то «лишён будет живота». Это было зловещим предупреждением. Оно говорило о том, что Царь на самом деле не «соболезновал отеческим сердцем» сыну так, чтобы подлинно всё ему простить и освободить от всякого наказания.

Обычно историки российского официоза пытались представить «дело» Царевича Алексея, как постепенное выяснение его государственной измены, создания им страшного заговора против отца-Царя. Но это совсем не так! Достаточно обратить внимание на это предупреждение о смертной казни Алексею Петровичу, сделанное ещё до всякого выяснения... А оно вкупе со всем вышеописанным ясно показывает, чего именно изначально хотел Пётр I получить от следствия по делу своего сына. Следствие («розыск») было начато. Из показаний Царевича и иных лиц, привлечённых к делу, выяснилось, что Алексей Петрович говорил разным людям, в основном устно, но иногда и в письмах, что он не согласен с переменой русских обычаев отцом, что, когда он после него воцарится, то вернёт прежние добрые обычаи, что он надеется на поддержку «черни» (народа), духовенства и многих в правящем сословии, что сочувствует матери и не признаёт Екатерину Царицей. «Розыск» выяснил также, что разных чинов и сословий люди говорили Царевичу о поддержке его взглядов и настроений. Хотя подобные разговоры, направленные против действий Царя, были уже крамольными и за них по тем временам платились свободой и жизнью, но всё же это были именно лишь разговоры (иной раз в «подпитии»). Даже действия тех, кто помогал Алексею Петровичу бежать в Вену, не тянули на заговор, а выглядели желанием спасти Царевича из естественной к нему преданности и любви. Особый «розыск» произведён был в отношении первой жены Петра Евдокии (в насильственном иночестве Елены) пребывавшей в Покровском монастыре в г. Суздале. Хотели проведать на всякий случай не от неё ли исходило «вредное» влияние на Алексея Петровича? Выяснили, что влияния не было. Но случайно обнаружилось иное: Евдокия – Елена в монастыре ходила в мірских одеждах, жила не по-монашески. У неё была любовная связь. Бывшую Царицу потом сослали в ещё более отдалённый монастырь, а несчастного любовника казнили «жестокой смертью». Выяснили также, что духовенство и в том числе Ростовский митрополит Досифей поминали её за службами «Царицей». Кроме того, Досифей пророчествовал Евдокии возвращение к царственному достоинству, желал смерти Петру I и воцарения его сыну Алексею Петровичу. Над Досифеем был устроен церковный суд, на котором он заявил: «Посмотрите, что у всех на сердцах? Извольте пустить уши в народ, что в народе говорят...» Ростовский Владыка был лишён сана и затем казнён «жестокой смертью» через колесование. Но Пётр I хорошо знал, что совсем не один Досифей в иерархии Русской Церкви был против него. Так, ещё сразу по объявлении женитьбы Царя на Екатерине Алексеевне (после сего, между прочим, страшно сгорела Москва), 17 марта 1712 г. такой послушный Петру человек, как Митрополит Стефан Яворский «крикнул» свою знаменитую проповедь, где громко обличил «законопреступность» прелюбодеяния, оставление своей жены, нарушение постов, что слышавшие (а потом и сам Царь) верно поняли, как намёк на Петра. Проповедь говорилась в день памяти Св. Алексия человека Божия и митрополит Стефан назвал Царевича Алексея Петровича «истинным рабом Христовым», «нашей единой надеждой».

Теперь, когда розыск начала 1718 г. дал новые доказательства любви Церкви к Алексею, между Царём и известным нам Толстым произошёл такой разговор. Упрекая пособников своего сына в деле побега, Пётр I вдруг воскликнул: «Ой бородачи! Многому злу корень старцы и попы: отец мой имел дело с одним бородачем (Патриархом Никоном), а я с тысячами. Бог – Сердцеведец и Судья вероломцам...». Толстой сказал: «Кающемуся и повинующемуся милосердие, а старцам пора обрезать перья и поубавить пуха». Пётр ответил угрожающе: «Не будут летать скоро, скоро!»

Расправа над Церковью, лишение её Патриаршества было уже задумано. Но осуществить такое неслыханное для Русской Земли дело можно было тем успешней, чем больше виновен окажется «единственная надежда» церковников – Царевич Алексей.

18 марта 1718 г. Пётр с Алексеем прибыли в С.-Петербург и Царевич жил ещё на свободе. В середине апреля сюда приехала, наконец, Афросинья Фёдорова. Ей был учинён допрос, где она показала, что Алексей Петрович радовался слуху о том, будто бы в Мекленбурге солдаты против Петра взбунтовались, что писал какие-то письма архиереям в Россию, о том, чтобы их здесь «подмётывать», что что-то по-немецки против отца говорил вице-королю Италии, писал императору Карлу, что говорил, если-де после отца воцариться, то флота держать не будет, а армию будет иметь только для обороны, что ни с кем воевать не будет, что Петербурга не станет почитать, а будет жить в Москве и Ярославле. Никакими другими показаниями мнимые намерения о флоте и армии не подтвердились. Но Пётр ухватился за слухи о мекленбургском бунте (коего на деле не было). Он стал допытываться от сына, как тот поступил бы, если бы бунт в самом деле был. И здесь неожиданно Алексей Петрович перед отцом «сознался», что действительно радовался, что прямо не имел намерения пристать к бунту, но если бы, как передавали, бунтовщики убили бы Царя, то он к ним поехал бы, что, впрочем, если бы и не убили, но «были бы сильны», то и при живом отце, он, Алексей, мог бы пристать к бунтовщикам!.. Таким образом, Царевич «оговаривал» себя как человека, готового принять участие в вооружённом восстании против законного Царя-отца с целью его свержения и упразднения всех его преобразований и реформ. Это как будто меняло дело! 14 июня Алексея Петровича арестовали и заключили в Петропавловской крепости. Отец явно готовил фарс «законного суда» над сыном. За день до ареста Алексея Петровича, 13 июня Пётр I обратился с особыми посланиями, – к Архиерейскому Собору и к Сенату и собранию генералов и высших чиновников. В посланиях Царь призывал рассудить «дело» своего сына не взирая на его высокое происхождение, ни даже на отца, Царя, по закону, строго справедливо, «дабы мы (Царь), из того усмотря, неотягчённую совесть в сем деле имели». Петру нужно было уничтожить сына так, чтобы самому не быть в этом никак виноватым в глазах народа и общества. 17 июня Алексея Петровича привезли в Сенат, который подробно его обо всём допрашивал. 18 июня духовенство ответило соборным письмом, в котором Царь призывался простить сына, по примеру древнего Царя Давида, простившего сына Авессалома, поднявшего восстание против отца, по примеру Самого Господа Христа, прощавшего грешников. Сенаторы и генералы ничего не отвечали, находясь как бы в замешательстве. Недоставало чего-то важного для вынесения нужного Царю приговора (а какой именно приговор был нужен, все хорошо понимали!). В самом деле, противные Царю разговоры – это ещё не заговор, а способность пристать к бунту – это ещё не участие в бунте и даже не подготовка такового... Иначе говоря, в поведении Алексея Петровича не виделось достаточного состава преступления. Нужно было добыть новые свидетельства «вины» Царевича. И их быстро стали добывать, точней – выбивать! 19 июня Алексея Петровича подвергли пытке – 25 ударов особой застеночной плетью. И он «сознался» в том, что будто бы просил кесаря Карла дать ему военную помощь для захвата власти и будто бы Карл VI такую помощь ему обещал, что в случае, если бы интервенция Австрии в Россию случилась и привела к успеху Царевича, то он в благодарность за добывание себе «короны российской» стал бы во всём послушным воле кесаря Карла и расплачивался бы с ним всеми возможными богатствами Отечества... Здесь всё – совершенная неправда! Никаких переговоров о военной помощи у Царевича с Карлом не было, ничего в этом плане последний первому не обещал. Это был сущий наговор Алексея Петровича на себя самого! Он был нужен, чтобы представить Царевича последовательным, деятельным заговорщиком, изменником и врагом Отечества, готовившим военную интервенцию в Россию чужого государства и подчинение ему России. Тогда и все единомышленники Алексея Петровича в России, с кем он имел дружбу и связи, оказывались соучастниками этого злодейского плана, тоже изменниками и врагами Отечества (а не поборниками православных устоев его бытия!..).

Такой самооговор Царевича мог быть получен не только с помощью плети (и, возможно, угроз ещё более страшных пыток). Здесь наверняка использовали тот же приём, что и при уговорах Царевича добровольно вернуться в Россию из Италии, а именно – обещание, что в конечном итоге Царь-отец окажет ему «милость» и дарует «прощение», если сейчас Алексей скажет «что нужно». Он сказал «что нужно». 24 июня его ещё раз пытали, но уже только 15-ю ударами плети, чтобы он подтвердил ранее сказанное. Он подтвердил. В тот же день 24 июня (до чего же быстро!) последовал нужный Петру приговор Сената, генералитета и высших чиновников: Алексею Петровичу – смертная казнь! Приказать привести такой приговор в исполнение Пётр I по многим соображениям тоже не хотел. Он устроил последний и теперь уже совсем кощунственный и кровавый фарс. 26 июня в 8 часов утра с компанией своих соратников был в крепости у сына. Разъехались в 11 часов. А в 18-м часу (6-м часу по полудни) того же 26 июня 1718 г. несколько «птенцов гнезда Петрова» тайно пришли в Трубецкой раскат Петропавловской крепости и задушили Царевича Алексея Петровича.

Своим послам за границей Пётр I дал письменные наказы о том, как нужно описывать кончину Царевича. В них говорилось, что Царь, с одной стороны, «яко отец был борим натуральным милосердия подвигом», но, с другой, – как Царь, «попечением о целости и впредь будущей безопасности государства», и не мог ещё принять никакого решения. Тогда он, Царь, с приближёнными пришёл навестить сына, якобы заболевшего уже «апоплексией», но пришедшего на то время «в чистую память». Алексей Петрович пред тем исповедался, причастился Святых Тайн, сам просил отца придти к нему. Во всех своих преступлениях он повинился «со многими покаятельными слезами» и просил прощения, « которое мы ему по христианской и родительской должности и дали». Но «всемогущий Бог, восхотев чрез собственную волю и праведным Своим судом, по милости Своей», избавить Царя «от сумнений», а государство «от опасности и стыда», «пресек его, сына нашего Алексея, живот», «и тако он (Алексей) сего 26 июня около 6 часов по полудни жизнь свою христиански сконча»... Если «образец» и «пример» Петра Иван IV убил сына в припадке бешенства, то есть как бы случайно, то Пётр сделал то же самое в ясном уме, расчётливо и не своими руками.

Как видим, преследование Петром I своего собственного сына, кончившееся злодейским тайным убийством последнего, было по существу преследованием исконной Великороссии, не желавшей менять своей природы, перерождаться по воле монарха в нечто себе самой противоположное. Не случайно черты личности Царевича Алексея Петровича так хорошо отражали черты личности некоей большей части России. В этой большей части Царь продолжал почитаться, несмотря ни на что, как «помазанник Божий», которого слушаться нужно было во всём, кроме дел веры, если он начинал нарушать, или разрушать её коренные устои. Прямо и явно бороться с такой Великороссией (то есть с большинством своего народа) Пётр не мог. Поэтому он пошёл по пути клеветы (что его деяньям противятся-де только лентяи, или изменники) и неявного, как бы тайного удушения всего, что имело своим ядром и истоком Русь Святую, Русь Православную. На этом пути Пётр неизбежно должен был прибегнуть к одному очень страшному средству: заведомо богопротивные, безчестные, а то и просто преступные деяния, прикрывать благочестивыми словами, с использованием имени Божия и иных святых имён, выдержек из Священного Писания и Предания, ложных клятв и т.п., – или иными словами, действовать под личиной (маской) Православного благочестия. Подобное бывало в прежней истории и особенно, как мы помним, в образе поведения еретиков «жидовствующих», Ивана IV, Бориса Годунова. Но с Петра I это становится как бы некоей нормой, как бы само собою разумеющимся правилом правящих. Непревзойдённым мастером применения этого правила явился знаменитый Феофан Прокопович. Ему и поручено было Петром сразу после убийства Царевича Алексея, в 1718 г. составить «Духовный Регламент», как закон о новом устройстве Церковного управления. Феофан трудился над ним до 1721 г. Это был год окончания Северной войны, присвоения Петру титула Императора и званья «Великого». Очень много совершенно лживых слов было сказано в связи с Духовным Регламентом и в нём самом. Так, с особым упорством проводилась мысль о соборности Церкви, которой якобы более соответствует не Патриаршее возглавление, а «коллегиальное» управление. Но соборность Церкви не только не отрицает, но даже прямо предполагает сочетание одного ответственного Главы Церкви с Собором епископов и авторитетных лиц среднего духовенства. Соборы такие и избирали всегда своего Главу – Патриарха. Напротив, Синод как раз не являлся каноническим церковным собором. Его членов выбирала не Церковь, а назначала верховная светская власть. Лживым было и другое важнейшее положение Регламента о том, что будто «простой народ, не ведает, как различается власть духовная от самодержавной», но помышляет, что духовный правитель (Патриарх) «есть второй Государь, Самодержцу равносильный», и что если когда между этими двумя Государями возникает «распря», то «простые сердца» «все более духовному, чем мірскому правителю, сочувствуют». Вся предыдущая история нам показала, что наличие патриаршей и царской власти (даже когда между ними «распря») не ведёт ни к каким смутам и бунтам в государстве. Значит, Духовный Регламент как бы невольно обнаруживает, что отныне «мірские правители» намерены править настолько вопреки всем духовным началам русской жизни и желаниям «простых сердец», что последние заведомо будут против таких правителей и такого правления... Кроме того, здесь видим не только желание Петра сделаться абсолютным монархом. Здесь проявление тех западных масонских идей, согласно которым «общее благо», «общее дело» (по-латыни – «республика») есть высшая ценность. Отсюда теперь служение «общему благу» Отечества, государства становится самой высокой добродетелью. Но «благо Отечества», или «общее (общественное) благо» разными людьми может пониматься по-разному... Уничтожая сына и наследника, Пётр I создавал прецедент нового отношения к Особе Царского Дома. Отныне такая Особа ценилась не в силу кровной принадлежности к Царскому Роду, или законности (легитимности), а в силу своего личного соответствия интересам (благу) Отечества, государства, как эти интересы, благо понимались теми, кто имел власть, или силу решать вопрос о верховной власти. Впоследствии это приведёт к серии цареубийств, а затем и к упразднению монархии в России (как не соответствующей более «общему благу»...). Но при Петре силой, решающей, кто полезен, и кто не полезен Отечеству в качестве Государя, был сам Император Пётр I.

Мы видели, сколько сил он потратил на то, чтобы убрать одного сына – Наследника и завещать царство другому, от брака с Екатериной, надеясь, что этот вырастет таким, каким его хочет видеть отец. Бог поругаем не бывает! Пётр Петрович младенцем умер. У Императора сыновей больше не было. Что теперь делать? Как быть с вековыми обычаями престолонаследия и с клятвенным постановлением Церковного и Земского Собора 1613 г.? Здесь Пётр I попал в логический и правовой тупик, из которого так и не смог найти выхода. В 1722 г. он издал новый закон, согласно которому Российский Император властен сам, по своему усмотрению назначать себе преемника царства. Услужливый Феофан Прокопович отличился и здесь, написав целый трактат «Правда воли монаршей», где богословски и философски оправдывал закон 1722 г. Всё теперь в Великороссии должно было делаться не по правде Божией, а по «правде воли монаршей», и не в совете с Землёй, а по той же монаршей воле.

Константинопольский Патриарх утвердил упразднение Патриаршества в России, наименовав подчинённый государству Синод «своим братом» (?!), как разрешил он пред тем Петру I, по его просьбе, есть мясо в посты, как разрешил бы и утвердил он всё, что угодно было Российскому Самодержцу. В то время Вселенский Константинопольский Патриархат уже представлял собой очень печальное зрелище в идейно-духовном отношении, не мог он уже стать защитником той Православной Веры и Церкви, какие некогда Русь от него приняла.

А Пётр I, став Императором и «Великим» и «Отцом Отечества», то есть на самой вершине славы и силы, очень серьёзно заболел болезнью урологического характера. Жить ему оставалось недолго, он сам это чувствовал. В 1724 г. он провозгласил Екатерину Алексеевну Императрицей Но никакого определённого указания, кому он поручает Престол государства Пётр I не сделал. Умирал он долго и в страшных болях, лишавших его сознания. Говорят, иногда приходя в себя, Пётр говорил смотревшим на него со страхом и жалостью приближённым: «Из сего познаете, сколь жалок человек». Может быть это было горькой иронией по поводу данного ему приближёнными (и принятого им) прозвания «Великий»... За несколько дней до кончины Пётр исповедался и причастился, велел объявить прощение некоторым категориям осужденных. Казалось, что ему удалось сделать всё основное из того, что он сам намечал, а главное – повернуть Россию на новый путь духовно-культурного слияния с Западом, за что так хвалят его все русские западники. Но так только казалось! На самом деле подлинную Великороссию (и тем паче Святую Русь) Пётр I так никуда на чуждый путь и не повернул!

Уже «дело» Царевича Алексея Петровича хорошо показало, что даже некоего «среднего», достаточно слабого, но православного русского человека можно убить, но переубедить невозможно. Однако то же самое «дело» нежданно-негаданно явило образ иного, более сильного русского человека.

В 1718 г., когда Царевич Алексей Петрович вынужденно отрёкся от престолонаследия, к его отцу – Царю 3 марта в церкви подошёл подьячий Артиллерийского приказа Ларион (Иларион) Докукин и лично вручил Петру небольшую тетрадь. В ней было его заявление и выписки из книги святого отца и учителя Церкви Григория Назианзина. Иларион Докукин писал: «За неповинное отлучение и изгнание от всероссийского престола царского Богохранимого Государя Царевича Алексея Петровича христианскою совестью и судом Божиим и святым Евангелием не клянусь и на том животворящего Креста Христова не целую и собственною своею рукою не подписуюсь; еще к тому и прилагаю малоизбранное от богословской книги Назианзина могущим вняти во свидетельство изрядное, хотя за то и царский гнев на меня произлиется, буди в том воля Господа Бога моего Иисуса Христа, по воле Его святой за истину аз раб Христов Иларион Докукин страдати готов. Аминь, аминь, аминь». В допросе в застенке Иларион пояснил, что «соболезнует» об Алексее Петровиче, как о «природном», и от «истинной» законной жены Наследнике, а Екатерину и её сына Петра Петровича не признаёт и к тому же полагает, что после смерти Петра I Екатерина, как «нездешней породы», подвергнет христиан, то есть русских, ещё большему иноземному влиянию. Иларион никого не «оговорил» (не назвал), сказал, что действует один и пришёл «с тем, чтобы пострадать за слово Христово». После троекратных пыток он был казнён (колесован). Поступок разительный! Он, как и астраханское восстание, ясно показывал, что подлинно русские люди «волю монаршую» поверяют правдой Божией, и это для них не политика, а стояние «за слово Христово», то есть исповедание веры, вплоть до смерти.

В лице Илариона Докукина более сильная духом исконная, настоящая Великороссия ещё раз решительно заявила, что готова умереть, готова добровольно пойти на Голгофу за правду Христову, но не пойдёт никогда с «темным Западом» в его Вавилонское столпотворение.

28 января 1725 г. в муках скончался Пётр, первый Император Российский, так хотевший всю Великороссию повернуть именно в эту, Вавилонскую, сторону.

Важнейшим последствием его правления было то, что энергия, сила значительной части Великороссийского общества была направлена на усвоение западноевропейского опыта внешнего преуспеяния, светских, (секулярных) наук, скусств, всяческого предпринимательства. Русь удалая теперь в основном только в этом направлении и могла найти себе применение. В этом был один только смысл; показать міру, что «может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов Российская Земля рождать», и что Святая Русь и исконная, настоящая Великороссия противится этому вовсе не из-за лени, невежества и суеверия, а потому, что у них совсем иные, чем у Запада с его Платонами и Ньютонами, смысл, содержание и конечная цель бытия!


 

Глава 17. Итоги и переходный момент

Отныне в одном народе, продолжающем жить на одной земле, образовались как бы два разных народа, переставших понимать друг друга. Так описывают иногда последствия петровских деяний. Это можно принять в некоем образном смысле. Ибо Великороссийский народ в большинстве оставался всё же одним народом, хотя уже в чём-то важном не единым. Мы об этом говорили. Добавим только, что это было духовным расколом, разделением, близким к тому, что в медицине называется раздвоением личности. В одной исторической Личности Великороссии стали действовать два противоположных, взаимоисключающих начала. Одно устремилось к Западу с его міровоззрением и міровосприятием, другое продолжало хранить свои исконные жизненные основы, питаться Русью Святой. Первое стало господствующим и было представлено преимущественно господствующими, европейски образованными сословиями (хотя в нём было немало и «простых» не знатных людей). Второе начало преимущественно составляли сословия низшие – крестьянство, духовенство, отчасти небогатые посадские люди в городах (хотя здесь были и многие лучшие люди дворянства). На пути западного образа жизни и мысли склонилась решающая масса правящих классов сильных міра сего, власть имущих. Поэтому начало второе, хотя и продолжало жить, но уже ничего не могло решать в государственно-общественной жизни. Однако оба начала постоянно взаимодействовали и влияли одно на другое. Это очень знакомое каждому состояние, когда верующая православная душа сильно соблазняется чем-то дурным, она может глушить в себе голос совести и духовного разума и углубляться в дурное, а внешним рассудком искать «убедительных» оправданий соблазну.

Соблазн заманчивых, неведомых и новых деяний и открытий оказался слишком велик. Мы уже отмечали перемену идеала в русском обществе, точней в его западнической части. Вспомним теперь и о том, что с Петра І в сознании этой части служение Богу заменяется понятием служения Отечеству. В допетровские времена эти понятия были неразделимы, едины. Теперь они разделились. «Отечество», «Россия» стали «святынями» самостоятельными, самодовлеющими и прямо не связанными с понятиями Христа и предлагаемого Им Отечества Небесного. А это значит, что постепенно, незаметно понятия «Отечество» и «Россия» сделались идолами, истуканами, но не потому, что они сами по себе плохи, а потому, что они поставлялись в сознании людей на несвойственное им первое, главное место. Идолы требуют жертв. И жертвовали. Всем, вплоть до жизни. И пафос «служения России, Отечеству», безотносительно к вере и Церкви быстро сделался очень сильным! Им вдохновлялись многие поколения русских (и теперь ещё вдохновляются многие искренние патриоты), не замечая, что пафос этот ложный, обманный, является, в сущности, чистым идолопоклонством! Вот если сейчас, в наши дни, в среде любой партии (или движения) произнести слова о «служении России, Отечеству»,– они будут понятны и вполне принимаемы, а если сказать о «служении Богу и правде Его»,– это останется в лучшем случае пустым звуком, ибо никто просто не знает, как служить Богу и правде Его!...

Кроме армии и флота, Пётр I оставил после себя все важнейшие области жизни государства в полном расстройстве. Перестали двигаться даже дела в Сенате. Знаменитые «коллегии», будучи учреждением в значительной мере искусственным, действовали также очень плохо. Друг с другом и с Сенатом у них постоянно возникали споры и ссоры, тормозившие решения дел. Пока Петр I был жив, всё это как-то преодолевалось его личным волевым вмешательством в каждом данном случае. Но после его кончины сразу сказалось то обстоятельство, что у России фактически нет правительства! Как мы помним, в старину таковым всегда была Государева Боярская Дума. Сенат не заменял Думы, у него не было права законодательной деятельности. Вместо Думы (правительства) не было создано ничего. Земских и церковных Соборов Петр уже не созывал. И его преемники – тоже. Так что «совет Земли» перестал существовать для Русских Самодержцев. Для себя Пётр заменил его советом с ближайшими единомышленниками, в исключительных случаях привлекая к совету Сенат, генералитет и высших чиновников. Но эти «советы» не были правовыми учреждениями. Хотя в них имелось некое очень важное организационное начало, а именно – масонская ложа. Это начало было достаточно действенным, но тайным. И здесь заключалась и сила и слабость его одновременно. Слабым оставалось то, что для законодательства, определения основных направлений политики требовалось всё же легальное, официальное, правовое учреждение – правительство. И оно, как мы потом увидим, начало создаваться путём «проб и ошибок». Зато очень хорошо организованной силой, на которую опирался Пётр I, была, как и в любом государстве, армия. Но армия Российская теперь отличалась тем, что её ядром являлась гвардия, состоявшая из двух особых полков, – Преображенского и Семёновского. Полки являлись сословными и привилегированными – «шляхетскими», то есть дворянскими. Петру I и в голову не могло придти, что в лице таких полков он создаёт не что иное, как военную организацию российского дворянства, ставшую впоследствии действенным орудием сословного, дворянского влияния на государственную жизнь, на самую власть российских Государей. Это бы ещё – полбеды! Но беда, сущая беда для России и для самой Монархии Российской состояла в том, что в дворянстве, именно благодаря Петру I, стала процветать также организация и идеология масонская, не сословная. Тогда неизбежно получалось, что в каких-то случаях гвардия, военная организация дворянства, может направляться, использоваться его масонской организацией в целях уже не всегда даже сословных... Так Пётр І в самые основания российской государственности заложил две мины страшного разрушительного действия, которые и «сработали» потом таким образом, что рухнула совсем российская монархическая государственность. А начиналось всё вот каким образом. Вблизи одра умиравшего, но ещё живого Петра I, началась борьба по вопросу о престолонаследии. Родовитая знать, имевшая за собою духовную поддержку Церкви и подавляющего большинства народа, стояла за то, чтобы Царём стал родной внук Петра I, сын Царевича Алексея Петровича, Пётр Алексеевич, которому было тогда 10 лет. В правящем слое к этой партии относились Долгорукие, Голицыны, Репнины, младший Апраксин. Но против них были деятели возвышенные Петром из безродных, во главе со «светлейшим князем» А. Меньшиковым (Толстой, Ягужинский, Остерман, Брюс, старший Апраксин, и примкнувший к ним из-за распрей с Репниным, родовитый Бутурлин). Они были зато, чтобы царствовать стала Императрица Екатерина. Последняя, зная сама, кто она такая, и понимая, что её, как законную Царицу, не примут ни родовитое дворянство, ни народ, крепко держалась за партию Меньшикова. И родовитые и безродные («выскочки») в этом самом высшем правящем слое были одинаково членами того узкого круга любимцев, лично приближённых к себе Петром І, в совете с которыми он и решал важнейшие дела. Екатерина Алексеевна и «выскочки» с Меньшиковым во главе понимали, что в случае воцарения Петра Алексеевича ІІ-го они теряют не просто многое, они теряют всё (!), могут потерять и самые головы свои. В отличие от них, родовитые, в случае воцарения Екатерины, не теряли ничего, так как слишком глубоки и сильны были корни их родов. Поэтому родовитые боролись слабее, хотя на их стороне было большинство российского общества. «Выскочки» такой поддержки не имели. Единственная сила, на которую они могли опереться, была даже не армия в целом (ею руководили Репнин и М. Голицын), а гвардия, находившаяся в руках Бутурлина. В этот решающий час все в государстве стало зависеть от настроения двух полков – Преображенского и Семеновского. Их офицеры добровольно, никем не понуждаемые, явились к Екатерине, заявив о своей преданности и поддержке. Тогда Екатерина через Бутурлина приказала привести оба полка под окна дворца, где «птенцы гнезда Петрова» спорили о том, кому теперь царствовать. Офицеры этих полков вошли в самую залу, где проходил совет, и криками своими поддержали партию Меньшикова. Репнин возмутился («кто посмел привести сюда офицеров?»). Бутурлин ответил, что он привел не только их, но и оба полка по повелению Императрицы, которой и Репнин обязан подчиняться...

Совещавшиеся, посмотрев в окна, убедились, что преображенцы и семёновцы здесь в полном вооружении. После такого «довода» спорить было трудно. Поневоле родовитые согласились на воцарение Екатерины. Так одновременно с вестью о кончине Петра І в столице была оглашена весть с восшествии на Престол государства российского его жены. Женщина на Престоле!... Такого в Великороссии еще никогда не бывало. К тому же она была совсем не царского рода, чего тоже никогда и представить себе до сих пор никто в России не мог!

Важно отметить, что это деяние сподвижников Петра I было явным нарушением Уложенной грамоты Великого Церковного и Земского Собора 1613 г., так что сотворившие его подпали под соборное проклятие. Возможные рассуждения о том, что с духовной точки зрения муж и жена – «плоть едина», опровергаются тем, что брак с Екатериной при живой первой жене, без всякой вины со стороны последней, был незаконным. Так думали тогда в России все, не только противники реформ Петровых. Посему главнейшим основанием такого из ряда вон выходящего деяния было названо то, что сам покойный Император назвал Екатерину Императрицей, и тем самым будто бы назначил её своей преемницей на царстве, согласно закону 1722 г. о праве Царя назначать себе преемника по своему усмотрению. Это было сущим обманом общества, народа, страны. Пётр не назначал её преемницей. Он оттягивал вопрос о престолонаследии до последнего. Умирающий он взял перо и бумагу, но сумел написать только два предварительных слова: «Оставьте всё...» , а – кому? – так и осталось не ясным. И сказать вслух он уже ничего не смог. Как видим, невиданное и незаконное воцарение над Российской Империей и безродной и не русской женщины, оказалось возможным только благодаря вмешательству в решающий момент дворянской гвардии!

Почему же дворянская гвардия, где от солдат до офицеров все были большей частью из родовитых Великороссийских семейств, выступила за Екатерину? Вопрос непростой, если вспомнить, что и тогда и сразу после кончины Петра I дворянство сильно тяготилось обязательной военной службой (и потом постаралось быстро освободиться сперва от того, чтобы начинать службу с «рядового», а затем и совсем от обязательного служения в армии). Иначе говоря, в интересах российского дворянства было освобождение от обязательной службы в гвардии, что успешней всего могло быть достигнуто с воцарением малолетнего Петра II-го и при руководстве им членов Царской Семьи и родовитой знати. Почему же представители этой знати – гвардейцы Преображенского и Семёновского полков в данном случае пренебрегли собственным сословным интересом? Какая сила заставила их поступить таким образом?

Рациональных объяснений нет! Историки указывают на причину достаточно иррациональную, – «любовь», душевную преданность гвардии «полковнице», делившей с «полковником» – Петром и гвардией не раз все тяготы и опасности походов и походной жизни. Свет славы, силы, величия «полковника» – Петра I падал в глазах гвардейцев и на его жену, «боевую подругу», которая теперь, после смерти Петра, как бы заменяла собою его... Всё это трогательно, романтично, всё это, действительно, имело место в чувствах гвардейцев. Но что-то не верится, чтобы одна романтика могла решать судьбы Империи. Вместе с тем всё же, если бы мы начали искать иных, прозаических (корыстных) причин поведения гвардии, то не нашли бы их. Екатерина, правда, постаралась ещё в последние дни жизни Петра I задобрить армию и гвардию и денежными подарками, и ослаблением службы, но гвардейцы до этого добровольно, а значит не ради денег и наград, уже стали на сторону «полковницы».

Значит, нам не остаётся ничего иного, как исследовать всё-таки эту самую душевную «романтику», не является ли она чем-то особенным то есть не просто любовью солдат к полководцам.

У писавших о Петре I нередко встречаются слова о том, что многие в обществе, в том числе и особенно – в гвардии и среди ближайших сподвижников, его «обожали». Кажется, что сие может быть лишь образным, литературным выражением, означающим особую любовь и преданность. Любовь и преданность войска своему достойному военачальнику, равно, как и любовь подданных своему достойному Государю, – явления обычные, естественные, не раз в прошлой истории встречаемые. Но в эпоху Петра I, оказывается, что выражение «обожание» имело и прямой, буквальный смысл и точней может быть передано понятием «обожествление»... Вот, к примеру, слова одного из сподвижников Петра I Нартова: «...Хотя нет более Петра Великого с нами, но дух его в душах наших живёт, и мы... умрём верными ему и горячую любовь нашу к земному богу (!) погребём вместе с собою». Ритуал похорон Петра разрабатывался Брюсом и Меньшиковым – самыми первыми членами самой первой масонской ложи в России. «Мастера» хоронили «Великого мастера». В одном помещении дворца происходило общее (народное) прощание с телом Императора. А для прощания избранных тело было перенесено в другую «скорбную залу».

Среди прочего убранства здесь было то, чего не бывало ни в каких королевских домах Европы, а именно – четыре пирамиды с надписями, выражавшими скорбь и похвалу от лица Церкви, гражданского общества, армии и флота. В траурном шествии участвовало 166 «чинов». Тело Петра было предварительно забальзамировано. После церковного чина погребения («предания земле»), оно тем не менее земле предано не было, а было поставлено во гробе в Петропавловском соборе и находилось в таком состоянии до 21 мая 1731 г., то есть непогребённым более шести лет! В это время избранные частенько посещали мумию своего «земного бога». Известен случай, когда Ягужинский обратился вслух к этой мумии с жалобой на Меньшикова...

Перед нами не просто «горячая любовь» подданных к своему Монарху; перед нами религиозное поклонение «земному богу», человеко-богу (как противоположность поклонения Богочеловеку – Христу). Здесь вполне определённые и известные черты масонского оккультизма. В Российской истории такого никогда не бывало и не будет до эпохи Ленина и Сталина. Наиболее яркая и известная параллель этому имеется в древнем Египте (одном из источников масонства) с его обожествлением особ фараонов и бальзамированием их тел с целью сохранить «навечно». О, как не случайно в народе Петра называли антихристом! Если у старообрядцев он так назывался в собственном смысле, как последний губитель рода человеческого, что было, конечно, крайностью, то у православных имелось верное представление о том, что он один из антихристов в том смысле, в каком Апостол Павел говорит, что «антихристов уже много в міре». Духовная сущность масонства как раз состоит в приведении всего человечества к поклонению человеко-богу «великому иудейскому царю» (лжемессии) Антихристу. Духовной же подготовкой к сему служат создаваемые время от времени культы личностей «великих людей», когда одному из таких воздаётся поклонение, какое может и должно воздаваться одному Богу истинному. Здесь не только умозрительная идеология; здесь действительное душевное, сердечное ощущение «божественности», сверхчеловечности обожаемой личности! Такой человеко-бог в сердцах поклонников своих вытесняет и заменяет собою Богочеловека – Христа. Такое состояние может достигаться только особым диавольским наваждением. Наваждение является источником и внутренней силой любых «культов личностей», в том числе и культа Петра Великого как «земного бога». Этот культ сильной личности, вождя, человека-бога, сверхчеловека и есть антихристово начало в новой и новейшей истории человечества. Такое прямое сатанинское наваждение на умы и души части русских людей в их отношении к Петру I стало возможным только по причине того разделения (раскола) или раздвоения личности, какое мы видели в самом Петре І, в российском обществе, в душе Великороссии как исторической Личности. Раздвоение – как трещина, брешь или щель, через которую демонические силы могут безпрепятственно проникать в незащищённое постом и молитвой сердце и производить в нём действия, часто прямо противоположные разуму и высшей духовной воле этой страждущей личности... Это же и причина того, что иной раз называется «массовым психозом» (или «гипнозом»), когда безумные идеи или состояния вдруг, неожиданно овладевают массами людей, становясь их живым, действенным религиозным чувством, или необоримым влечением, не имеющим никаких видимых рациональных причин.

Такому-то наваждению и была подвержена гвардия при жизни Петра и в час его смерти. Понятно теперь, почему гвардия предпочла безродную и нерусскую Екатерину законному Русскому Государю из Царского Рода Романовых: Екатерина была отблеском величия «земного бога», некоей принадлежностью обожествляемой личности Петра и никто в этом отношении не мог с ней сравниться!

 

Глава 18. XVIII-й век. "Бабье Царство". Начало

Именно так – «бабьим царством» убиенный Царевич Алексей Петрович в своё время назвал то, что может произойти после смерти Петра I. То самое и произошло В ХVІІІ-м веке у нас правят страной одна за одной женщины. Екатерина I, Анна Иоанновна, Анна Леопольдовна (правда, лишь как регент), Елизавета Петровна, Екатерина II ... Такого не было в прошлом и не будет потом. Это какой-то особый феномен, духовная природа которого прямо связана и с влиянием Запада и с тем диавольским наваждением, о котором только что говорилось. В русле сатанинских соблазнов культ женщины, женских «прелестей», то есть иначе – порочных страстей, связанных с влечением к женскому полу в этой, поврежденной грехом, области земной жизни, занимает особое место. После грехопадения Адама и Евы, через которую искусился Адам, особенным удовольствием для змия – диавола являлось поставить мужское начало, призванное Богом быть первенствующим, в положение подчинённого и порабощенного женским началом. Такого извращения (выверта наизнанку) богозданной природы человеческой не так-то легко было достигнуть даже в падшем, повреждённом грехом человечестве! Если говорить о средневековой Европе, то здесь это начиналось с романтики и поэзии «прекрасной дамы», или «дамы сердца» ещё в рыцарскую эпоху, а затем быстро превратилось в культивирование блуда в эпоху Ренессанса, то есть Возрождения (возрождения – чего? всех возможных и невозможных языческих, демонических, нехристианских и антихристианских начал!). На это работало всё мірское искусство! К блуду в самых разных его проявлениях (от высоких поэтических чувств, до самых животных плотских влечений), а также тотчас и к содому (на выбор, – кому что понравится!), устремилась «просвещённая» Европа по мере развития в ней культа наслаждений, как мы помним, ещё в XV в.. Это сделалось скоро особой задачей масонства, так как мало что может так быстро растлить и разрушить народ христианский, как блуд и прелюбодеяние! Соблазн подавался под видом свободы (освобождения) от предрассудков или от мрачной власти церковников (этих «святош»!). Из Европы поэзия «любви к женщине» и вместе с этим сразу же проза блуда через «окно», прорубленное Петром, хлынули и в Россию. И скоро в нашем «светском обществе» сделалось модным тайно любодействовать, чем больше, тем лучше, но при внешней видимости соблюдения всех «христианских» приличий! Так повели себя в XVIII в некоторые Августейшие особы, подавая пример своим подданным. Но теперь нам важно не это, а то, что данная «мода» попала в Великороссию вместе с ранее здесь не известным «рыцарским» и «поэтическим» поклонением женщине. Оно и соделывало для европейски «просвещённых» русских дворян вполне возможным, нормальным (а иногда и желанным) правление не Царя, а Царицы. Конечно, это не причина феномена «бабьего царства», а его психологическое условие. Непосредственными причинами феномена служили другие, как будто объективные жизненные обстоятельства.

Как взошла на Российский Престол Екатерина I, мы уже видели. Её недолгое царствование не было отмечено сколько-нибудь значительными для России свершениями. Но оно было достаточно спокойным. Став Императрицей, Екатерина не смогла взять бразды правления полностью в свои руки. По старой своей привычке она старалась, по возможности, угождать всем придворным партиям и прежде всего, конечно, тем лицам, которым была прямо обязана своим восшествием на Престол. А таковыми были, главным образом, неофициальные правители из числа ближайших к покойному Петру I, которых мы уже знаем. Из них виднейшим являлся князь Александр Данилович Меньшиков. Теперь их главной целью стало узаконение своего положения, что они и сделали с согласия Екатерины I. Из них официальным указом был образован Верховный Тайный Совет, без которого Императрица не должна была решать важнейших дел. Так было положено начало существованию законодательного органа – Правительства России, чем-то напоминавшего Боярскую Думу, но лишь очень отдалённо. Но было бы неверным, как делают некоторые, представлять дело так, что всем заправляли «верховники» во главе с Меньшиковым. Екатерина I была достаточно самостоятельна и в некоторых делах, особенно внешнеполитических, не раз действовала вопреки интересам Меньшикова, несмотря на всю свою старую дружбу с ним. Он, конечно, был временщиком, обладал огромной властью и огромными богатствами, но его положение отнюдь не было прочным. Против него, как «выскочки», по-прежнему была половина «верховников» из родовитых, а также слишком значительная часть общества. Вся эта оппозиция по-прежнему желала видеть на Российском Престоле после Екатерины I Петра Алексеевича ІІ-го. С таким желанием считалась и Екатерина, поскольку сына у неё больше не было. Правда, она весьма заботилась о двух своих дочерях – Анне и Елизавете. Елизавета была незамужней, а Анна являлась женой герцога Голштинского, постоянно жившего в России со своим двором, где большое значение имел министр граф Бассевич. В делах внешней политики поэтому значительное место занимали старания России вернуть герцогу землю Шлезвиг, отнятую у него, и обезпечить ему шведский престол, на который он имел права. Этому препятствовала международная обстановка, сложившаяся тогда вообще не в пользу России. Ее интересы столкнулись в Европе с интересами Англии. Последняя создала Ганноверский союз, к которому примкнула Швеция, направленный против России. А флот Английский своими появлениями на Балтике заставил присмиреть флот Российский. Россия же заключила союз с Австрией и тем создала хороший противовес притязаниям Англии. Со многими европейскими делами и странами переплелись в те времена дела российские. Немудрено поэтому, что Европа живо следила за тем, что происходит в России. Ещё Карл XII до своей кончины в 1718 г. надеялся на то, что в России может случиться бунт против Петра I с целью воцарения его сына Алексея, о чём узнано было случайно уже после убийства последнего. Когда умер и Пётр I, многие на Западе вновь думали о возможности смуты в России из-за престолонаследия. Но и в этот раз смуты не произошло.

Однако опасения эти показывают, насколько всё же напряжённой была обстановка в России. Понимая, что в случае смерти Екатерины ему головы не сносить, А. Меньшиков начал действовать в пользу Петра Алексеевича как наследника Великороссийского Трона, чем поверг в изумление Царевен Анну и Елизавету, посчитавших его предателем. Меньшиков убедил Екатерину I объявить Петра Алексеевича Наследником. В связи с этим Екатерина установила и определённый порядок престолонаследия, чем отменялся указ Петра I от 1722 г. Книга «Правда воли монаршей» стала изыматься из общества. Более того, Меньшиков решил женить Петра Алексеевича на одной из своих дочерей. Он перевёз Наследника в собственный дом, приставив к нему учителем Остермана. И совершил ошибку: Остерман был его тайным противником. Пётр Алексеевич рос живым, способным, и со своим характером, (чего Меньшиков тоже не смог хорошо увидеть). Теперь и все «верховники» перешли на сторону тех, кто давно желал воцарения Петра Алексеевича. Но, страшась за свою судьбу, они выработали документ, требовавший клятвенного обещания наследника не мстить никому из тех, что подписали смертный приговор его отцу – Царевичу Алексею. В апреле 1727 г. Императрица Екатерина I тяжело заболела лёгкими. Перед самой её кончиной Бассевич написал проект Завещания, согласно которому на Престол должен был восходить Император Пётр II Алексеевич, но с тем, чтобы до совершеннолетия не править делами, а править последним «верховниками» (девять человек вместе с Голштинским герцогом и во главе с Меньшиковым). У Сената перед тем уже было отнято название «правительствующий» и он всецело подпал под руководство Верховного Тайного Совета. Не известно, подписала ли Екатерина сие Завещание («верховники» потом объявили, что подписала, но этому трудно верить). 7 мая 1727 г. Екатерина I скончалась. И гвардия, та же самая гвардия, которая за два года пред тем не хотела Петра II, а хотела Екатерину I, теперь крикнула «виват» Петру II и первая ему присягнула. Здесь видим уже не романтику, а политический расчёт. Двенадцатилетний Император Пётр Алексеевич ІІ-й не пожелал терпеть унизительной для себя опеки Меньшикова (в самом деле, часто очень безтактной) и скоро, после ряда стычек и ссор со «светлейшим», не без помощи Долгоруких и Остермана, объявил временщику полное отстранение от всех должностей и ссылку, сперва в собственные его имения, а затем – в Сибирь в Берёзов на р. Оби.

Так пал один из виднейших деятелей петровских времён. Это не было местью нового Императора за своего задушенного отца. Сам Господь отомстил всем неправедным судьям. При Екатерине I пострадали Толстой, Бутурлин, Ягужинский, а после Петра II и почти все остальные, кто принял участие в расправе над Царевичем Алексеем. Государь Пётр II в общем исполнял условие до 16-ти лет не вступать в управление государством, хотя, когда это ему казалось необходимым, он вступал и его слушались. Он, таким образом, обещал сделаться сильным Монархом. Но, предаваясь по юности многим забавам (особенно – охоте) он простудился и тяжело заболел. Простуда продолжилась оспой и в 1730 г. Император скончался (было ему 14 с лишним лет отроду).

«Верховники», среди которых возобладали родовитые Долгорукие и Голицыны, решили призвать на Престол Особу не из отрасли Петра и Екатерины, а из другой ветви Царского Дома, – из отрасли брата Петра Царя Ивана Алексеевича. Дочь последнего Анна, как мы помним, была выдана замуж за герцога Курляндского, вскоре умершего. Русская полностью по происхождению, Анна Иоанновна, пребывая в Курляндии «в немцах», пропиталась насквозь европейским, немецким духом тех времён, и в ближайших друзьях и советниках имела не русских, а немцев. В 1730 г. она стала Российской Императрицей, но на определённых условиях или «кондициях», как тогда это назвали, выработанных «верховниками». Смысл «кондиций» был в том, что Анна Иоанновна обязуется во всём следовать решениям Верховного Тайного Совета, не выходить замуж, Наследника себе не назначать, и вообще почти ничего самостоятельно не решать. По сути дела тем самым «верховники» упраздняли Самодержавие! Анна Иоанновна «кондиции» приняла, подписала, но, приехав в Россию, обнаружила, что гвардия «верховниками» не довольна, хочет видеть ее настоящей Царицей и готова на нужные действия в любой час. Гвардия, состоявшая в основном из «шляхетства», то есть дворянства, усмотрела в действиях «верховников» стремление установить власть высшей аристократии, боярско-княжеской знати, правление которой для служилых дворян было бы хуже, чем власть Императора. Здесь мы видим в гвардии снова уже не романтику, не наваждение, а вполне прозаический сословный расчёт. После долгого разговора с гвардейцами Анна Иоанновна на глазах у «верховников» их «кондиции» надорвала, упразднила Верховный Тайный совет и стала вполне самовластной. Скоро она создала новое правительство – Кабинет, но фактически всеми делами стал править ее фаворит временщик немецкий барон фон Бирон, сделавшийся потом герцогом Курляндским. Анна Иоанновна не пожелала зависеть не только от бывших «верховников», но и от российского «шляхетства», от гвардии, силу которой она сразу же поняла. В противовес Преображенскому и Семёновскому полкам были созданы полки Измайловский и Конный, тоже вошедшие в гвардию. Но и теперь Государыня не вполне доверяла военным и потому окружила себя немецкими своими любимцами. Бирон не любил, презирал Россию. Он был несомненно способным в делах, но очень жестоким и злым; с русскими обычаями, интересами и правилами не желал считаться. Время его правления печально известно под именем «бироновщины».

Для Русской Церкви это правление оказалось особенно тяжким. Под любопытным предлогом «борьбы с ханжеством и невежеством» Императорский Кабинет развернул настоящее гонение на Православное благочестие. Особенно притеснялось монашество. Дело дошло до того, что созданная Императрицей Тайная Канцелярия (нечто вроде политической полиции) посылая команды солдат, изымала из монастырей и мірских приходов всех тех священников и монахов, которые славились в народе высотою духовно-молитвенной жизни и были особо авторитетны, и отправляла таких в ссылки на крайний Север, в Сибирь, к Охотскому морю... Поощрялись духовные лица «светского» духа и поведения. В результате в русских монастырях даже сами монахи стали притеснять и осмеивать тех, кто старался действительно подвизаться в молитвах; таковые были теперь – «ханжи»... Пошло гонение на главное в монашеском подвиге – на делание молитвы Иисусовой. Всему этому немало способствовал известный нам интриган Феофан Прокопович, митрополит Псковский. Обвиняемый в неправославии и склонности к лютеранству, он «защищался» от идейных противников крайне подлым приёмом, – представляя их политическими противниками императорской власти (так как в ней виднейшие должности занимают немцы – протестанты, то всякая критика протестантизма – это выпад против власти!). Довод действовал. Много добрых духовных лиц пострадали, были брошены в тюрьмы, подверглись пыткам и казням. Архиепископ Феофилакт (Лопатинский) был вздёрнут на дыбу. Книга Стефана Яворского «Камень веры» была запрещена.

Опалы обрушились и на светских лиц, бывших «верховников» и просто знатных людей, и связанных с ними, (на Долгоруких, Голицыных, Юсуповых и других). Страшно распространились доносы. Снова «пробил час негодяев». Всё это продолжалось в течение 10 лет. Всё это время почти непрерывной чередой шли балы, маскарады, охоты и иные увеселения Императрицы Анны Иоанновны. Дворец наполнили шуты, карлики и иные уродцы, почему-то весьма забавлявшие Государыню. Позорным пятном на её правлении стал знаменитый ледяной дом. Это был «дворец», сооруженный из льда для всенародного увеселения, где Императрица с придворными справили «свадьбу» шута и шутихи и оставили их там на «брачную ночь», при морозе 40 градусов. Было очень смешно. Как вежливо выразился один наш историк, «негигиеничная жизнь» Анны Иоанновны стала причиной её преждевременной смерти в 1740 г.

По её завещанию Российский Престол передавался только что родившемуся сыну её племянницы Анны Леопольдовны Брауншвейгской – дочери Екатерины Иоанновны и герцога Мекленбургского – Леопольда. Анна Леопольдовна вышла замуж за Антона Брауншвейгского, и от этого брака родился Иван Антонович (русский по крови всего на одну четверть), провозглашённый теперь Императором Всероссийским. Поскольку был он грудным младенцем, при нём в Россию приехала мать, отдавшая официальное регентство Бирону. Однако дворянство терпело его до сих пор только ради Анны Иоанновны – как-никак родной дочери Русского Царя! А ныне, при Анне Леопольдовне, его терпеть не стали. Фельдмаршал Миних с гвардейцами Преображенского полка арестовал Бирона. Власть его кончилась. Регентство было передано Анне Леопольдовне. Но очень быстро выяснилось, что и при ней продолжается засилие немцев во всех учреждениях, в том числе и в армии. Тогда гвардия обратилась чуть ли не со слезами к петровско-екатерининской ветви Романовых, к Царевне Елизавете Петровне, проживавшей в Москве. Гвардейцы стали умолять её взять Российский Престол из рук немцев: «Матушка! Мы все готовы. Только ждём твоих, приказаний, что, наконец, велишь нам!» На Елизавету Петровну оказывала большое влияние в том же направлении и французская дипломатия в лице посланника Шетарди и личного доктора Елизаветы Лестока. Их цель была уничтожить в России влияние немецкое, чтобы заменить его французским.

25 ноября 1741 г. Елизавета Петровна явилась в казармы Преображенского полка, взяла всего одну роту гвардейцев и с нею придя во дворец, арестовала всю Брауншвейгскую фамилию. Несчастный Иван Антонович сделался без вины пожизненным узником Шлиссельбургской крепости. Повторяя печальную участь внука Ивана III Царевича Димитрия.

Началось двадцатилетнее царствование Елизаветы Петровны. Но нужно особо отметить, что началось – незаконно! Каким бы благом для Отечества ни представлялось воцарение этой Государыни (а во многом оно и впрямь было благом!), оно произошло путём военного переворота, свержением силой наречённого Императора, которому уже присягнула Россия. Горько и страшно сей прецедент отзовётся потом в великороссийской истории!

Эта гвардейская рота получила очень щедрые награды – (деревни с крестьянами – каждому рядовому, не говоря уже об офицерах) и стала называться «лейб-компанией». В ней поручик приравнивался к званию генерала обычных войск, а унтер-офицер – к званию подполковника. Сама Императрица получила, по желанию гвардейцев, звание «капитана» (а это уж чуть ли не маршальское звание!).

Немцев сместили со всех ведущих, ключевых постов. Бирон был сослан сперва в Сибирь, затем в Ярославль. Впоследствии были также сосланы Остерман и Миних. Многие требовали для Бирона и некоторых наиболее ненавистных соратников этого временщика смертной казни. Но Елизавета Петровна отказалась, поскольку дала обет в своё царствование никого не казнить смертной казнью (что и было исполнено)! Государыня провозгласила также возврат к петровским правилам и нормам государственной жизни. На деле этого не получилось, но декларация утвердила её в глазах общества как «дочь Петра». Кабинет был упразднён. Сенат не только восстановили в правах, но и сообщили ему законодательную функцию, так что он стал теперь подлинно – правительством. В Сенате же главенствовали люди, особо приближённые к Елизавете Петровне. Среди них только престарелый канцлер граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин был воспитанником Петра I. Остальные вельможи были из новых. Выдвинулась тогда семья Воронцовых, а также семья графов Шуваловых. Пётр Иванович Шувалов занимал видное место в Сенате, а его брат Иван Иванович стал знаменитым деятелем «просвещения», знатоком французского искусства, меценатом, покровителем науки, основателем Московского университета. При нём наибольшего расцвета достигла деятельность великого русского учёного М. В. Ломоносова. Однако на совсем особом положении оказался фаворит Государыни Алексей Григорьевич Разумовский. Он и его брат Кирилл, ставший Гетманом Украины и Президентом Академии наук, были из малороссийских казаков. А.Г. Разумовский, являясь певчим придворной капеллы, полюбился Елизавете Петровне и получил скоро графский титул и большие богатства. Трогательна и загадочна история любви этих двух людей, – Императрицы и бывшего казака... К чести Алексея Разумовского нужно отнести то, что он никогда не гордился близостью к Государыне и не пользовался этим для усиления личной власти, вёл себя со всеми тактично и скромно. Елизавета Петровна, отдавая немалую дань западническому образу правления и жизни, вместе с тем всё же во многом являлась женщиной русской и православной. Взойдя на Престол незамужней, она уже не могла связать себя династическим браком с кем-либо из владетельных особ Европы, так как это запутало бы дело российского престолонаследия (и без того крайне запутанного!). Но, полюбив А. Разумовского, не могла она также «просто так» иметь с ним тайную связь, что в её глазах было блудом. Государыня избрала особый путь. Она тайно венчалась с А. Разумовским, так что они стали законными мужем и женой и в то же время как бы только пред Богом, но не для «міра» и не для царства. От этого брака родилась дочь, и как полагают со многими основаниями, была затем отправлена за границу под именем княжны Таракановой. Есть также многие основания думать, что она потом вернулась в Россию, приняла монашество и жила в полном затворе в монастыре в Москве, где и умерла и была погребена в родовой царской усыпальнице – в Ново-Спасском монастыре, в присутствии членов семьи Разумовских и иных знатных особ. А та женщина, которая в истории более известна под именем княжны Таракановой, являлась авантюристкой и самозванкой. По приказу Екатерины II её «выловил» в Италии Алексей Орлов, привёз тайно в Санкт-Петербург, где она и была заточена в Петропавловской крепости до самой своей кончины от чахотки, там же и погребена без обозначения места захоронения. Однако вся эта история по сей день очень во многом загадочна и не может считаться достаточно раскрытой. Достоверно, пожалуй, лишь то, что граф А. Разумовский имел на руках официальное свидетельство о браке с Императрицей Елизаветой Петровной, которое после её кончины и при воцарении Екатерины II он сжёг в присутствии Орловых, заявив о своей верноподданности новой Государыне, чем вполне её удовлетворил, а сам избежал секретной расправы и казни, каковая была бы неминуема в случае, если бы он, пусть даже тайно, сохранял положение мужа покойной Российской Императрицы.

Во внешних делах при Елизавете Петровне Россия успешно повоевала со Швецией, присоединив в 1743 г. к себе значительные земли в Финляндии. Затем Российской Империи пришлось принять участие в европейской борьбе за «австрийское наследство». Сперва под влиянием французов Россия выступала за Пруссию, в пользу Фридриха II Великого. Но затем верх взяла проавстрийская позиция канцлера Бестужева. Шетарди выслали из России, Лестока удалили от двора. Россия заняла сторону Австрии, против Пруссии. Началась знаменитая «семилетняя война». Русские войска нанесли Фридриху Великому ряд поражений (при Гроссегерсдорфе в 1757 г. и при Кунередорфе в 1759 г.), но и сами были однажды побиты им в 1756 г. при Цорнсдорфе. Всё же русские прочно вошли в Пруссию, в 1760 г. взяли Берлин. Фридриха ожидал полнейший разгром и позор. Спасся он только кончиной Императрицы и воцарением Петра III (1761 г.), оказавшегося страстным поклонником Фридриха II и всего вообще прусского.

На Юге в тот период всё оставалось без особых перемен. При Анне Иоанновне фельдмаршал Миних разбил турок в нескольких сражениях, были взяты Крым, Очаков, Азов. Но белградский мир свёл на нет эти успехи. Россия получила лишь причерноморские степи без выходов к морю, без Крыма, а крепость Азов срывалась и город объявлялся в нейтральной полосе между владениями России и Турции.

Императрица Елизавета Петровна издала особый «указ о жидах» (1742 г.), которым запрещалось проживание в Российской Империи, а тех евреев, что всё же жили здесь, повелевалось «выслать за границу», кроме тех, что пожелали бы принять Православие. Легко «указать», но как исполнить, когда с присоединением Малороссии, огромная масса евреев оказалась «в границах» Российской Империи! Указ не везде исполнялся. А формальная принадлежность к Православию (по большей части притворная) уже тогда открывала в России для евреев прекрасные возможности. Так, уже в «лейб-компании» во время переворота адъютант – крещёный еврей Грюнштейн чаще других показывается на глаза Елизавете Петровне и получает больше всех душ крепостных (927 человек).

При Елизавете Петровне происходит крайне важная перемена господствующего культурного влияния на Великороссийскую жизнь. Если после Петра I таким влиянием было североевропейское (немецкое, голландское, шведское, английское), то теперь преобладающим становится французское, немецкое же при этом не исчезает, сохраняется, особенно в области наук, техники, промышленности, и будет сохраняться в дальнейшем. Но в области гуманитарных знаний, идейно-духовных веяний, искусства, литературы, великосветских мод и вкусов, господствующим влиянием становится французское. Оно не исчезает даже после опалы Шетарди и Лестока. Отныне в дворянстве прочно утверждается мода на французский язык, наряды, предметы роскоши, романы, – словом на «французское изящество» во всём светском образе жизни, вплоть до нравов. Отныне блуд уже – не только не грех, но одно из неписаных правил «хорошего тона»... Отныне женщина орудие высокой политики – и внутренней, и внешней. Во Франции тех времён складывалась очень знаменательная политическая система, в которой вопрос выдвижения деятелей на разные видные должности решался своеобразным «женсоветом», так что занять то или иное место в политике человек мог, как правило, только пройдя через постели определённых женщин – жён или фавориток сильных міра сего. Плеяда таких женщин решала во взаимном совете, кому и чему быть в государстве. Ни дать ни взять – второе, негласное правительство! В России подобный порядок в полной мере осуществиться не мог, но некоторые его черты, повышающие влияния женщин на ход политических дел, были восприняты и у нас; вместе с модами на французскую парфюмерию.

Внешняя светская (не церковная, не духовная) образованность и учёность по-прежнему почитаются «в обществе» чуть ли не главными достоинствами. В 1747 г. создаётся университет с гимназией при нём в Петербурге. В 1755 г. возникает Московский университет с двумя гимназиями – для дворян и для «разночинцев» (то есть людей, уволенных из других сословий, чинов). В губерниях действуют общеобразовательные школы, в столицах – специальные учебные заведения, возникают школы частные. Уже упомянут был Михаил Васильевич Ломоносов, один являвшийся как бы целой академией, ибо не было области наук, где он не сделал бы открытий, или по крайней мере, некоторых важных начинаний. Из простых поморских крестьян Ломоносов продвинулся на самую высокую ступень образованности и учёности, показав, по его словам, что «может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов Российская Земля рождать...». Да, был он физиком, и химиком, и писателем, и историком, и поэтом, и теоретиком языкознания. Но в последнем его значение скорее отрицательно, чем положительно. При ярких его похвалах русскому языку Ломоносов этот язык всё-таки более портил, чем улучшал, и в теории и на практике, особенно так называемым «высоким штилем», языку родному совершенно несвойственным, искусственным, вычурным и недолговечным. При нём в Российской академии видное положение занимали иностранцы, особенно – немцы. Некоторые из них были действительно крупными учёными, но иные – серыми посредственностями. Ломоносову приходилось упорно бороться с ними. Спорил он много с Миллером и Байером по поводу происхождения русской государственности, доказывая, что она – не от варягов только, а на собственной почве возникла. Тогда же протекало творчество русских писателей – Сумарокова, Тредиаковского, Кантемира, историков – Татищева, Щербатова и многих других. Богатство, пышность и роскошь двора, придворных и знати возросли неимоверно, превосходя намного то, что было при Петре I, не говоря уже о прежних Московских Царях! При Елизавете Петровне начат был и почти полностью окончен постройкой Зимний дворец в Петербурге (по проекту Растрелли). Построены были многие иные здания в обеих столицах и других городах. В архитектуре господствовали безраздельно, как уже повелось с Петра I, только западноевропейские стили. Сие относилось и к светским и к церковным постройкам и даже к иконописи. Каноническое древнее иконописание было совершенно отвергнуто. Вместо него утвердился западный «реализм» и вносилось также немало от западного аллегоризма. Елизавета Петровна побуждала Сенат к особенному вниманию к церковным делам. Принимались меры к улучшению благочиния, защите прав духовенства, устройству учебных церковных заведений, печатанию церковных книг. Великое значение возымело издание знаменитой «Елизаветинской» Библии – нового перевода полного текста Священного Писания на церковно-славянском языке. Впрочем, подробней о духовных и церковных делах всей той эпохи мы будем вести речь особо. А светская жизнь ещё отличалась тем, что в ней всё большее значение, влияние, распространение получало масонство с его тайными учениями и ложами, конечно, прежде всего и преимущественно – в российском дворянстве. В этом движении тоже менялись течения (скажем, немецкое вытеснялось французским). Масонами становились и многие деятели культуры, искусства.

Дворянство продолжало укреплять своё положение. Мы уже видели значение гвардейской «лейб-компании». Оно сказывалось и на положении дворянства в целом. Елизавета Петровна запрещает владение землёй с крестьянами кому-либо, кроме наследственных дворян. А они, в свою очередь, признаются таковыми, только если сумеют доказать благородство происхождения. Сохраняются и льготы дворянству, данные ранее при Анне Иоанновне, когда срок службы дворян был ограничен 25-й годами, а при нескольких сыновьях в семье, один мог совсем ни служить. Так дворянство превращалось в замкнутое сословие с большими правами землевладения, которое всё менее обусловливалось службой государству, а всё более – благородством происхождения. Крестьянство же всё более закабалялось. С помещичьими крестьянами правительство уже не имело никаких прямых, непосредственных отношений, но только – с их господами – владетелями. Это значило, что в Великороссии впервые за всю её многовековую историю основное население страны, большая часть народа, перестало быть лично свободными людьми в значении субъектов права. Таковыми становились только помещики – дворяне. А крестьяне со справедливым возмущением обнаруживали, что ими и их землёю владеют люди уже не под условием своей службы по защите этой земли, а под условием наследования сословного происхождения. Иными словами, крестьяне становятся не гражданами подданными Самодержца Российского, а безправным имуществом своих непосредственных владельцев – помещиков. К этому времени, нужно сказать, имения родовитой знати (аристократии) и имения служилых дворян – помещиков полностью уравниваются в юридическом отношении, получая общее название «недвижимых имуществ». Для дворянства и для купечества были созданы тогда особые банки с хорошим кредитом всего в 6% годовых. Одной из самых значительных льгот служилым дворянам становится то, что теперь они не обязаны, как при Петре I, начинать службу со звания рядового. Для дворянских юношей был создан особый «Сухопутный Шляхетский Корпус», или иначе – «Кадетский корпус». По окончании этого строго сословного учебного заведения дворяне вступали в гвардию и в иные армейские части сразу в звании офицеров. Корпус создан был ещё при Анне Иоанновне, но дальнейшее развитие и укрепление получил при Елизавете Петровне.

Очень важным в её времена явился вопрос о престолонаследии. У Государыни Наследника-сына не было. Она пригласила стать Наследником своего племянника, сына Анны Петровны и герцога Голштинского, Карла Петра Ульриха. Знаменательно, что по матери он был внуком Петра I, а по отцу – внуком Карла XII. В Швеции пред тем он был уже тоже провозглашён наследником престола. В самом начале царствования Елизаветы Петровны в 1742 г. этот принц Голштинский, 14-летним юношей оставшийся тогда круглым сиротой, прибыл в Россию со своим немецким учителем Брюммером и по принятии Православия был наречен Великим Князем Петром Фёдоровичем, Наследником Российского Трона. В 1745 г. заботливая Елизавета Петровна женила Петра Фёдоровича на принцессе небольшого немецкого княжества Софии Фредерике Августе Ангальт-Цербтской, рекомендованной Фридрихом Прусским. Приняв Православие, она стала именоваться в память матери Елизаветы – Екатериной Алексеевной. От брака с Наследником Трона у неё в 1754 г. родился сын Павел Петрович, будущий Государь Павел I.

Все историки стараются подчеркнуть разницу личностей Августейших супругов – Петра Фёдоровича и Екатерины Алексеевны, делая это для того, чтобы обосновать потом хоть как-то воцарение Екатерины. Поэтому всегда выставляются на вид недостатки Петра Фёдоровича – грубость нравов, невоспитанность, склонность к выпивкам и забавам (охоте), недостаточная образованность. Недостатки эти и вправду имелись, но не они мешали Наследнику в глазах «общества». Уж чего только в плане грубых выходок ни позволял себе, к примеру, Пётр I! А Государыня Анна Иоанновна – разве отличалась особой воспитанностью и учёностью?... Нет, не в этих чертах характера Петра Фёдоровича нужно искать причины недовольства им в русском «обществе». Он посмел игнорировать Гвардию! Окружил себя батальонами немцев-голштинцев и играл с ними «в солдатики» по правилам Фридриха II Великого, которого обожал. Кроме того, он потом посмел и обидеть Гвардию, назвав её «янычарами», и угрожал распустить её по другим армейским частям. Вот в чём весь «секрет» неугодности Петра Фёдоровича! Ошибка его в том, что он не дал себе труда понять расстановку внутренних сил в России.

Зато сие очень хорошо поняла его жена Екатерина! Год за годом в течение добрых 15-ти лет она изучала Россию. Поняла, что здесь нужно стать своей обществу, точнее тому состоянию, в котором оно пребывало. Екатерина такою и стала. Она выучилась хорошо читать на церковно-славянском и молилась всегда только на этом святом языке. Но в то же время отлично освоила разговорный и литературный светский язык. Писала на нём статьи, пьесы, стихи. Углублялась в историю России до такой степени, что написала «Записки по российской истории»! Одновременно много читала и западноевропейской литературы, от романов до научных трудов в разных областях знаний. Особенно увлеклась идеями и сочинениями «энциклопедистов» Франции, вела переписку с Вольтером, Даламбером, Дидро (он потом был даже назначен заведующим Императорской библиотекой), другими «просветителями». И, конечно, в связи с этим вполне сочувствовала российскому масонству. Оно отвечало Екатерине взаимностью. К 1761 г. жена Наследника Престола из тихой, скромной немочки, от которой никто поначалу не мог ожидать ничего существенного для государства, превратилась в высокообразованную, мудрую, наладившую ценные связи женщину, казавшуюся всем совершенно своей, то есть русской (что было совсем не так, как мы после увидим!). Эта кажущаяся русскость Екатерины и её опора на дворянство, прежде всего – на гвардию, предопределили её будущие успехи. А пока, до 1761 г., её личная жизнь оказывалась на редкость тяжёлой. Властная Елизавета Петровна, не очень ценившая Екатерину, отняла у неё сына Павла Петровича, стараясь сама его растить и воспитывать, чем и положила начало тому отчуждению, какое удивляет многих в отношениях матери – Екатерины II и сына – Павла I. А муж Екатерины – Наследник Пётр Федорович совершенно к ней охладел, фактически перестав быть мужем. Трудно поэтому и винить Екатерину Алексеевну в том, что она возымела «тайную» связь с графом Григорием Григорьевичем Орловым, что было вполне в духе придворных нравов тех лет. Разлад между Петром и Екатериной дал повод некоторым видным людям желать воцарения в будущем не Петра, а его жены. Узнав о таких настроениях, Елизавета Петровна расценила их как заговор против законного Наследника Престола. Смещены были со своих должностей некоторые вельможи, в том числе – Бестужев-Рюмин. Канцлером стал М.И. Воронцов. Испугалась ареста и заточения и сама Екатерина за тайную переписку свою с заговорщиками. Но Елизавета не тронула её. Пред Рождеством 1761 г. петербургская «блаженная», то есть юродивая Христа ради Ксения, тогда уже многим известная, как угодница Божия, стала советовать знакомым «печь блины», ибо, как она говорила, «вся Россия скоро будет печь блины»... Тогда блины ещё были едой, главным образом, поминальной, заупокойной, как и велось в славянстве с языческих пор. И, действительно, в самое Рождество 1761 г. Императрица Елизавета Петровна скончалась. На Российский Престол вступил Император Пётр ІІІ-й Феодорович. Тотчас он прекратил военные действия против Пруссии, отозвал оттуда русские войска и заключил мир с Фридрихом II, по которому Россия отдавала Пруссии всё, что было у неё отвоёвано в ходе Семилетней войны. Фридрих не знал, как благодарить Провидение за столь неожиданное счастье. А Российская общественность с редким единодушием внутренне восстала против Петра III, расценивая его деяние как позорное и даже предательское по отношению к интересам России. Участь этого Государя была в основном предрешена ещё до вступления его на Престол. Однако теперь он как бы подлил масла в огонь, делая свою кончину просто неизбежной. Возможно, правы те, кто упрекает Петра Фёдоровича в легкомыслии и небрежении к государственным делам. Будь он внимательней к себе и к тому, что происходит вокруг него в обществе, он, возможно, сумел бы выправить положение. Но важно понять, что его легкомыслие проистекало не от ограниченности и тупости, как представляют некоторые, а от безпечности и доверчивости, поистине какого-то детского характера. Государь был «большим ребёнком». Он наивно думал, что его защищает само положение Императора, избавляющее от обязанности угождать кому-либо из подданных, или зависеть от них. Он продолжал «ребячиться» и после вступления на Престол; его кутежи, выходки, слабости тут же становились предметом злобных нападок и осуждений в «обществе». В такой обстановке Петр III упразднил ненавистную всем Тайную канцелярию, а также издал знаменитый «Указ о вольности дворянства» 1762 г. Указа давно ждали и жаждали! Он полностью освобождал дворян от обязательной службы государству, прежде всего – военной. Казалось бы, дворянство российское должно было проникнуться безконечной благодарностью Императору. Но нет! Приняв от Петра III «вольность» как нечто должное, верхушка дворянства осталась в глухой оппозиции ему.

Мы видели, что нити заговора против Петра III начали сплетаться ещё при жизни Елизаветы Петровны. Средоточием заговора стала Екатерина. И, если рассмотреть все обстоятельства такого устремления, то нельзя будет в них найти никакой иной главной причины заговора, кроме именно внутренней независимости Петра III от дворянства, которая проявлялась и во внешних его действиях и в намерениях. Кроме тех оскорблений гвардии, о которых мы уже упомянули, Петр III осмелился «без спросу» ввести для неё новую форму по прусскому образцу, которую встретили «в штыки», как неудобную и как унизительную (после побед над Пруссией), а так же объявить гвардии о приготовлении к походу на Данию. Этого вовсе не желали гвардейцы, так как речь шла о защите владений Петра III в Европе, как герцога Голштинского от мнимых притязаний датского престола. При Петре III на видных постах вновь появились немцы, что напоминало «бироновщину». В то же время в 1762 г. Пётр III издал ещё один чрезвычайной важности указ -– об изъятии у Церкви управления её земельными имениями и передаче управления в Коллегию Экономии. Это было началом «секуляризации церковных земель» (то есть отнятие у Церкви её недвижимых имуществ), которую и намерен был осуществить Пётр III. Духовенство запротестовало! Но Император совершенно пренебрёг протестом, обнаруживая также полное непонимание Православной Веры и Церкви и равнодушие к ним, настроив тем самым против себя и церковное руководство России. Такими неосторожностями и просчётами Государь невольно сам посодействовал тому, что решающая масса российского общества собралась против него. Через два года Екатерина II доделает то, что начал её муж, – осуществит полную секуляризацию церковных земель, и духовенство будет страшно недовольно! Но останется верной Екатерине гвардия, и решающая масса общества не соберётся против неё. Может быть, недовольные Петром III не решились бы на действия, если бы не два намерения Императора, почти совпавшие по времени, – его желание расформировать гвардию по разным армейским частям и расторгнуть брак с Екатериной Алексеевной, взяв себе новую жену – полюбившуюся дочь канцлера М.И. Воронцова. Тут-то и пришли в полное единство интересы гвардии и Екатерины! Нужно было или покоряться Промыслу Божию, или действовать незамедлительно вопреки закону. Решились на последнее. Движущей силой заговора стало, конечно, масонство и при этом не только русское. Есть сведения, что в деле принял участие знаменитый французский масон граф Сен-Жермен, находившийся в 1762 г. в России. Позднее, в 1774 г. в Нюрнберге Г. Орлов имел с ним дружескую встречу, называл «каро падре» («дорогой отец») и говорил, что Сен-Жермен много содействовал успеху переворота. Свидетелем встречи, описавшим её, был маркграф Аншпахский. Руководство действиями взяли на себя два лихих офицера – братья Алексей и Григорий Орловы (последний уже был в личной связи с Екатериной).

28 июня 1762 г. Орловы с отрядом гвардейцев вывезли Екатерину из Петергофа в Петербург, где заговорщики располагали поддержкой примерно 10 тысяч солдат гвардии и других военных частей. При вступлении в столицу на сторону Екатерины стали переходить почти все войска. Днём они собрались на площади у Зимнего дворца и присягнули на верность новой Государыне. То же начали делать и некоторые учреждения. Народу был объявлен манифест, провозглашавший Императрицей Екатерину, а её сына Павла Петровича – Наследником Престола. Беззаконность такого акта была вопиющей и для многих неожиданной, так как высшие сановники из заговорщиков планировали другое – провозглашение Императором именно Павла, как сына и наследника Петра III, при регенстве матери – Екатерины, что соответствовало бы законам и обычаям престолонаследия. Впрочем, о законах и обычаях можно было бы говорить не при этих обстоятельствах. Решившись на переворот, то есть на беззаконие – насильственное свержение Монарха, которому присягали на Кресте и Евангелии, одни заговорщики тут же столкнулись с беззаконием других, пожелавших в обход правил и обычаев посадить на Престол снова женщину, а не её сына...

При объявлении манифеста общество Петербурга ликовало. Народ безмолствовал. Он уже давно был сбит с толку и отброшен от всякого участия в делах своих Государей. И это – к лучшему для народа, так как он перестал отвечать за то, что творилось, начиная с Петра I, около Царского Трона!

Того же 28 июня войска во главе с новой Императрицей, ехавшей верхом, и одетой в мундир Преображенского полка, двинулись на Ораниенбаум, где находился Пётр III с батальонами голштинских солдат. Узнав о перевороте, он не смог решительно сопротивляться, но испугался, как ребёнок, и полностью предался в волю бунтовщиков. 29 июня он подписал документ о «добровольном» отречении от Престола. Его отправили в одно из царских загородных имений на мызе в Ропше под присмотр Алексея Орлова. Екатерина наказала ему беречь мужа как зеницу ока. Но 6 июля 1762 г. во время обычной выпивки с офицерами охраны возникла ссора и Государь Пётр III Фёдорович был убит. Рассказывают, будто в устном докладе об этом Екатерине II Алексей Орлов передал дело так: «Заспорили, матушка, гляжу я – а он уж и помер!..» Этот Орлов был сущий богатырь. Один лишь взмах его огромного кулака мог убить, кого угодно... Екатерине было и выгодна и не выгодна смерть отрекшегося Императора. Но больше всё же – выгодна! Поэтому многие полагают, что убийство явилось преднамеренным (Орловы поняли, что нужно Екатерине на самом деле). Однако полностью исключать случайности происшедшего тоже нельзя. Можно лишь с уверенностью сказать, что Екатерина хотела смерти Петра. Алексей Орлов много лет спустя начал, кажется, приходить в настоящее покаяние. Ибо после блестящих побед, одержанных им во главе Российского флота над турками (в том числе в знаменитом сражении в Чесменской бухте), После лихой авантюры похищения из Италии мнимой княжны Таракановой, в зените славы и в расцвете сил А. Орлов добровольно без видимых причин ушёл от всех государственных дел, затворился в своём имении и там дожил до конца земной жизни, занимаясь семьёй и хозяйством.

 

Глава 19. "Революция" Екатерины II

Переворот 28-29 июня 1762 г. Екатерина II и её сподвижница и подруга княгиня Екатерина «малая» – Дашкова называли с гордостью иногда «революцией». Не знали они, каким ужасом для России отзовётся потом и это словечко, и то, что они им обозначили (свержение законного Царя)...

Так с сего момента началось царствование Екатерины Алексеевны II-й, которая, как и Пётр I, при жизни получила звание «Великой». И началось с преступления и обмана, ибо всенародно о смерти Государя Петра III было объявлено, что он скончался от «геморроидической колики». Посмотрим, как дальше Промыслом Божиим в сочетании со свободной волей людей сплетались узоры важнейших событий истории.

В первые же дни (!) своего правления Екатерина II решала следующие важнейшие дела:

1 Награждение всех деятельных участников «революции».

2 О недостатке денег в государственной казне.

3 О разрешении евреям въезжать в Россию.

4 О церковном (монастырском) землевладении.

В этих делах, в отношении к ним Императрицы сразу наметились и обозначились основные направления и особенности её правления.

Награждения были очень щедрыми! Все получили владения с крестьянами (от 300 до 800 душ крепостных), многие были повышены по службе, получили ордена, иные получили новые титулы, иные – дворянство, другие – пожизненные пенсии (5000руб. в год), или одноразовые денежные награды (от 10000 до 24000 руб.). Григорий Орлов стал камергером, Алексей Орлов – секунд-майором Преображенского полка, Фёдор Орлов – капитаном Семёневского, княгиня Дашкова сделалась кавалером ордена св. Екатерины, купцы братья Фёдор и Григорий Войковы (основатели театра в России) получили дворянство и по 700 душ крепостных...

В первом же своём присутствии в Сенате 1 июля 1762 г. Екатерина II слушала дело о нехватке казённых денег и заявила, что отдаст свои личные «комнатные деньги», ибо она, «принадлежа сама государству», считает всё своё «собственностью государства» и теперь и на будущее. Услышав это, сенаторы встали и со слезами на глазах благодарили Государыню. Она, действительно, стала потом давать иногда эти свои «комнатные», но, как выясняется, – взаймы!...

«Еврейский вопрос» вызвал у неё поначалу затруднение. Екатерина сразу была убеждена, что запретить евреям въезд в Россию невозможно, нужно разрешать. Но она полагала опасным делать это в самом начале своего царствования, так как понимала, что имеет дело с русским народом, «народом религиозным», который видит в ней «защитницу православной веры», что духовенство крайне возмущено указом Петра III об отобрании у Церкви земельных владений. К тому же ей показали резолюцию Елизаветы Петровны на деле о въезде евреев: «От врагов Христовых не желаю корыстной прибыли». Дело было отложено, но только на время. Потом Екатерина II разрешила евреям свободный въезд. Так впервые после более чем 250-летнего запрета, еврейская струя хлынула в Великорусскую жизнь! Роковую роль в этом отношении сыграли также Раздел Польши, захват Курляндии и Крыма. С присоединением этих земель в Российской Империи сразу оказалось очень большое количество граждан – евреев...

Что же касается церковных, или, как тогда говорили «монастырских» земель, то сначала, в 1762 г., Екатерина II вернула их Церкви, отменив указ Петра III, а в 1764 г. вновь отняла их по собственному указу, упразднив при этом множество монастырей. А ведь в своём манифесте о восшествии на Престол Екатерина публично поставляла в вину Петру III в частности именно то, что он дерзнул «древнее православие в народе искоренять своим самовластием», «начал помышлять о разорении и самих церквей»...

С 1764 г. Екатерина сама стала величайшей в истории России разорителъницей Церкви. Она отняла у неё всего около миллиона крестьян. И в те же самые времена как раз тоже около миллиона ранее свободных (в основном – государственных) крестьян раздала и в полную личную собственность дворянам-помещикам! Говоря (и не раз!) на словах о своём несогласии с крепостным правом и «рабством» крестьян, не кто иной как именно Екатерина II впервые в Российской истории назвала русских крестьян «рабами» и установила полное крепостное право, то есть полную власть помещиков над их крестьянами, как личной, частной собственностью. Так, при ней возник тот «позор России», с которым лучшие люди страны боролись, затем чуть ли не целых сто лет! Вместе с тем Екатерина II могла предлагать созданному ею «вольному экономическому обществу» учредить премию за сочинение на тему о том, как лучше осуществить отмену крепостного права... Что всё это значит?!. Откуда такая двойственность, как бы двуликость политики?!

В первые дни своего правления Екатерина писала Станиславу Понятовскому (будущему Польскому королю): «Меня принудят сделать ещё тысячу странностей; если я уступлю, – меня будут обожать; если нет, то не знаю что случится»... Опасностям, связанным всегда со служением правде Божией и собственным убеждениям, она предпочла уступки с целью добиться «обожания», точней – почти обожествления, по крайней мере явного культа своей личности! Этот культ стал создаваться умышленно, осознанно сразу. В первый же год правления Екатерины II Сенат обсуждал вопрос о создании ей памятника и присвоении звания «Матерь Отечества», а в 1767 г. она была уже объявлена «Великой» (и всё это задолго до побед над Турцией, Польшей и проведения громких реформ!). Торопились уподобить её Петру I. Многие в «обществе» стали действительно прямо-таки обожать Екатерину II до слёз, величать её «матушкой», слагать о ней легенды, воспевать в одах и гимнах так, как ни одного другого Самодержца, кроме Петра I. Возникало вновь некое наваждение. Никто не мог позволить себе усомниться в её величии, несмотря на то, что всё её царствование представляло собой, как она и сама сказала, «тысячу странностей». Екатерину очень часто принуждали делать то, что противоречило её взглядам, или даже ранее совершённым делам. Принуждение не следует понимать слишком буквально (хотя иногда оно было именно таковым). Императрица должна была исполнять волю определённых сил, но делала это не механически, а стараясь вырвать у них и для себя кое-какие возможности. Что это были за силы, мы знаем. Во-первых, – дворянство с его военной организацией, гвардией, посадившей Екатерину II на Всероссийский Престол. Во-вторых, – масонство с его тайными организациями, связанными с «братьями» в Европе, идеям которых вполне сочувствовала Екатерина II под влиянием Вольтера, Руссо, Дидро, Монтескье, Даламбера и иных «просветителей» – масонов, сочинения коих ей так полюбились. При ней в России бывают знаменитейшие граф Сен Жермен и граф Калиостро – член самого чёрномагического оккультного масонского течения и одновременно – розенкрейцер. Теперь мы видим, как Екатерина призывает и третью силу, способную исподволь принуждать, – еврейство с его капиталами, от которых многое будет зависеть в России, и тоже имеющее свою мiровую организацию – Синагогу, раввинат, который управляет еврейством, несмотря на разность течений (учений) религии талмудического иудаизма.

Очень искусными средствами Екатерина сумела добиться того, чтобы не был создан при ней Совет высших сановников – дворян, ограничивавший её самовластие (а такого Совета хотели многие, в том числе граф Н.И. Панин). Кажется, здесь Екатерина II смогла победить. Но нет! За «победу» ей пришлось платить тем, что в политике внутренней она сама должна была делать то, что угодно и выгодно для дворянства. После страшной французской революции 1789 г., когда пред всем мiром обнаружилось скрывавшееся ранее под маской красивых идей и призывов, вроде «свободы, равенства, братства», подлинное лицо масонства как кровавой и зверской тирании, Екатерина запретила в России масонские ложи. Некоторые видные их представители даже подверглись опале (например, публицист Новиков, архитекторы Казаков и Баженов, иные). Масонство тогда ещё не вполне укоренилось в России, не охватило ещё большинства дворян, или хотя бы их власть имущих «верхов». Поэтому русская знать и дворяне, вместе с Екатериной, ужаснувшись тому, что творилось во Франции, потеснили своих масонов. Но не слишком! Не так, чтобы вырубить их под корень! Любопытным памятником всем этим делам служит недостроенны дворец в Царицыно под Москвой, созидавшийся, как хорошо видно, в нарочитом соответствии с представлениями, вкусами и символикой франкмасонов (вольных каменщиков). Екатерина, взглянув на него, остановила строительство, не возобновившееся даже до сего дня!

1789 год заставил Екатерину II иначе взглянуть на Русскую Церковь, с её православным монашеством, понять их «полезность» для государства и сделать для Церкви ряд послаблений после периода притеснений, даже почти гонений. Во всех таких поворотах дел («странностях») обнаруживался рационализм Екатерины II, её очень холодная, деловая расчётливость, сочетавшаяся с определённой широтой и страстностью личности. Здесь едва ли не самая сильная «странность» её образа царствования. Разгадка заключается в том, что Екатерина II очень старалась только казаться русской, но отнюдь не смогла или не захотела быть таковой! На деле, в душе она всегда оставалась именно немкой со всем свойственным этой нации образом мышления.

Чтобы Екатерину II понять, нужно взглянуть на её отношение к Церкви и вере. Она была набожной. Первым путешествием Императрицы стало паломничество в Ростов на поклонение мощам прославляемого в лике святых митрополита Димитрия Ростовского. И она, по её словам, «умирала боялась» чтобы «бешеный» Ростовский Владыка Арсений /Мацеевич/ не положил в новую раку мощи Св. Димитрия до её приезда. Это было в 1763 г., когда уже стала работать «комиссия» по описи церковных земельных владений с целью отнять их у Церкви. По стране катилась волна странных волнений монастырских крестьян, которые подавлялись военной силой, иногда с применением пушек. Волновалось и духовенство, архиереи. Но среди них не оказалось единства. Московский митрополит Тимофей, Ростовский Арсений и некоторые другие были против грядущей секуляризации, то есть отсечения от Церкви землевладений. Митрополит Новгородский Димитрий (Сеченов, или, как его тогда иной раз называли – Сеченый) во главе других во всём потакал властям. До каких степеней лицемерия доходило сие потаковничество! При Коронации Екатерины II в Москве в 1762 г. Димитрий (Сеченов) произнёс речь, где, в частности, объявлял «Божиим делом» переворот 28 июня и говорил как бы от лица Бога(!): «Знал (Господь) пред Собою чистое (!..) сердце твое, знал непорочные (!) пути твои... Знаем (откуда?!) и все единодушно исповедуем, что ни глава твоя царского венца, ни рука твоя державы поискала славы ради или снискания высокой власти; но едина матерняя ко отечеству любовь, едина вера к Богу и ревность к благочестию (!) ... понудили тебя прияти великое сие... служение. Видела озлобление людей твоих; видела всё – и воздыхала (!), яко близ падения Церковь» (имеется в виду отмена указа Петра III об отобрании земель у Церкви)... Можно приветствовать Императрицу, сказать ей приятные, высокие, напутственные слова, но нужно же знать меру и не нужно заведомо лгать! О, архиереи-потаковники!. Сколько зла принесли вы Российской Земле! Презренные властолюбцы и корыстолюбцы не души свои полагали за Церковь и Родину, а Церковью и Отечеством жертвовали ради себя и гнусного своего тщеславия! Лицедеи и обманщики в архиерейских одеждах уже в те времена стали служить не Христу, а сильным мiра сего. Мудрено ли, что их последователи и подражатели приведут в советское время иерархию к такому позору и сраму, каких никогда не бывало в истории!.. Меж тем, идя на поводу у давнишних желаний дворянства и знати, Екатерина II решилась отнять земли у Церкви. Среди архиереев нашёлся только один, кто открыто и громко выступил против этого. Им оказался Ростовский митрополит Арсений. Характера он был, в самом деле, весьма безпокойного, резкого, но это как раз и дало ему смелости заговорить тогда, когда все остальные молчали (кто из страха, а кто из угодничества). Арсений отправил в Синод два послания против секуляризации церковных земель. В них он, вспоминая сребролюбие Иуды, гонения на Церковь Юлиана Отступника, доказывал вредность правительственного мероприятия. По слову Арсения, оскудение монашества в России может, в конце концов, привести «к атеизму». Пророческое предупреждение; так потом и случилось! В посланиях Ростовского митрополита не было ни единого выпада лично против Императрицы; сильные сравнения употреблялись им для показа антицерковной сущности самого отъятия земель и сокращения числа монастырей. Но Екатерина II расценила это как «оскорбление (Царского) Величества» и неожиданно даже для своих вельмож поступила с Арсением крайне резко (чего обычно старалась всё-таки избегать). Повелевая предать митрополита церковному (точней – синодальному только) суду, Екатерина II оправдывала своё решение так: «Прежде сего и без всякой церемонии и формы по не столь ещё важным делам преосвященным (т. е. епископам) головы секали, и не знаю, как бы я могла содержать и укрепить тишину и благоденствие народа (умолча о защищении и сохранении мне от Бога данной власти) если б возмутители не были наказаны» (из письма к А.П. Бестужеву-Рюмину). Арсений народ не возмущал, не устраивал заговора, или бунта; он высказал откровенно своё мнение через Синод, как положено. .Но даже такое противоречие себе и своим деяниям в отношении Церкви Екатерина II расценила как «возмущение» в значении «бунта». Говоря о «сечении голов» она имела в виду казнь Ростовского же митрополита Досифея Петром I (предав единичному случаю множественное число). Но то была казнь по обвинению в политических преступлениях. Значит, с точки зрения Екатерины II, противоречие её деяниям даже со стороны православных архипастырей, которые по долгу служения обязаны противоречить Царям, если они обижают Церковь, или творят что-то иное, несовместимое с Православием, является преступлением государственным, политическим, недопустимым якобы для сохранения «тишины и благоденствия народа». Чрезвычайные лукавство и натяжки! Так не поступал даже Пётр I, умевший в духовных вещах терпеть открытые обличения архиереев. Пётр I был всё-таки русским, выросшим в русской православной среде, а Екатерина – рожденная в немецкой протестантской среде. Владыка Арсений в таких же резких словах в своё время писал Императрице Елизавете Петровне против секуляризации церковных земель (каковая тогда лишь обсуждалась) и Государыня Елизавета не расценила выступление Арсения как оскорбление её «Величества» или как бунт, ибо она тоже была и по плоти и по духу – Русской Царицей!

Церковные земли с крестьянами в те времена, при тогдашних порядках хозяйства, были материальным условием должной (относительной, разумеется, как всегда) церковной свободы и независимости от государства. Пётр I уже отнял у Церкви большую часть доходов с этих земель. Теперь отбирались самые земли. Но, кроме того, под предлогом бедности или малочисленности упразднялось совсем, закрывалось множество русских монастырей. Оставшиеся или включались в «штатные» списки (государство брало их на своё содержание), или объявлялись «заштатными», им разрешалось существовать, но за счёт собственных только возможностей. Из более чем тысячи русских монастырей осталось в 1764 г. от 300 до 400 – одна треть! Остальные две трети были упразднены, или стали мiрскими приходами. «Непоправимым ударом по русскому просвещению» назвал это впоследствии А.С. Пушкин. Против всего этого и восставал митрополит Арсений. За ревностную защиту интересов Церкви и Отечества он был лишён сана и сослан в Ферапонтов монастырь (где некогда содержался в ссылке патриарх Никон). И здесь Арсений не успокоился, продолжай писать против секуляризации. Тогда его лишили монашества и под именем «Андрея Враля» заточили пожизненно в тюрьме замка в Ревеле (Таллине), подальше от Великорусской среды... Тогда же подверглись опалам, но в меньшей мере, и некоторые другие епископы, не согласные с политикой Екатерины II (к примеру, митрополит Тобольский Павел).

Отнимая земли у Церкви, Екатерина II неплохо изучила внешнюю историю дела восходившую к концу XV – началу XVI веков, к спорам между «осифлянами» и «нестяжателями». Позиция Нила Сорского дала ей формальный довод в пользу секуляризации. Но Императрица хлопотала вовсе не о чистоте монашеского молитвенного подвига (как преп. Нил), а об уничтожении остатков церковной самостоятельности и об обогащении казны. Поэтому она должна была подыскать ещё и другие аргументы. Так она и сделала. В 1763 г. Екатерина II произнесла в Синоде сильную речь, в которой, польстив сначала «просвещенности» русских архиереев, она упрекнула их в пользовании такими богатствами, которые делают их «могущественными», что якобы противоречит их призванию как «наследников апостолов». «Как же можете вы, – говорила она, – пользоваться богатствами, не противореча своему положению, которое должно быть неразлучено с христианской бедностью? Как смеете вы без угрызений совести пользоваться такими имуществами и поместьями, которые дают вам могущество, как царям? Ах!..» Лукавая демагогия, слабость которой, видимо, понимала и сама Императрица! Поэтому тут же она перевела разговор в совершенно иную плоскость. «Я должна также льстить себя надеждой, что найду в вас особенно преданных моей короне верных подданных. Если это так, то не умедлите же возвратить моей короне то, что вы похитили (?!!) у неё незаметно – постепенно», – заявила Екатерина II российским архипастырям, от изумления потерявшим дар речи... Церковные имения с глубокой древности складывались из добровольных пожертвований владельцев, в том числе и Великих Князей и Царей Российских, считались жертвою Богу, как бы Его достоянием, почему по канонам и соборным решениям Церкви подвергался анафеме всякий, кто покушался бы отнять у Церкви это достояние. Ныне же Екатерина II утверждала, что все имущества, в том числе и церковные, по природе вещей, – это собственность государства (короны). И тогда архиереи Церкви оказываются чуть ли не жуликами, «незаметно – постепенно» укравшими у «короны» эти имущества... Впрочем, последнее – тоже не более чем демагогическая риторика, но поражающая своей наглостью так, что и впрямь можно, открыв рот, не найти сразу нужных ответов (на что и рассчитана наглость!). Не рассказывать же «просвещённой» Государыне историю России и её Церкви с древнейших времён! Не пояснять же духовную сущность Церкви и её отличие по природе от государства! Очевидно, что всё это теоретически Екатерина II знает сама, но признавать не желает! Она твёрдо исповедует европейский, немецкий, протестантский (и отчасти масонский) взгляд на вещи: всё в государстве есть его собственность, всё, в том числе и пастыри Церкви, – только верноподданные Монарха (который поэтому и является уже не Самодержцем, а абсолютным монархом). Но если так, то как быть с тем, что архипастыри Церкви должны быть «наследниками апостолов», а значит – учить и самих монархов в делах церковных и духовных?! Никто тогда не заметил этого противоречия, никто не осмелился возражать, кроме Арсения Ростовского. Дело было решено и скреплено подписями самих же архиереев – потаковников и соглашателей, полностью поработивших себя государству, так что вопреки всем канонам и самому духу и смыслу святой Православной Веры и Церкви, жизнь последней во многом (хотя, конечно, далеко не во всём!) стала определяться светским, мiрским началом общества – государством в лице его Императоров, а на деле – дворянством и знатью. В присяге Синода Императрица называлась «верховным судией» Духовной коллегии, в иных документах она величала себя «блюстительницей святой православной веры», а в письмах иной раз именовала себя и «главой Церкви» (в значении власти, то есть, что церковные власти должны подчиняться власти Императрицы).

Так одновременно с порабощением большинства Русского народа – крестьян произошло и порабощение его Православной Церкви.

Этого следовало ожидать. Это был естественный итог того, что в душе Великороссии мірское стало преобладать над духовным.

Только такое склонение свободного произволения Великорусской Души, такой её выбор и мог привести к тому, что с Петра I Россия начинает духовно и кровно родниться с Европой, с Западом, перестаёт быть Державой Русской, Державой Православной и Самодержавной в духе симфонии с Церковью, а становится Империей европейской, абсолютистской, которой уже всё равно, кто её возглавляет, – русский или немец, православный по сути, или по сути своей – еретик-протестант... Кроме того, поскольку в состав Российской Империи выходят отныне всё новые земли с другими народами других вероисповеданий, постольку отныне, с рубежа царствования Екатерины II, жизнь и история Великороссии перестаёт совпадать с жизнью и историей Российского государства. Это уже во многом разные жизни. Так что отныне можно вести речь об истории Великорусской народности, или лучше – народа в условиях, в рамках Российской Империи. Название Российская Империя, или «Россия» становится в значительной мере условным, указывая более на историческое происхождение государства, чем на его сущность.

Однако в этой новой Империи, в этой поистине новой России, Великороссия не падает сразу до уровня одной из многих народностей; она сознаёт своё первенство и главенство и поэтому ставит перед государством, и государями очень трудный новый вопрос: как намерены они совмещать интересы Великороссии и её Православной Веры с интересами и верами прочих народов, ставших ныне тоже – Россией, чем-то единым с ней?

Как стремилась решать этот вопрос Екатерина II, мы скоро увидим. А пока заметим, что духовный выбор Великороссии в пользу всего антидуховного, западного и мiрского выражался прежде всего в выборе решающей массы «общества», или «общественности, каковая в основном представлялась «передовыми» дворянством и знатью, то есть не был сознательным решением всех поголовно русских дворян! Ещё во время Елизаветы Петровны (1741–1761 г.г.) не редкостью было в имениях русской знати соблюдение древних обычаев («Домостроя») вплоть до ношения допетровских старинных одежд хозяевами и помещиками. Но скоро французские моды вытеснили и эти последние черты русского быта в дворянстве. Он оставался в народе, в крестьянах.

В духовенстве, дворянстве и в родовитой знати при Екатерине II было однако немало противников европейского «выбора», в том числе противников немки на Русском Престоле. Некоторые из них говорили в частных беседах о незаконности власти Екатерины II и о желательности воцарения заточённого в Шлиссельбурге Ивана Антоновича. Екатерина II знала об этом. Знала также она, что пока это лишь разговоры и толки, не оформляющиеся в движение, в заговор. Но она не знала, что может быть в будущем – не восстанут ли против неё те же самые силы, что её привели на Престол? В этом случае они могли бы действовать в пользу Ивана Антоновича. С ним же было всё очень сложно и плохо! Заточённый в младенчестве Император Российский к 20-ти годам был доведён условиями тюрьмы до полного душевного расстройства. Править он никогда бы не смог. Но если бы это сделалось известным обществу и народу, то на голову царствующей Особы пало бы страшное обвинение в том, что Иван Антонович доведён до такого состояния! Он в любом случае оказывался опасен, нежелателен для Екатерины II. Как и в деле с её мужем Императором Петром III, кто-то эту нежелательность понял и начал действовать... В начале июля 1763 г. блаженная Ксения Петербургская начала горько плакать и, указывая на царский дворец, говорила: «там кровь, кровь! Там реки крови, каналы полные крови»... 5 июля 1763 г. подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Яковлевич Мирович, бывший в то время в карауле Шлиссельбургской крепости, отдал приказ караулу зарядить ружья и идти на освобождение Ивана Антоновича. Караул потребовал показать документ, по которому всё это творилось. Мирович прочёл заготовленный манифест о воцарении законного Императора Иоанна. Охрана последнего быстро сдалась, Мирович ворвался в её каземат, и ему показали мертвое тело заколотого Ивана Антоновича. У его непосредственной стражи был тайный указ, данный ещё Петром III, подтверждённый потом и Екатериной (после того, как лично она повидалась с Императором-узником), что в случае попытки освобождения его, стража обязана тут же его умертвить... Мирович, увидя убитого Императора, сложил оружие, был арестован, с истязаниями допрошен и 15 сентября того же 1763 г. публично казнён на Обжорном рынке в С.-Петербурге. На эшафот шёл с достоинством и даже благоговением. Это была первая за многие годы публичная казнь... На следствии он показал, что действовал «сам собой», без всяких сообщников. Единственный сообщник его – офицер Ушаков перед всем происшедшим погиб в результате несчастного случая (утонул). Так что Василий Мирович действовал будто бы совершенно один. Он намерен был привезти Ивана Антоновича в артиллерийскую часть в столице и здесь провозгласить Императором, то есть произвести с помощью военных такой же переворот, какой был сделан 28 июня предыдущего года Екатериной II-й. Нужно было быть сумасшедшим, чтобы без подготовительной работы в войсках и без сообщников, одному (!) попытаться такой переворот совершить. Но сумасшедшим Мирович не был. Значит, он просто скрыл тех, кто его направлял и, естественно, обещал и содействие воинских подразделений и политическое содействие. Но – кто? Это осталось загадкой. Впрочем, она в самых общих чертах разрешима. Достаточно знать, что перед этим Мирович вступил в масонскую ложу. Он был в сильной обиде на власть, потому что ему и его родне, как потомкам малороссийского казачьего полковника Мировича, изменившего вместе с Мазепой Петру I, было отказано в имениях и дворянских правах, несмотря на его усердные хлопоты. Это горькое недовольство Мировича и использовали масоны, вдохновив своего «брата» на попытку освобождения Ивана Антоновича с самыми «благороднейшими» намерениями. Связанный масонской клятвой хранить всегда в полной тайне дела и намерения ложи, Мирович взял всю вину на себя одного, но в самом ли деле «посвящённые» руководители ложи, высокого ранга дворяне, желали низложения Екатерины II? Как раз напротив, они хотели её утверждения и избавления от опасного узника, о чём говорят в совокупности все обстоятельства дела. День гибели Ивана Антоновича (5 июля) почти совпадает с днём гибели Петра III (6 июля). Не является ли это прозрачным намёком Екатерине II-й, что обе «случайные» смерти устроены одними и теми же её доброжелателями? Видимо, так. 1763 г. – это только в начале её правления, когда, при неясности будущего, ещё нужно было всячески укреплять «революционерку» на русском Престоле. Была ли замешана в убийстве Ивана Антоновича и в какой мере сама Екатерина II, остаётся неясным. В письмах она выражала крайнее удивление «дивами» в Шлиссельбурге и безпокойство последствиями. Но в её век уже многие (в том числе коронованные) особы научились очень искусно лгать и в письмах и даже в своих дневниках (здесь уж в расчёте не на современников, а на потомков!), так что верить таким документам на слово нет никакой возможности.

Мы должны обратить внимание на то, что духовный выбор Великороссии в пользу всего земного, мiрского и суетного против духовного и церковного совершался не только в дворянстве, но и в массах народа, в крестьянах. Уже отмечалось, что в середине XVII-го столетия стал заметен отход части русских крестьян от религиозного восприятия земледелия, своего труда на земле, заменяясь восприятием рациональным, – как источника вещественного благополучия, а то, если можно, – и прибыли. В XVIII веке процесс продолжался и приводил к тому, что деревня всё более разделялась на крестьян предприимчивых, богатевших, и крестьян не умевших, да и не хотевших (!) суетиться о тленных вещах, и потому нередко бедневших. Бедные стали наниматься работать к своим же богатым крестьянам, или уходить в город на заработки, или бежать от гнёта помещиков и «своих» богатеев на окраины государства, в крайних случаях, подаваясь в разбойники. Массовому обнищанию крестьян содействовало не в последнюю очередь всё возраставшее под влиянием двора стремление к роскоши и пышности в дворянской среде. Постройка усадеб на европейский лад, французские туалеты, украшения и безделицы, большая прислуга, «выезды» и т.п. стоили очень дорого! Помещики начали «драть три шкуры» с крестьян, теперь ещё и ради всех этих безделиц, почитавшихся обязательными для «благородных». Поясним, что, говоря о богатых крестьянах, мы не имеем в виду просто зажиточных, «крепких» крестьян. Последних всегда было много, иной раз – большинство, и они, как правило, являлись людьми вполне добрыми, совестливыми, подлинно православными. Но чтобы в условиях крепостного права крепостному крестьянину на виду у своего господина стать не престо зажиточным, а очень богатым (так что иной раз давать взаймы барину!) – для этого нужно было быть человеком, особо пристрастным к богатству. С другой стороны, бедность сама по себе далеко не всегда свидетельство православности. Нередко (хотя тоже совсем не всегда, не как правило) бедность бывала следствием лени, пьянства или иных пороков. Чтобы в условиях православной веры народа стать, к примеру, разбойником, тоже нужно было быть человеком особым, могущим заглушать в себе голос совести. Всё же в общем и целом сильное и заметное разделение русской деревни (да ещё если она – помещичья, где все – одинаково крепостные) на богатых и бедных – это явление, говорящее об отходе от устоев Святой Руси значительной и внушительной части «простого» народа.

А на Престоле была Императрица, всерьёз хотевшая облагодетельствовать «эту страну», «этих русских» своими мудрыми просвещёнными полезностями. Ею было задумано великое и действительно очень нужное дело – составление нового свода законов, ибо ни Пётр I, ни его преемники, не дали России нового законодательства, действовало до сих пор (!) Уложение 1649 г. Царя Алексея Михайловича... В 1767 г. Екатерина II созвала свои знаменитые комиссии для составления нового Уложения, состоявшие из выборных депутатов всех сословий России, кроме крепостных крестьян. Это было нечто среднее между Земским Собором и Парламентом. Комиссии сами ничего не решали и не имели права решать; они могли только подавать предложения на основе обсуждения «наказов» от разных сословий разных мест государства, привезённых с собой депутатами. И всё же впервые почти за сто лет после Земских Соборов в России собралось совещание представителей всей «Земли»! Ему, этому собранию, Екатерина II направила и собственный свой «Наказ», составленный в духе гуманизма французских «просветителей». Поначалу «Наказ» был довольно обширным и уж слишком гуманным. Вельможи «принудили» Императрицу его исправить и сократить. Она это сделала. Но даже в исправленном в пользу дворянства и сокращённом виде, будучи издан в Европе, «Наказ» Екатерины II был там запрещён, как слишком опасная либеральная книга! Не пригодился он и в России. Нового свода законов не было создано: комиссии не сумели привести к «общим знаменателям» великое множество совершенно разноречивых и противоречивых «наказов». Но они всё же принесли несомненную пользу именно тем, что представили откровенно всю многоголосицу российской жизни... К устройству или переустройству разных сторон государственной и общественной жизни Государыня приступила потом сама, без «комиссий», в совете лишь с теми, кто почему-либо нужен был ей для совета. Работа комиссий, особенно второй, долгосрочной, впервые обозначила новое явление жизни России, о которой мы уже говорили, – поставление интересов «Отечества», государства превыше всех духовных и церковных русских интересов и целей. Екатерина II по поводу этих комиссий писала Вольтеру: «Я думаю Вам бы понравилось сидеть за столом, где сидят вместе православный, еретик и мусульманин, спокойно слушают голос идолопоклонника и все четверо совещаются о том, чтоб их мнение могло быть принято всеми». Для подтверждения этого она готова была послать Вольтеру 640 подписей «с подписью епископа во главе». В ответном письме Вольтер восхищался тем, как Екатерине ІІ-й удалось сделать духовенство «полезным» (!) и «послушным»(!). Однако поскольку такие поистине «экуменические» совещания к единому мнению все же не привели, то выражение общих интересов империи (во всех областях бытия) должна была взять на себя и взяла непосредственно царская власть. Всё теперь стало зависеть от того, каким духом, какими устоями руководствуются Российские Императоры, что видят они целью правления!

Совета с «Землёй» у Екатерины II не получилось (вряд ли она и хотела такого совета). Слишком уж многоликой стала теперь «Земля», называемая Россией. Из работы комиссий Императрица вынесла только один урок: она должна действовать вместе с российским дворянством и в угоду ему, если хочет остаться у власти и при этом прославиться (достичь «обожания»). С точки зрения православной, духовной дворянство не было, как уже говорилась, одинаковым. Множество русских дворян (если не большинство!) всё же были людьми в душе своей русскими и православными! Но такое дворянство не нашло в себе сил и желания стать на путь вероисповедного подвига; оно послушно пошло вслед за другим дворянством, организованным в гвардии, в масонстве, тянувшим Россию в сторону Западных Вавилонских идей и стремлений.

Поэтому, отмечая различие в Великороссийском дворянстве, мы всё-таки вынуждены говорить о нём, как о едином сословии, теперь уже становившемся не только привилегированным, но в значительной мере и правящим. В совете с высшими его представителями и решала Екатерина II важнейшие государственные дела. Реформы Петра I в области государственного и местного управления большей частью не отвечали реальностям, были искусственными и сразу после его кончины начали исправляться. Свой вклад в переделку внесла и Екатерина II. При ней почти совсем исчезли «коллегии» (остались Иностранная, Военная и Морская). Зато большее значение приобретал Сенат. Он был разделён на 6 департаментов, ведавших разными видами дел. Во главе каждого стоял обер-прокурор, во главе всех – генерал-прокурор. Синод приходилось всё-таки выделять в особое «ведомство». Усовершенствовалось деление страны на губернии, уезды и волости. В них упорядочивалось сочетание представителей государства с местным выборным самоуправлением. Особенное самоуправление получило дворянство. Оно объединялось в «собрания» под начальством выбранных им «предводителей». Под контролем дворянства оказывался высший «Земский суд», так что власть на местах всех уровней получила зависимость от правящего сословия. Дворяне (и только, они) получали право в особых случаях апеллировать прямо к Монарху. Упорядочились и введённые Петром I «ревизии», в сущности – периодические переписи населения с целью налогообложения, для чего каждый раз составлялись «ревизские сказки» (показания граждан об изменении состава семей и показания помещиков о составе подвластных крестьян). Продолжилось упорядочение судопроизводства, которое ныне уже совсем не касалось большинства русского народа – крепостных крестьян. Указ Петра III «О вольности дворянства» был Екатериной II восполнен рядом других узаконений в пользу этого сословия, завершённых «Жалованной грамотой дворянству» 1785 г. Дворяне получали право владения землями и крестьянами как своей полной и наследственной собственностью (само «дворянство» теперь также передавалось по наследству, поскольку дворяне совершенно освобождались от обязанности служить где-либо). Они могли без суда отправлять своих крепостных на каторгу, применять к ним телесные наказания, покупать и продавать крестьян («выменивать на борзых»...). Екатерина II запретила только продажу семейных крестьян поодиночке: (а это стало уже обычным) и повелела продавать семьями. На практике же это узаконение нарушалось сплошь и рядом. Наказывалась (и то в самых редчайших случаях!) лишь некая сверхжестокость по отношению к крепостным, садистское мучительство и убийство, поскольку сие всё же претило «моральному чувству» дворян, почитавших себя «просвещённым» сословием. На жестокость «обычную» вовсе не обращали внимания, она была в порядке вещей. Крепостные уже не присягали Царям, от них не принимались свидетельства на суде и сами они в суд подавать не могли. Вся их жизнь, судьба, их земля и имущество оказались в личной собственности помещиков. Запретив переход крестьян от господ в Малороссии, Екатерина II тем самым начала распространять крепостное право и на Украину.

Но при таком положении вещей нужно было как-то воздействовать и на дворянство с целью привлечения его к добровольной службе, образования и смягчения нравов! В докладе Сената Екатерине II утверждалось, что для привлечения к службе не нужно никаких особых мер, так как достаточно «одного тщеславия» дворян! – В высшей степени важное свидетельство! Нажимая на эту опору, Государыня всё же не отказалась и от «приманки» иного рода: за успешную службу дворяне щедро жаловались новыми землями с крестьянами (особенно в областях, завоёвываемых или присоединяемых к России), повышением в должностях, крупными денежными наградами, разными особыми льготами. В то же время усиленно повторялись очень красивые, громкие фразы о «службе Отечеству» как высшей дворянской доблести. Лозунги действовали, ибо подкреплялись двойным средством, – различными почестями и материальными выгодами. Третьей мерой воздействия на дворян считалось образование. Екатерина II вполне в духе европейского просветительства полагала, что можно вырастить «новую породу» дворянских отцов и матерей путём обучения наукам, искусству и путём особого воспитания. Созданы были закрытого типа учебные заведения, для юношей и для «благородных девиц» (Смольный институт). Поощрялись гимназии, различного уровня училища, «пансионы», частные учебные заведения. Екатерина впервые ввела в России бумажные деньги! Они лишь обозначают определённую стоимость, сами по себе таковой не являясь (бумага – только бумага!). В этом тоже – известный подлог, обман, придуманный как раз масонами. Поощрялось развитие промышленности и торговли. Не хватало, правда, рабочих. Но Екатерина разрешила дворянам строить заводы и фабрики, заниматься торговлей, используя труд крепостных. Однако промышленность и торговля не стали «дворянскими»; редкие из дворян всерьез занимались этим, предпочитая не утруждаться, а получать всё даром от труда крепостных на земле. Другое дело – купечество! Оно сделалось очень активным. Не будучи «благородными» по происхождению, посадские люди становились предпринимателями и составляли себе состояние только своими способностями и сноровкой. Русская купеческая торговля распространилась до Монголии, Китая, Японии и северной части Тихого океана, вплоть до Американского континента! Курские купцы Иван Илларионович Голиков и Григорий Иванович Шелихов на свои капиталы основали постоянные поселения на Аляске, прилегающих островах и в Северной Калифорнии, создали знаменитую Российско-Американскую Компанию и добились, чтобы в эти места в 1793 г. была отправлена первая русская духовная миссия, положившая начало Крещения и просвещения коренных народов Америки светом Православия и достижениями российской культуры. Скоро здесь явились и святые: преп. Герман Аляскинский, священномученик иеромонах Иувеналий, святитель Иннокентий (Вениаминов), мученик Пётр алеут. Расширялась торговля и в странах Европы. Всё это пополняло казну государства и приносило славу Екатерине II, объявлявшей всё это и славой России. Но славой России на самом деле были отнюдь не доходы и не утверждение императорской власти, а совсем другое – большей частью непроизвольное (вместе с движением русских людей), а иногда и сознательное (через духовные миссии) распространение святой Православной Веры и самого Православного духа Святой Руси в тех народах и землях, которые присоединялись к России, куда доходило её влияние.

Итак, реформы внутренней жизни России направлены были на всемерное укрепление личной власти Екатерины II через укрепление положения и власти дворян. Так как делалось всё это за счёт народа, то не удивителен и «ответ» с его стороны. Он состоял в окончательном духовном отчуждении народа от власти. Большая часть Руси просто и благородно смирилась со своим положением, уповая на Промысел Божий. Другая часть русских пристрастилась к лукавству, к игре, двоедушию; здесь стало в обычае презирать господ и исподтишка издеваться над ними, их нелепыми модами и поведением. А иная часть населения начала бунтовать. Пушкин назвал «русский бунт» – «безсмысленным и безпощадным». Безпощадным он часто бывал. Но никогда (с самых древних времён!) не бывал безсмысленным!

Мы упоминали уже о «странных» волнениях монастырских крестьян накануне их передачи под власть государства. Странным было здесь следующее. Невесть откуда в среде этих крестьян появились в 1762–1763 г.г. «агитаторы», имевшие на руках подложные тексты царского манифеста и указа Сената о том, что крестьяне будто бы получают «свободу» и теперь не только личные, но и монастырские имущества передаются им, а чиновники и церковные власти скрывают это от них. Возмутившись «обманом», крестьяне начали грабить имущества церквей и монастырей. Правительство в «праведном гневе» подавляло бунты вплоть до применения пушек. Но оказалось, обман заключался в другом... Бунты эти как раз и стали официальным предлогом для Екатерины II, как сама она и писала, чтобы отнять имения и земли у Русской Церкви, то есть бунты были ей выгодны и нужны!.. Происходила тогда и иная «странность»: один за одним стали в больших пожарах сгорать русские города (особенно те, что являлись губернскими). Немедленно после пожаров появлялись «высочайшие» утвержденные планы-проекты новой застройки старинных городов, придававшие им не только совершенно новый облик, но разрушавшие древнерусский уклад городской жизни! Ранее русские города представляли собой совокупность посадских и пригородных слобод, центрами коих являлись храмы, а слободы были естественно их приходами. Слободы-приходы объединялись общегородским «правильным» иди «регулярным» центром тоже непременно с кафедральным (соборным) храмом. Жизнь каждой слободы (а, значит, и города в целом) была тем самым жизнью Православной церковной общины, где центром жизни был храм (с площадью для собраний и кладбищем), а вкруг него теснились дома прихожан, связанных именно церковно-приходскими отношениями прежде всего. Такие приходы-слободы в городах являлись и административными единицами и первые «ревизские сказки» составлялись как раз по приходам. После «сгорания», по новым планам, городские и пригородные слободы уничтожались, вводилась новая европейская планировка более или менее прямых взаимно-пересекающихся (сеткой) улиц, деливших единую теперь площадь города на кварталы. И административной единицей, а также центром жизни людей становился уже не храм, а бездушный квартал. В центре города разрешалось строить только каменные (кирпичные) дома, а деревянные – на окраинах. Это сразу расселяло, разъединяло бывшие приходы-общины русского города, так как не все прихожане могли построить себе кирпичные дома... Так, под «благовидным» предлогом придания городам большей красоты, уничтожались основы и традиции Великороссийской православной жизни в городах. Просто до гениальности! Если вспомнить, что мастерами-архитекторами, составлявшими новые планы городской застройки при Екатерине II, были «мастера» масоны, то нельзя не отдать им должное в искусстве обманывать русский народ и потрясающе быстро уничтожать коренные устои его быта и жизни, исподволь, под «благороднейшими» предлогами! Как видим, многие «странности» правления Екатерины II слагаются в целую цепь провокаций, с помощью которых она и силы, её поддерживающие, достигают своих духовно-политических целей. Но «концы» так ловко спрятаны «в воду», что часто не ясно – была ли провокация следствием действий демонических сил, по Божию попущению, создававших выгодные случаи, или она была следствием продуманных действий. Так или иначе, Екатерина II играла с огнём (вплоть до буквального смысла слова). И тогда уже совсем не странно и не загадочно, а вполне закономерно и естественно, что она получила в ответ страшный огонь восстаний!

Они начались с Москвы в 1771 г., когда здесь появилась чума (тоже – Божие наказание!). Бедствие приняло ужасные размеры, в день умирало по 500-600 человек. Народ, москвичи, как бывало всегда в таких случаях, обратились за помощью к Богу, ко Христу, к Пресвятой Богородице, каясь в грехах и стремясь к церковным таинствам, службам, иконам. Но тут у них на пути стал не кто-нибудь, а «православный» архиерей Владыка Амвросий (Зертис-Коменский). Он был из малороссов-приспособленцев и сторонников светских наук. Священникам было запрещено причащать умирающих больных, отменялись богослужения в храмах, дабы избежать скопления народа у чтимой Боголюбской иконы Матери Божией, запрещались молебны перед этой иконой. Сия икона была снята со своего места у Варварских ворот Китай-города и поставлена в церкви; к ней не разрешали прикладываться устами. Тогда москвичи взбунтовались. Амвросий попробовал скрыться, переодевшись даже в мужицкое платье, но был найден, убит, а богатства его, которые он накопил в изрядном количестве, были разграблены. Разбивали и грабили склады и магазины. Московские власти не справились с бунтом. Императрица послала на усмирение Григория Орлова. К концу года он справился. Но в это же самое время, в 1771 г. вспыхнул бунт на Южном Урале, на р. Яике в среде казачества, которое подвергалось тогда той же участи, что Донское казачество при Петре I. Происходило подчинение казаков государству и закабаление, лишавшее многих исконных «вольностей» и прав. Бунт был сурово подавлен, но казаки не сломились. В 1773 г. в их среде появился беглый Донской казак Емельян Пугачев. Способный и хитрый мужик Пугачёв понимал, что народ не пойдёт против Царя вообще, он может пойти только за Царя. Поэтому Пугачев объявил себя спасшимся Императором Петром III, который с народной помощью должен вернуть себе «законную» власть и Престол. Это уже подходило! Постоять за Царя истинного, против незаконно занявшей Престол «немки», да к тому же ещё повинной в безконечных бедах народа, – такая идея давала моральное оправдание выразить в действии накопившееся возмущение и недовольство. К Пугачёву примкнули яицкие казаки, рабочие горных заводов, старообрядцы, часть бедных татар и башкир. Собралось войско до 25000 человек. Начался разгром крепостей по Лику (кроме Оренбурга). Посланный сюда генерал Бибиков нанёс пугачёвцам ряд поражений. Но в 1774 г. после его смерти, «Пётр III» явился на Волге, взял Пензу, Саратов, чуть было не взял Казань; подходил к Царицыну. Майор Михельсон «гонялся» за самозванцем, но никак не мог уловить его. Меж тем везде Пугачёв поднимал крепостных. На огромном пространстве России по Волге и Южному Уралу запылали помещичьи усадьбы. Разбитые крепости, города и сёла обагрились кровью сотен помещиков. Трупы дворян На виселицах стали «деталью пейзажа». Казань была в полной панике! Перепугалось, и не на шутку, дворянство Москвы, где возникло смятение. Можно представить себе и страх Екатерины II! Против нее шёл как бы призрак убиенного мужа и шёл с таким зверством и силой, что, кажется1, зашаталось само здание государства. Императрице пришлось отозвать с турецкой войны фельдмаршала графа А.В. Суворова, уже отличившегося особыми военными дарованиями. И только Суворов сумел победить Пугачёва! В 1775 г. свои же разбойники выдали самозванца властям, и он был публично казнён в Москве.

После этого Екатерина II не говорила о вредности крепостного права. В 1790 г. она осудила дворянина Александра Радищева на каторгу за книгу «Путешествие из Петербурга в Москву», где он, гневно бичуя крепостническое рабство, развивал, в сущности те же идеи, которые свойственны были и Екатерине II... Российская Империя во времена её царствования продолжала во внешней политике те направления, какие до Екатерины давно начались и хорошо обозначились. Это были движения в западном направлении (в Европу), в южном (к Чёрному морю) и в восточном (на Дальний Восток и в Америку!). Здесь достигнуты были большие успехи.

«Речь Посполитая» (Польша) давно представляла собою клубок неразрешенных противоречий, втягивавших Россию в течение польских дел. Суть вещей сводилась к тому, что из-за крайней гордости польской знати (магнатов и крупных панов) и шляхты (рядового дворянства) королевская власть в этой стране стала слабой и почти номинальной. Всё зависело от решений Сейма, который редко мог приходить к общему мнению из-за постоянных ссор между собою различных шляхетских партий. Шляхта же образовывала безконечные «конфедерации» (союзы) во главе с магнатами, боровшимися за свои групповые права и амбиции. Сейм сделался также недееспособным. Таким образом, не осталось совсем никакой сильной центральной власти. «Конфедерации» и иные объединения шляхты не ограничивались спорами в Сейме, но часто вступали в сущие войны между собой. Нещадно притеснялись польские «хлопы» (холопы) – крестьяне. Притеснялись также православные (в бывших исконно русских землях Литвы) и протестанты. Всё это уже при Петре I позволило России утвердить своё влияние в Польше, особенно в деле выборов королей, сделавшихся ставленниками С.-Петербурга. При Екатерине II Польский король Станислав Понятовский (её личный друг) не раз обращался к России за помощью. Влиянию русских в Польше, естественно, старались противостоять соседние Пруссия и Австрия, также принявшие участие в польских делах. Используя просьбу православного епископа Григория Конисского о защите православных, Россия военной силой заставила в 1768 г. Польский Сейм заключить договор, прекращавший преследование православных и дававший России большие права во внутренней жизни Речи Посполитой. Составилась тут же противная этому договору «конфедерация» в Баре, начавшая действовать в пользу католической веры и Сейма. Барские конфедераты своими зверствами вызвали восстание гайдамаков, ответивших также зверством. Так, в 1768 г. ими было полностью вырезано население г. Умань. В Польше возникла великая смута. Русские войска во главе с А.В. Суворовым разгромили конфедератов, взяли у них Краков. Австрия и Пруссия тоже ввели в Польшу свои войска. В 1773 г. все три державы договорились о первом разделе Польши. Россия получила Белоруссию, Австрия – Галицию, Пруссия – Померанию и часть Великой Польши. Польская шляхта, разумеется, не смирилась. Верхи её повели борьбу за обновление государства. Борьба увенчалась успехом и 3 мая 1791 г. Сейм принял новую Конституцию Польши, в которой значительно ограничивались права крупной знати (магнатов), упразднялся протекторат России. Конституция в целом была проникнута духом французских идей «просветителей» и революции 1789 г. Недовольные паны тотчас составили «конфедерацию» и запросили помощи у России с целью восстановить прежние порядки в стране. Снова возникла смута. Снова вмешалась Россия и Пруссия, ввели в Польшу войска. В итоге в 1793 г. обе державы совершили второй раздел Польши. К Пруссии отходил Данциг (Гданьск) и часть Великой Польши. Россия получила Волынь, Подолию и Минскую область, Австрия удовлетворилась уступкой ей некоторых земель в Германии. Для гордых польских шляхтичей всё это было в высшей степени нестерпимо! Началось восстание, руководство которым взял на себя талантливый патриот Тадеуш Костюшко. В Варшаве ночью было перебито 2000 русских солдат. Спасать положение вновь послан был А.В. Суворов. Он быстро разгромил основные силы восставших. Костюшко попал к русским в плен. В то же время действовали против восстания и войска Пруссии. В 1755 г. Станислав Понятовский совсем отказался от польской короны, приехал в С.-Петербург, где и жил до кончины. В том же году состоялся третий и полный раздел Польши. К России отошли Литва и Курляндия. Оставшиеся земли поделили Австрия и Пруссия (последняя получила Варшаву).

Так из-за собственной гордости, из-за шляхетской демократии, из-за хищнического отношения к православным землям Руси погибло великое некогда государство! Более сильные на то время хищники как бы разодрали «тело» Польши на части... Сим закончилось в основном движение России на Запад, в Европу. Нельзя не отметить, что при всей объективной для России необходимости усмирения издревле агрессивного своего соседа, субъективно и лично Екатерина II относилась к Польше как истая немка, почему с ней сравнительно легко нашли понимание и прусский король и австрийский император. С точки зрения Великороссийских интересов, нужно было усмирить Польшу, но не следовало захватывать исконно польские и чисто литовские земли. Это неверное отношение России к соседним народам тогда сделалось «миной», которая стала не раз взрываться потом дурными последствиями для России.

В эти же времена шла у России великая борьба с Оттоманской Портой (Турцией) за выходы к Чёрному морю и за полное подавление Крымского ханства, бывшего, как мы помним, настоящим разбойничьим гнездом, постоянно грозившим России грабительскими набегами. По наущению Франции, воспользовавшись тем, что силы России были отвлечены на Польшу, Турция в 1768 г. объявила России войну. Но, как говорится, «на свою голову». Русские армии под началом Петра Александровича Румянцева и Долгорукого, стали теснить и громить турок. Особо успешно окончилась битва при Хотине, где Румянцеву удалось разгромить много превосходившие его силы Турецкой империи. Он вышел к Пруту, затем к Дунаю, переправился за Дунай (и впоследствии неоднократно переправлялся). За эти блистательные победы он получил титул графа «Задунайского» и звание фельдмаршала. Князь Долгорукий тем временем занял Крым. Русский флот из Балтийского моря прибыл в Средиземное. Командовал им граф Алексей Орлов. Он сумел поднять против турок восстание греков. В страшных морских боях в Хиосском проливе и в бухте Чесме был полностью уничтожен турецкий флот. В 1774 г. был заключён Кучук-Кайнарджикский мирный договор с Турцией. Татары Крыма и Причерноморья освобождались от власти Султана. Россия получила Азов (наконец!), Керчь, устья Буга и Днепра, а также четыре с половиной миллиона рублей контрибуции. Крымское ханство получало независимость. Но очень скоро в нём возникли внутренние усобицы и по просьбе самого крымского хана Шахин-Гирея сюда были введены русские войска. В 1783 г. хан добровольно отказался от власти, и Крым под названием Тавриды стал частью Российской Империи. К Малороссии (Украине) Крым никогда не имел ни этнического, ни политического отношения (это – для справки современным политикам). Он с XIII столетия был сперва в целом татарским и отчасти генуэзским, затем с XV в. номинально турецким, а с XVIII в. – российским. В связи с присоединением к России всего Северного Причерноморья с Тавридой теряла своё значение Запорожская Сечь. Теперь она становилась только опасным очагом разбойничьей казачьей вольницы. В 1775 г. российские войска разогнали запорожцев. Лояльная часть их была переселена на Кубань для охраны границ России на Северном Кавказе, другая часть бежала во владения Турции. Российское дворянство получало теперь новые земли на огромном пространстве Северного Причерноморья, названного Новороссией. Устраивать эти новые владения было поручено новому любовнику-фавориту Екатерины II князю Григорию Потёмкину, получившему титул «Таврического» (Г. Орлову пришлось уступить своё «место»). Потёмкин оказался человеком не менее, если не более, деятельным, чем Орлов. Он многое обустроил в Новороссии. Были основаны новые города, в том числе – крепость Севастополь, началось строительство Черноморского флота. В 1787 г. по приглашению Потёмкина Екатерина II побывала в Крыму, проехав через Малороссию и Новороссийские земли. Не довольствуясь сделанным, Потёмкин решил ещё «прибавить» заслуг своей персоне и по пути следования Императрицы создал ряд декораций, издали походивших на «процветающие» селения, а у дороги против этих декораций Екатерину II встречали одетые в нарядные платья, «радостные селяне». С тех пор нарицательным сделалось выражение – «потёмкинские деревни»... Тоже – штрих к портрету эпохи.

Конечно же, Турция не могла смириться с предыдущим своим поражением и особенно с тем, что Россия построила сильный флот на Чёрном море, вообще усилилась здесь и угрожала Константинополю. К реваншу начала подстрекать Турцию коварная Англия. Она особенно оказалась обиженной на Россию за то, что Екатерина II отказалась помочь Англии в войне за свои колонии в Северной Америке, Соединённые Штаты которой стали бороться за независимость. Так что теперь не известно, возникли бы вообще США, если бы не помощь России!... Более того, Екатерина II призвала и другие державы Европы подписать декларацию о «вооружённом нейтралитете» в борьбе Англии и США, чтобы охранять свои торговые корабли от действий воюющих сторон. С тех пор Англия стала враждебной России. Англичанам удалось достичь своего: в 1787 г. Турция вновь объявила России войну. Поначалу дела складывались неудачно. Бурей был разбит наш Черноморский флот. Потёмкин пал духом, вёл военные действия вяло и, наконец, передал их Суворову. Он одержал блистательные победы при Фокшанах и Рымнике в 1789 г. А в следующем году им была одержана и вовсе фантастическая победа над неприступной крепостью Измаил, где суворовские «чудо-богатыри» покрыли себя особенной славой! Оправился и Черноморский флот и стал наносить туркам одно поражение за другим. В 1791 г. в Яссах был заключён новый мир, по которому Турция признавала власть России над Крымом, уступала России земли меж Бугом и Днестром и крепость Очаков. Суворов получил титул «графа Рымникского». В ходе войны неожиданно умер Потёмкин. Воспользоваться занятостью России попыталась в 1788 г. Швеция, начавшая войну. Но шведский флот не смог пробиться к С. Петербургу, а сухопутные действия в Финляндии велись в общем плохо. В 1790 г. дело кончилось миром, где никто ничего не приобрёл и не потерял.

Удивительные победы русского оружия в Турецких войнах и в Польше всецело приписывались Екатерине ІІ. На самом же деле воинской доблести и полководческих дарований Великороссии было не занимать, как мы помним, с древнейших времён! Безпримерная храбрость русских в славных боях менее всего была следствием влияния личности Екатерины. А если речь вести о победах Суворова, то нужно сказать, что его «Наука побеждать» была всецело основана на православной духовности. Он учил солдат молитве и жизни по заповедям Божиим лучше, чем любой проповедник, так что порой затруднительно даже определить, чему Суворов учил солдат больше – как быть воином или как быть настоящим православным христианином!

Императрица же «учила» своим поведением другому. Кроме Орлова и Потёмкина у неё были ещё «фавориты», но уже не блиставшие ничем великим. Это «любвеобилие» стало одной из ярких особенностей того, что получило название «века Екатерины». В этот «век» и именно в этих амурных делах произошла подмена понятий в сознании русской образованной «общественности». То, что является (и всегда называлось) блудом, прелюбодеянием, похотью и плотской страстью, стало кощунственно называться «любовью» (даже до сего дня!), а обнажённое человеческое тело стало именоваться «красотой», тогда как на самом деле это всегда и только – срамота, как это искони на Руси называлось, почему искони и старались всячески эту срамоту прикрывать. Иными особенностями «века» стали – развитие наук, искусств, литературы (Екатерина сама принимала в этом участие). Впервые в истории Российскую академию наук возглавила женщина – княгиня Е. Дашкова. И нужно заметить, что руководила она Академией очень неплохо! Дашкова была одарённым, образованным человеком. У неё хватило понимания необходимости возродить в литературе естественный, незасорённый русский язык. В екатерининский «век» начался переход от подражания образцам европейской культуры к синтезу её с культурой Великорусской. Результаты сказались отчасти тогда же, но, главным образом, несколько позже, в начале XIX столетия. В искусстве продолжалось влияние французского барокко. Роскошь и пышность дворцовых и придворных сфер достигла своей ослепительной вершины! Но всё это (от развития наук и искусств до развития роскоши и богатства) ещё более углубляло раскол и разлад между Россией дворянской и Россией народной, православной духовной культурой и культурой мiрской, секулярной (то есть отсечённой от веры и Церкви). Болезненное раздвоение личности Великороссии не преодолевалось, а, напротив, усугублялось.

Как могло получиться, что Императрица, превратившая большую часть своего народа в безправных рабов, поработившая (в определённой мере) и Русскую Православную Церковь, не стесняясь блудившая, как мысленно с масонской философией, так и в обычном смысле этого слова, развращая тем самым подданных, прославлена оказалась при жизни и в дальнейшей истории как «Великая»?! За военные победы? Но, в отличие от Петра I, она сама не руководила войсками и в походах с армией не была... При пристальном рассмотрении, «Великой» Екатерина II была прославлена только российским дворянством (!) и только за то, что служила сословным выгодам и западническим симпатиям дворянства!

6-го ноября 1796 г. Екатерина II скончалась на 67-м году жизни. Смерть пришла к ней внезапно, когда, по-видимому, она её не ждала. С нею в России кончилось «бабье царство».

Самой отличительной чертой этой эпохи от Екатерины І-й до Екатерины II-й, явилось как мы увидели, зависимость женщин-Императриц от мужской силы гвардии и иных организаций дворянства.

«Бабье царство» действительно привело к своего рода дворянской эволюции. Дворянство из служилого сословия превратилось в замкнутое привилегированное и правящее. В лице своих высших сановников, фаворитов, масонов дворянство взяло в свои руки руководство важнейшими для него государственными делами и даже самих Государынь, приобретя над ними неписаную, но реальную власть, обезпеченную оружием гвардии и тайною силой масонства. Отныне, особенно после Екатерины II, дворянство стало считать себя вправе иметь эту негласную власть над Царями и не смогло уже никогда (!) освободиться от гордостных притязаний на эту никем ему не данную и не принадлежащую ему по закону власть!

Значит, теперь от следующего Российского Самодержца зависело, подчиниться ли незаконной власти над собою дворянства, или, следуя законам и заветам Великорусской истории, власть эту свергнуть, возродив в полной мере самодержавие, то есть совершить как бы контрреволюцию! Таким «следующим» стал законный Наследник, сын Екатерины II и Петра III, Государь Император Павел Петрович.

 

Глава 20. Начало большого поворота. Контрреволюция Павла I

Император Павел взошёл на Российский Престол на 43-м году своей жизни, человеком вполне сложившимся, зрелым. Был он давно женат на Вюртембергской принцессе Софии Доротеи, принявшей в Православии имя Марии Фёдоровны. Это был его второй брак, заключённый в 1776 г. Первым же браком Павел Петрович был женат на принцессе Вильгельмине Гессен-Дармштадской в 1773 г., которая скоро умерла в тяжёлых родах. От брака с Марией Фёдоровной родились дети: Александр (1777 г.), Константин (1779 г.), Александра (1783 г.), Елена (1784 г.), Мария (1786 г.), Екатерина (1788 г.), Ольга (1792 г.), Анна (1795 г.), Николай (1796 г.) и Михаил (1798 г.). Десять детей! Уже одно это говорит о том, что семейная жизнь Государя Павла складывалась счастливо; царственные супруги любили друг друга. Лишь в последние годы правления Павла Петровича исключительно по вине сознательных интриганов между ним и женой произошло расхождение, которое вполне могло быть преодолено (и даже при характере Императора обязательно преодолелось бы), если бы он остался в живых. Государь воспринял от Императрицы Елизаветы Петровны глубокую и искреннюю религиозность, молитвенность, от матери унаследовал мудрость и способности к образованию, от отца – детскость души (он тоже был, в сущности, «большим ребёнком») и склонность к военным занятиям в прусских традициях. Государыня Елизавета, как мы помним, отняла Павла Петровича в младенческом его возрасте от матери и воспитывала сама. Екатерина II по-матерински любила сына и глубоко пережила отчуждение его. Но с течением времени, после своего воцарения, Екатерина II сама начала отчуждаться от Павла, как раз потому, что он ею же был объявлен Наследником, и сделался не только сыном, но и опасным соперником, так как изначала (и впоследствии) многие полагали, что более соответствующим российским традициям было бы царствование Павла при регентстве матери, до его совершеннолетия. По достижении 16-летнего возраста пошли толки (правда, не очень настойчивые и сильные), что Императором должен быть он, а Екатерина II занимает Престол «незаконно». Она знала об этих толках. Павла невзлюбила. Зато очень приблизила к себе внука Александра Павловича, проделав с ним то же, что было проделано с её сыном Павлом, то есть, взяв Александра от родителей и воспитывая его по-своему. Наконец, у Екатерины II появилась мысль передать Российский Престол Александру, в обход его отца Павла. Государыня не успела осуществить этот замысел, но о нём знали и Павел Петрович и придворные, что явилось причиной дополнительной душевной напряженности Павла. Основное же напряжение, постоянная скорбь его души состояла том, что он изначала был лишён материнской любви и ласки и в дальнейшем подвергался отчуждению и пренебрежению со стороны матери, а также унижениям, вплоть до совершенно непозволительных оскорблений со стороны её фаворитов и приближённых. Немудрено, что рано узнав о том, как погиб его отец Император Пётр III, Павел Петрович стал особенно чтить его память, в чём-то ему подражать, что ещё более раздражало Екатерину II. Она держала Наследника вдали от Петербурга, в Гатчине и Павловске, и вдали от всех государственных дел. Подраставший старший сын Александр Павлович, любя и мать и отца, с юности принуждён был в прямом и переносном смысле метаться между Петербургом и Гатчиной! Всё это было большой человеческой и династической драмой, отражавшей, как нетрудно видеть, драму духовных и политических разделений российского общества. Однако как раз эти обстоятельства позволили будущему Императору Павлу I глядеть на то, что делалось в государственном управлении его матерью, как бы со стороны, критически. И он задолго до восшествия на Престол понял следующее: 1. правовую, незаконность свержения Петра III и уголовно-нравственную преступность его убийства, а, следовательно, незаконность воцарения Екатерины II; 2. недопустимость подчинения Царя дворянам; 3. пагубность порабощения основной части русского народа – крестьян и отчуждения от них Царской Особы»; 4. крайнюю вредность разврата и чрезмерной роскоши, царивших при Дворе и достигших при Екатерине II небывалых размеров; и, наконец, 5. недопустимость французского вольнодумства, республиканских («якобинских») симпатий и настроений в дворянской среде (которые, хотя и ограничивались главным образом только фразой и модами неким «салонным якобинством», но уже начали переходить кое у кого в настоящие революционные, антимонархические убеждения). Собственно, все указанные пять отрицательных особенностей российской жизни являлись ничем иным, как отличительными чертами «революции», которую совершила Екатерина II, как она сама иногда и выражалась. Отсюда, по мере возмужания, Павел Петрович всё более отчётливо понимал главную задачу своего царствования, когда оно наступит, – возвращение к здоровым и верным началам российской жизни. Но тогда неизбежно вставал величайших последствий вопрос: знает ли сам Павел Петрович в достаточной мере, что суть верные и здоровые начала жизни России?

Главным воспитателем Павла Петровича Екатерина II назначила графа Никиту Ивановича Панина, человека светски весьма образованного и умного, руководившего долгое время всей внешней политикой. Столь большая занятость не давала Панину возможности уделять много времени для занятий с воспитанником. Он предоставил многое другим учителям, осуществляя общее руководство. Мирские предметы преподаны и усвоены были отлично. А с наукой духовной дело было сложнее... Законоучителем (преподавателем Закона Божия) у Наследника был знаменитый Платон (Левшин), впоследствии – митрополит Московский, а тогда ещё молодой иеромонах. Екатерина II встретила его в Троице-Сергиевой Лавре. Отец Платон поразил её красноречием и уж очень мужской наружностью, и она задала ему очень женский вопрос: «Ради чего вы пошли в монашество?» . Платон живо ответил: «Ради просвещения!» Просвещённой Императрице ответ понравился. Отец Платон стал учителем её сына. Человеком он был хорошим, добрым, действительно образованным и выдающимся оратором. Однажды в Петропавловском соборе в Петербурге, в присутствии Государыни и придворных, он произносил проповедь. Неожиданно сойдя с места, он подошёл прямо к гробнице Петра І-го и обратился к нему, как к живому, с повелением «встать и посмотреть», каких успехов достигла Россия!.. У всех мороз пошёл по коже! «Отец Платон делает с нами что хочет! – восклицала потом Екатерина II.– Хочет, чтоб мы смеялись, и мы смеёмся; хочет, чтоб плакали, и мы плачем». Но о. Платон был, вполне в духе времени, человеком более светским и душевным, чем духовным. Преподавал он Закон Божий в соответствии с наставлениями Екатерины II и предписаниями Синода, опираясь на доводы «естественной религии», разума и отвлечённых понятий о «добродетели», духовно – таинственная (мистическая) сторона Православия при сем пропадала. А детская душа Павла Петровича, как и любого человека, тянулась как раз к таинственному, и ей приходилось искать его там, где не нужно – в романтической мечтательности, в чувствах, навеянных светской литературой, особенно – рыцарского характера. Жизнь же ставила его перед фактами грубости, подлости, лжи и самых низменных склонностей, которые он ненавидел и за которые потом безпощадно карал. В итоге Павел Петрович вырос человеком искренне верующим, очень добрым, порядочным в высшей степени, умным, но вспыльчивым, резким и по-детски весьма доверчивым. Он очень любил военное дело и строй. В Гатчине у него было до полутора тысяч войска, которое он одел в прусскую, форму и занимался с ним строевой подготовкой по прусским уставам. Ничего дурного не было в этом, так как Прусская армия тех времён справедливо считалась одной из лучших в мiре! Но российское офицерство, в первую очередь, конечно, гвардейское, порядков таких не любило. И не потому, что было патриотично (Российская армия всё равно строилась по западным образцам), а потому, что строгая дисциплина, свойственная уставам прусским, их, дворян, мнивших себя повелителями даже Царских Особ, унижала! Хотя Павел Петрович и жил в отдалении от Двора своей матери, но не настолько, чтобы не знать его и не испытывать на себе его влияний. Он давно знал, что представляют собой «екатерининские орлы» и «екатерининские змеи». Особенно ненавидел он любовников-фаворитов матери, которые оскверняли ложе его убиенного отца (в последнее время таковым фаворитом являлся князь Платон Зубов, позволявший себе оскорблять Павла даже в присутствии Екатерины II). В 1782-1783 г.г. Павел Петрович с женой под именем князей Северных, совершили счастливое путешествие по Европе. В Париже их принимали Людовик XVI и Мария Антуанетта. Изощрённый, видавший виды французский Двор был восхищён образованностью, умом и манерами Павла Петровича! Король с королевой подарили ему знаменитый гобелен с картины Рафаэля «Школа в Афинах». Говорят, Павла Петровича однажды пытались втянуть в интригу против матери с целью её насильственного свержения. Он с возмущением отказался. Тогда, чтобы Павел не выдал заговорщиков, его отравили ядом, но врачам удалось спасти его жизнь. Он тяжело болел и последствия этой болезни сказывались потом в приступах удушья, а также в том, что в душе Павла Петровича развилась подозрительность. Она никогда не была маниакальной, как это хотят представить, ибо основывалась на горькой действительности и вполне подтвердилась в конце. Таким человеком в 1796 г. Павел Петрович стал Императором Всероссийским.

Мы были вынуждены подробней обычного остановиться на его чертах личности и воспитания потому, что Государь Павел I оказался и при жизни и по смерти в большинстве исторических описаний умышленно оклеветан, как говорится, с ног до головы! Есть лишь три великих человека российской истории, представления о которых извращены полностью, как бы вывернуты наизнанку. Это патриарх Никон, Государь Павел I и Святой Царь-Мученик Николай ІІ. В конце книги мы узнаем, почему это именно так. А сейчас пришлось вспомнить об этом в связи с тем, что история Павла I, как искусно запутанное «дело», нуждается в настоящем детективном расследовании. Здесь историк обязан стать сыщиком и следователем «по особо важным делам». Некоторые историки таковыми уже становились и, что называется, пересмотрели «дело» Императора Павла I в пользу его! Мы провели ещё одно, своё следствие. Весь ход его, за недостатком времени, излагать нет возможности. Сообщим лишь итоговые положения.

После кончины матери, объявленный Императором, Павел I начал с того, что приказал достать из могилы на кладбище Адександро-Невской Лавры останки своего отца, Петра III., положить их во гробе рядом с гробом Екатерины II в Зимнем дворце. Здесь Павел I открыл гроб отца и сам возложил на его голову царскую корону. Затем Екатерину II и Петра III одновременно хоронили в Петропавловском соборе – усыпальнице императоров. В похоронной процессии Павел заставил виновников убийства отца сопровождать его гроб. Алексей Орлов нёс реликвии Петра III...

В 1797 г. Москва встречала Императора Павла, прибывшего для священного чина «Венчания на Царство» (Коронации). Без охраны, верхом, Павел I въехал в народные толпы. Царь и народ встретились глаза в глаза. Светлый взгляд Императора светом душ человеческих был и встречен! «Родные мои! – обратился к толпе Государь, – сделаю всё, чтобы облегчить вашу долю». Такого Россия давно не видала! «Вот это Царь!» – вырвалось у кого-то, и от общего крика «Ура!» задрожали стены домов. После чина Миропомазания, которое принято совершать вторично, после Крещения человека, только над Царями, ибо таким образом им подаётся благодать Духа Святаго к правлению государством, почему Русские Цари и называются «Помазанниками Божиими», Император пошёл в алтарь в Успенском соборе Кремля, дабы сподобится Причащения (тоже по особому, царскому чину). Был он в парадных одеждах, непременной деталью которых являлась шпага. Но в самых царских вратах обычно ласковый, любимый Павлом бывший его законоучитель, а ныне – митрополит Платон (Левшин) неожиданно строго остановил его. «Здесь приносится безкровная жертва Тела и Крови Христовых, отыми, Государь, меч от бедра своего,» – сказал архиерей. Шёпот-ропот побежал по собранью придворных. А Павел I послушно и просто выполнил повеление, тотчас сняв шпагу. Эта «маленькая деталь» говорила о многом! Новый Царь является Царём православным, а не только хочет казаться им!

И началось!.. Тут же, 5 апреля 1797 г., Павел I сам прочитал составленный им и Марией Фёдоровной новый закон («Учреждение») об Императорской Фамилии. Этим законом упразднялся указ Петра I 1722 г. о праве Российского Самодержца назначать Преемника Престола по своему усмотрению и возрождалась основа акта 1613 г. Отныне и навсегда (!) устанавливался строгий порядок престолонаследия, согласно которому отцу наследует старший сын, а в случае бездетности – старший брат. Закон предусматривал и разные иные случаи, определяя принципы наследования Престола, соответственно древним допетровским (!) русским обычаям и некоторым новым важным правилам (например, Лицо Императорской Фамилии, желающее сохранить права на престолонаследие, должно состоять только в равнородном браке с лицом царского или владетельного дома, то есть по крови не ниже себя). Новый закон Павла I навсегда пресекал в России опасность тех «революций»-переворотов, которые происходили в XVIII веке. А это значило, что кончается власть дворянства над Российскими Государями; они теперь не могут зависеть от прихотей и симпатий его. В России восстанавливается самодержавие! Глубоко уязвлённое и «обиженное» дворянство сразу, с момента обнародования закона «Об Императорской Фамилии» стало в оппозицию Павлу I. Царю пришлось принять на себя первый и самый сильный удар оппозиции. Эта схватка Самодержца с дворянством была решающей, она определила дальнейшие судьбы всего государства. Она также выявила, кто есть кто в Великой России. Все историки – ненавистники Павла I не в силах умалить значения Закона 1797 г., признают его чрезвычайно важным и правильным, но замечают, что он был единственным выдающимся деянием этого Императора (других-де не было). Но такого деяния было более чем достаточно для всего царствования! Ибо это деяние означало коренной контр-переворот того, что совершила Екатерина II, или, следуя выражениям того времени, – контрреволюцию!

Впрочем, ненавистники лгут и здесь, как и во всём другом! Закон не был единственным важным деянием Государя. В тот же день 1797 года был оглашён манифест Павла I, в котором впервые крепостные крестьяне обязывались приводиться к присяге Царям и назывались не «рабами», а «любезными подданными», то есть признавались гражданами государства! Дальше – больше! Вышел указ Павла I, запрещавший помещикам заставлять крепостных работать на барщине более 3-х дней в неделю; другие 3 дня крестьяне должны были рабоать на себя, а в воскресенье – отдыхать и праздновать «день Господень», как все христиане. Уменьшались значительно подати с крепостных и государственных крестьян. Под угрозой суровых кар подтверждалось запрещение хозяевам продавать семейных крестьян по одиночке. Запрещалось подвергать телесным наказаниям крепостных – стариков, с 70-ти летнего возраста. (И вместе с тем разрешалось применять телесные наказания к дворянам, осуждённым за уголовные преступления). Всё это было ничем иным, как началом освобождения российских крестьян от крепостного права! В дворянских кругах тогда это так и называли, – «революция сверху» и впервые сказали о своём Императоре: «Он – сумасшедший!». Запомним, что это слово было брошено в связи с «крестьянской» политикой Павла I. Ему поступила даже особая «Записка» одного дворянского собрания, где говорилось, что «русский народ не созрел для отмены телесных наказаний».

Однажды некий помещик незаконно отнял часть земель у своих крепостных. Те пожаловались Государю. Перепуганный барин стал просить прощения у своих крестьян, получил его. Принимая его потом, Государь Император сказал: «Помни впредь, что крестьяне тебе не рабы, а такие же мои подданные, как и ты. Тебе же только вверена забота о них, и ты ответствен предо мной за них, как я за Россию пред Богом». Так впервые после почти столетия возрождалось единение Царя с народом, всем народом. Так что Павел I стал первым общенародным Царём (а не только дворянским). Поэтому он часто подчёркивал, что знатность происхождения не имеет для него никакого значения. «В России велик лишь тот, с кем я говорю, и пока я с ним говорю»,– замечал Павел I. Такая нарочитость позиции вызывалась необходимостью сломить непременно гордость дворян, чтобы восстановить подлинное самодержавие. В этих целях Император прежде всего ударил по гордости офицеров гвардии. Он запретил зачислять в гвардию дворянских детей – младенцев (что делалось до него, дабы увеличить выгодную «выслугу лет»). Офицерам-гвардейцам запрещалось ездить в каретах, запряжённых «четвериком» или «шестериком», прятать руки зимой в меховые муфты, носить на людях светские платья. Для них не делалось исключений по сравнению с другими армейскими офицерами. На учениях и смотрах с гвардейцев спрашивалось по всей строгости правил и уставов. Сколько тогда и потом говорили (и теперь ещё пишут!) о «палочной дисциплине», невероятных жестокостях в армии при Павле I, кошмарных наказаниях, прямо-таки издевательствах над военными. Чего стоит одна только выдумка о том, как некоему полку, выправка которого не понравилась Павлу I, было скомандовано: «В Сибирь шагом марш!» ... Выяснилось однако, что такого полка никогда не существовало; всё это «легенда, лишённая каких бы то ни было оснований», как пишут историки. У историков – ненавистников Павла I находим также признание, что строгости Императора относились лишь к офицерам (из дворян), а о солдатах была большая забота, к их питанию и содержанию проявлялось поистине отеческое внимание. К тому времени в гвардии рядовыми давно были уже не дворяне, а мужики. И солдатская масса гвардии Павла I очень любила и была ему предана. Офицеров за чрезмерную жестокость к солдатам строго карали. Так, любимый Павлом I генерал Аракчеев был уволен из Армии и отправлен в ссылку в своё имение за то, что слишком много шпицрутенов назначил трём солдатам, умершим после экзекуции. В роковую ночь убийства Павла I за него порывались вступиться солдаты гвардии. Преображенский полк отказался кричать «Ура!» Александру Павловичу, как новому Императору, так как точно не знал, действительно ли умер Государь Павел I. Двое солдат полка потребовали от командиров дать им точное доказательство смерти прежнего Императора. Этих солдат не только не наказали, но отправили, как «посольство» преображенцев ко гробу Павла I. По их возвращении полк присягнул Александру. Вот действительное положение русского солдата павловских времён, а не мнимое его «безправие»! Поскольку от Павла I больше всего «доставалось» офицерству, то нелишне узнать, за что. За нарушение формы одежды генерал князь Волконский и полковник Тургенев были просто выгнаны из приёмной штаба (Павел I приказал дежурному «удалить обоих дураков»). В ссылке в своём имении побывал граф А.В. Суворов за дерзостные высказывания против некоторых армейских мероприятий Императора. В журнале Военного ведомства за 1800 г. можно прочесть выговор Павла суворовским генералам за слабый порядок в полках. Семь полков, потерявших знамёна в войне с французами, лишаются впредь знамён. «Генерал-лейтенант Стоянов исключен из службы за пьянство», «генерал-лейтенант Гегемейстер исключается из службы, как негодяй». И так во всех случаях – вполне уважительные причины! Современник событий полковник Саблуков говорит, что лишь в трёх случаях Павел I допустил жестокое обращение с офицерами. Но увольнений и ссылок было много. Во всех таких вещах сам Император способен был сердечно раскаиваться и исправлять дело. Так, по представлению генерала графа Палена, Павел I в одночасье послал 20 курьеров, дабы вернуть отправленных ранее в ссылку военных. Возвращены были несколько сотен, и в том числе те, кого не следовало возвращать – братья Зубовы и Беннигсен, будущие цареубийцы. Государь и в иных кругах не взирал на лица. Любой чиновник любого ранга, любой вельможа мог быть в любой момент лишён званий, чинов, орденов, места службы. Однажды граф Растопчин, очень близкий к Павлу I, устроил интригу против не менее ценимого Императором графа Никиты Петровича Панина (племянника умершего в 1783г. Никиты Ивановича, учителя Павла I), представив его как заговорщика. Император поверил и сослал Н.П. Панина в его имение под строгий надзор. А некоторое время спустя обман обнаружился. «Растопчин! Изверг! – вскричал Император, – Пусть поплатится за свои интриги!» Панину разрешили вернуться, а в ссылку отправился Растопчин. Никто из сенаторов, генералов, самых высоких чиновников и офицеров не мог быть уверен в своём положении, в завтрашнем дне. Любой мог быть нежданно возвышен, вдруг так же нежданно унижен, разжалован, а потом вновь возвышен. При этом ошибки были исключением, а правилом были наказания и возвышения за дело, по заслугам... Но подобное обращение с высшим и правящим сословием было в глазах его представителей недопустимым! Императора стали считать «самодуром» и называть (некоторые вполне убеждённо!) душевно больным! На самом же деле, если внимательней присмотреться, то всеми странностями и резкостями своего отношения к приближённым и прочим сильным мiра сего, Павел I показывал, что, как они обращаются с крепостными, солдатами, прочими подчинёнными, так он обращается с ними!.. Это очень древний приём Христа ради юродства. В первый год своего правления Павел I придумал: вывешивать в местах своего пребывания на улице нечто вроде почтового ящика, куда любой человек мог опустить любую просьбу или жалобу. Каждый день особым ключом Император сам открывал ящик и прочитывал всё. Сколько неправедных судей и чиновников, взяточников поплатились свободой и местом из-за ящика! Он стал страшен для негодяев. Тогда негодяи начали бросать в него письма с гнусными оскорблениями Государя и карикатурами на него. Павел I убрал ящик. Но он теперь знал, кто его истинные враги.

Павел I последовательно делал всё, что служило бы благу народа и интересам России. Он принял от матери расстроенные финансы. Слишком много было выпущено денежных ассигнаций, которые упали в цене. Излишек их был собран и сожжён в присутствии Павла I. Решено было дать в оборот больше серебряной монеты, а серебра не хватало. Государь приказал перелить на монету богатейшие Екатерининские серебряные сервизы, сказав, что будет есть с оловянной посуды, пока финансы в России не придут в порядок. В целях борьбы с заразой французского революционного вольнодумства Павел I запретил въезд иностранцам в Россию, запретил выезд из России, в том числе на учёбу за границу, запретил ввоз иностранных книг, ввёл строгую цензуру печати, усилил полицейский надзор за «обществом» (о, какой оно подняло шум по поводу этакой «деспотии»!), а кроме того запретил ношение трёхцветных французских шарфов и бантов, французского типа одежд как мужских, так и женских, и (о, ужас!) танцевание вальса!..

В то же самое время Государь уделил много внимания Православной Российской Церкви. Были открыты некоторые из закрытых Екатериной II монастырей. В 1797 г. Государь учредил ряд новых наград духовенству: малиновые камилавки и скуфьи, наперсный «золотой» (на деле серебровызолоченный) четырёхконечный крест, митры, государственные ордена, (что открывало доступ к получению потомственного дворянства). Павел I предоставил архиереям в Синоде право самим избирать кандидата на пост обер-прокурора, проявил много заботы о материальном положении духовенства, вдов и сирот священников, запретил телесные наказания для священнослужителей прежде лишения их священного сана.

Одновременно Павел I ввёл в жизнь довольно широкую веротерпимость. Он прекратил гонения на старообрядцев. В иных случаях даже им помогал. Однажды сгорел один из керженских скитов и по просьбе погорельцев Император дал им из личных денег на восстановление скита. Здесь также проявилось желание Павла I быть Царём народным, проявляя попечение о всех своих подданных, независимо от их религии, хотя исходил он при этом из православных убеждений, рассматривая и утверждая Православную Церковь как господствующую, преобладающую. Государь позволял действовать в России Ордену Иезуитов, допущенному ещё Екатериной II, но только дня иностранцев-католиков. Запрещённые Римским папой в то время и изгнанные из многих стран Европы иезуиты нашли приют в России. Ими руководил при Павле I патер Грубер. Император освободил из тюрьмы масона Н. Новикова и не слишком препятствовал распространению в «обществе» нового масонского течения «иллюминатства», пришедшего к нам из Германии в 1776 г. В этом вопросе о веротерпимости к православным взглядам Павла Петровича примешивались взгляды масонства, проповедавшего веротерпимость как один из главных принципов общественной жизни.

Воспитанный в «широких» (чуть ли не экуменических) представлениях екатерининского века, и обладая возвышенной, поистине рыцарской и доверчивой душой, Государь Павел I был склонен верить масонской пропаганде на слово, не подозревая о глубинных тайных целях и деяниях этой сатанинской антицеркви. При осуждении русских масонов в 1792 г. Екатерина II одним из обвинений выставила их старания «к уловлению в свою секту» Наследника Павла Петровича. Действительно Новиков и Баженов передавали ему какие-то письма от герцога Брауншвейгского, которому тогда (с 1783 г.) стали подчиняться русские масоны, приведённые их главой немцем Шварцем в состав Берлинского Капитула. В XVIII веке сам король Фридрих II Великий являлся главой прусского масонства, а Великая Британия всецело управлялась тайными масонскими сообществами. Так что, отшатнувшись от слишком революционного радикального французского масонства, масоны русские попали под влияние (и довольно жёсткое) масонства немецкого и английского. Неверны предположения, что Павел Петрович в 1778 г. был посвящен в масоны в доме И.П. Елагина; этого не было. Но верно то, что Государь в какой-то мере поддавался влиянию «благородных», «гуманных» масонских идей, лозунгов и девизов. В самих же тайных обществах он видел опасность и запретил их создание в России без особого царского разрешения, чем вызвал к себе враждебность Ордена иллюминатов. Преодолевая недоверие некоторых старых масонских организаций в Европе, иллюминаты быстро распространялись. Их скрытой целью (как и всех других масонов) было уничтожение христианской веры и монархии. В 1781 г. на своём Конвенте (съезде) во Франкфурте они порешили создать в России два капитула «теоретического градуса» под общим управлением Шварца. Одним капитулом руководил историк Татищев, другим – князь Трубецкой. На Конвенте масонов-иллюминатов в 1782 г. Россия была объявлена «Восьмой провинцией Строгого Наблюдения». Здесь же масоны поклялись убить Людовика XVI и его жену и шведского короля Густава III, что потом и было исполнено. В те же 80-е годы XVIII века масонством было постановлено стремиться к уничтожению монархии и Церкви, начиная с Франции и продолжая Россией. Но открыто, «для публики» и принимаемых в низшие степени, масоны говорили, что стремятся к прекращению вражды между людьми и народами из-за религиозных и национальных споров, что верят в Бога, что занимаются благотворительностью и хотят воспитывать человечество на началах нравственности и добра, что являются верными гражданами своих стран и Государей.

Важно понять, что наш Государь Павел I отдавал дань «благородству» этих масонских публичных заявлений в силу действительного благородства своих личных стремлений ко благу всего вверенного ему Богом народа Российской Империи!

Поначалу дворянство его «со скрипом» терпело. От Петра I и не такое терпели! Хотя уже в 1797 г. пошли слухи о готовящемся заговоре против Императора. В конце этого года шведский посол Стединг писал из России своему правительству, что такие слухи «не заслуживают никакой веры. ... Если даже и имеются недовольные строгостью и неожиданными наказаниями Императора, то, с другой стороны, он привлёк к себе сердца многих подданных своей щедростью, своей любовью к порядку и справедливости. Внушая всем страх, он вместе с тем защищает народ от того гнёта, под которым он раньше стонал». Довольно точная оценка правления Павла I.

Но скоро обстановка стала меняться к худшему. Над Императором начали собираться тёмные тучи. И всё началось из-за проклятых масонов!

В 1797 г. за покровительством-защитой к Российскому Императору обратились рыцари Мальтийского Ордена, владевшие с XVI в. островом Мальтой на Средиземном море. Этому их владению стала угрожать революционная Франция. Павел I взял Мальту под своё покровительство, имея в виду, кроме всего прочего, возможность утвердить таким образом присутствие России в Средиземноморском бассейне. В благодарность за заступничество мальтийские рыцари предложили Павлу I стать их магистром (гроссмейстером). Орден был католическим, но антифранцузским, антиреспубликанским. Последнее «подкупило» Павла I. Он был торжественно посвящён в магистра Мальтийского Ордена. В Россию перебрался весь Капитул Ордена и находился здесь до 1817 г. С 1834 г. он обосновался в Риме, где пребывает и по сей день. Рыцари подарили Павлу I чудотворную икону Божией Матери, написанную евангилистом Лукой, и кисть правой руки св. Иоанна Крестителя. Павел I знал, что Орден возник в Палестине во время крестовых походов в XI в. и долгое время назывался Иоаннитским (в честь Иоанна Предтечи) или Орденом Госпитальеров, так как заботился о больных и раненых. Под давлением мусульман Иоанниты перебрались сначала на о. Кипр и, наконец, в XVI в. на о. Мальту, получив и новое название – мальтийцев. Но Император Российский не знал, что очень давно этот Орден, подобно древним Тамплиерам, сделался тайной антихристовой организацией, сокрытой под видом и символами средневекового рыцарства!.. В «духовном тамплиерстве» XVIII в. первые степени масонского посвящения – ученик, подмастерье (товарищ) и мастер, так и назывались «иоаннитскими» или «мальтийскими». Посвящение в магистра такого Ордена означало посвящённость в диаволопоклонническое сообщество. Павел I об этом не подозревал. И это явилось его самой крупной ошибкой! За неё Государю пришлось расплатиться собственной жизнью.

А события развивались так. В 1798 г. «первый консул» Франции Наполеон Бонапарт захватил о. Мальту. Верный слову Павел I решил нарушить нейтралитет России и выступить в союзе с Пруссией, Австрией и Англией против Франции. В Средиземное море из Чёрного двинулся русский флот под командованием Ф.Ф. Ушакова, прославившего Россию рядом блестящих побед над французами на море. Союзники попросили, чтобы войсками России на суше командовал граф А.В. Суворов-Рымникский. Государь лично недолюбливал Суворова. Как уже говорилось, он был сослан в своё имение. Но «дружба – дружбой, а служба - службой». Павел I знал о полководческом даровании фельдмаршала. Он немедля вызвал его в столицу и поручил командование русскими войсками, сказав: «Иди, спасай царей!». Потом счёл нужным прибавить: «Веди войну, как сам знаешь!». В 1799 г. Суворов начал успешные действия в Италии.

Разгромив французов в ряде сражений, он за полтора-два месяца освободил Северную Италию, взял Милан и Турин. После этого Суворов хотел войти во Францию (Наполеон в это время находился в Африканском походе). Но прусско-австрийское командование (гофкригсрат), которому формально должен был подчиняться Суворов, решило направить его в Швейцарию, где терпел неудачи русский корпус Римского-Корсакова. Чтобы скорей соединиться с ним, Суворов совершил знаменитый безпримерный переход через перевал Сент-Готард, считавшийся недоступным для движений войск. Через ущелье р. Рейсы (Чёртов мост) суворовцы вышли в Швейцарию. Но они не успели. Римский-Корсаков был разгромлен. У выхода из гор Суворова поджидал генерал Массена с превосходящими силами. Чтобы сохранить армию, Суворов не спустился в долину, а пошёл по горам, разбивая отряды французов, стремившихся преградить ему путь. Восхищённый Массена потом говорил, что «отдал бы все свои кампании за альпийский поход Суворова». По совокупности за всю героическую кампанию Павел I наградил Суворова титулом князя Италийского, званием Генералиссимуса и правом отдания ему таких воинских почестей, какие раньше полагались только Царю. И Суворов и Павел I скоро поняли, что союзники не столько борются с Французской революцией, сколько хотят поживиться в своих интересах за счёт Франции и с этой корыстной целью используют русских, проявляя к тому же небрежение к нуждам наших войск. Но не это явилось главным в разладе России с союзниками, а то, что в 1800 г. Англия захватила о. Мальту, отбив её у французов и не вернув Мальтийскому Ордену. Павел I вернул Суворова с войсками в Россию и потребовал от Пруссии решительных действий против Англии (захвата Ганновера), угрожая порвать отношения и взять Ганновер, – родину английских монархов, силами русских. В это же время начались непосредственные сношения Павла I с Наполеоном. Начались необычно. Павел І вызвал Наполеона на дуэль с тем, чтобы решить государственные споры путём личного поединка, а не проливать невинную кровь солдат. От дуэли Бонапарт уклонился, но высоко оценил предложение Павла I и в знак уважения отпустил без всяких условий русских пленных, снабдив их всем нужным за счёт Франции. Павел I увидел, что с утверждением у власти Наполеона революции во Франции положен конец. Поэтому он заключил союз с Наполеоном против Англии (с целью отнять у неё о. Мальту и наказать за коварство) и присоединил Россию к «континентальной блокаде», которую устроил Наполеон против Англии, подрывая её торгово-финансовое могущество. Более того, Павел I в совете с Наполеоном решил отправить большой казачий корпус в Индию – самую драгоценную колонию англичан. Корпус двинулся в путь. До сих пор этот приказ Государя оценивают как «сумасбродный» и «безрассудный». Но скрывают, что план такого похода русских на Индию принадлежал вовсе не Павлу I; он возник у Екатерины II и серьёзно рассматривался ею (Павел I лишь привёл его в действие).

Разрыв России с Англией и союзниками означал для них катастрофу и в любом случае непоправимый удар по британскому кошельку, а также по кошельку крупных российских землевладельцев и торговцев (английская торговля в России была издавна очень сильна!). Из тайных масонских центров Англии и Германии русским масонам было приказано устранить Императора и как можно скорее!

Давно возмущённое отношением Павла I русское дворянство живо откликнулось на масонский призыв. Оно уже и до этого «подбиралось» к своему Государю. В 1798 г. русским масонам удалось посеять раздор в Царской Семье. Они оклеветали Государыню Марию Фёдоровну, как якобы стремящуюся править мужем и вместо мужа. Ему же одновременно «подставили» красавицу Лопухину – дочь крупнейшего масона, верную заговорщицу. Но дело чуть было не сорвалось из-за благородства Императора. Узнав, что Лопухина любит князя Гагарина, Павел I устроил их бракосочетание, находясь с Лопухиной в чисто дружеских отношениях. Масонам пришлось спасать положение так, что сам князь Гагарин стал содействовать сближению своей жены с Павлом I. Она поселилась в Михайловском замке и стала ценнейщим агентом заговорщиков. С осени 1800 г. заговор приобрёл планомерный и быстрый характер. В него были вовлечены граф Н.П. Панин (коллегия иностранных дел), генерал граф Пётр Алексеевич фон дер Пален, губернатор Петербурга, ближайший советник Царя, генерал Беннигсен (тоже немец), адмирал Рибас (родом с о. Мальта), братья Платон, Николай, Валерьян Зубовы и их сестра, в замужестве княгиня Жеребцова, сенаторы Орлов, Чичерин, Татаринов, Толстой, Трощинский, генералы Голицын, Депрерадович, Обольянинов, Талызин, Мансуров, Уваров, Аргамаков (пишут также Аргамантов), офицеры полковник Толбанов, Скарятин, некий князь Яшвиль, лейтенант Марин и очень многие другие (среди них даже генерал М.И. Кутузов, один из видных масонов тех лет). Во главе заговорщиков стоял посол Англии в Петербурге сэр Чарльз Уитворт. По некоторым данным через него Англия заплатила заговорщикам два миллиона рублей золотом.

Главнейшими заговорщиками были масоны-иллюминаты, действовавшие по принципу своего основателя Вейсгаупта: «клевещите, клевещите, – что-нибудь, да останется!». На Императора Павла I обрушились потоки клеветнических измышлений, цель которых была «доказать», что он – сумасшедший, душевно больной и потому в интересах народа (!) и династии (!) – не может находиться у власти. Клевета подкреплялась тем, что приказы Императора или не исполнялись, или извращались до абсурда, или его именем отдавались распоряжения явно безумного характера. В этом особенно преуспевал фон Пален. Он же начал внушать Павлу I, что его сын Александр Павлович (а также и Константин) при сочувствии Императрицы хотят свергнуть его с престола. И когда Павел I расстраивался этими сообщениями, его сыновьям Александру и Константину внушалось, что Император в силу болезненной подозрительности намерен их вместе с матерью, заточить навсегда в крепость, а на Престол России будто бы намеревается посадить молодого принца Евгения Вюртембергского, приехавшего тогда в Россию. Дворянское общество запугивалось тем, что Павел I в припадке безумия хочет одних казнить, других посадить по тюрьмам, третьих отправить в Сибирь. Пален был самым близким к Царю человеком и ему не могли не верить! А он меж тем, по его же позднейших признаниям обманывал всех, в том числе и Великого Князя Александра. Последнему поначалу внушалось, что речь пойдёт об отстранении от власти его отца – Императора (по причине «болезни») с тем, чтобы Александр стал регентом-правителем. Граф Н.П. Панин искренне хотел именно такого исхода дела, как и многие иные, не потерявшие человеческого облика противники Павла I. Александр поначалу совсем не соглашался на заговор, готовясь терпеть от отца всё до конца. Но Панин, а затем Пален убедили его, что переворот необходим для спасения Отечества! Александр неоднократно требовал от заговорщиков клятвы, что они не позволят никакого насилия над его отцом и сохранят ему жизнь. Эти клятвы ему давались, но заведомо лживо, как потом похвалялся Пален, только чтобы «успокоить совесть» Александра. Примерно так же уговорили и Константина Павловича. Переворот был намечен на конец марта 1801 г. Перед этим умер Рибас, а Панин угодил в ссылку, откуда не успел вернуться. Всё руководство заговором перешло к Палену, изначально желавшему умертвить Императора. Об этом узнали многие верные Государю и предупреждали его. По своим каналам узнал обо всём и Наполеон, и вовремя поспешил поставить в известность Павла I. Наполеон вообще очень ценил Павла I как правителя, сохранив это высокое мнение до конца своих дней на о. Св. Елены. Ко всем политическим мотивам его нашествия на Россию в 1812г. нужно прибавить и желание наказать Александра I за соучастие в гибели отца. 7 марта 1801 г. Павел I спросил Палена напрямик о заговоре. Тот подтвердил и сказал, что сам стоит во главе заговорщиков, так как только так и может быть в курсе дел и в нужный момент всё предотвратить... И на этот раз Палену удалось обмануть Государя, но он почувствовал, что это ненадолго, что сам он «повис на волоске». Нужно было спешить, тем паче, что Павлу I были преданы многие сановники, генералы и особенно все солдаты. Кроме того, иезуиты, враждовавшие с иллюминатами, всё прознали о заговоре. Днём 11 марта в приёмной Императора появился патер Грубер с полным и точным списком заговорщиков и данными о деталях. Но удалось не допустить аудиенции иезуита у Павла I. Пален внушал Александру, что его отец уже приготовил указ о заточении его и всей Царской Семьи в Шлиссельбургскую крепость, что поэтому нужно действовать без промедления. Из Михайловского замка, где жил Павел I, были удалены отряды верных ему частей. 11 марта 1801 г. отец пригласил сыновей Александра и Константина, лично спрашивал, не причастны ли они к заговору, и, получив отрицательный ответ, счёл нужным, чтобы они на кресте и Евангелии присягнули как бы вторично в верности ему как своему Государю. Сыновья присягнули, обманно... В ночь с 11 на 12 марта 1801 г. в Неву вошёл английский корабль с целью принять на борт заговорщиков в случае их провала. Перед этим из России был выслан Ч. Уитворт. К нему в Англию отправилась Жеребцова-Зубова, дабы там устроить заговорщиков, если им придётся бежать. В ночь на 12 марта до 60-ти молодых офицеров, из числа наказанных за проступки, были собраны у Палена и буквально накачаны спиртным. Один из них спьяну заметил, что для России было бы хорошо, если заодно перебить всех членов Царской Фамилии! Остальные с возмущением отвергли такую идею, но она говорила уже о многом! После сильной попойки ночью через Марсово поле все двинулись к Михайловскому замку. Здесь храбрых офицеров до смерти перепугали вороны, внезапно вспорхнувшие ночью огромной стаей и поднявшие сильный крик. Как выяснилось потом, некоторые из этой офицерской молодёжи даже не знали, куда и зачем их ведут! Но большинство знали. По очереди, двумя группами (пугая друг друга) им удалось ворваться в спальню Павла I, убив у дверей одного верного стража камер-гусара (второй побежал за караулом). Павел I, услышав шум драки, пытался бежать через потайную дверь, но на него упал гобелен «Школа в Афинах» – подарок убиенных короля и королевы Франции. Заговорщики схватили Царя. Беннигсен объявил ему, что его арестуют, что он должен отречься от Престола, иначе нельзя ручаться за последствия. Крайне взволнованный Павел I на это ничего не ответил. Он порывался в комнату, где хранилось оружие, хотел вырваться из кольца убийц, но они плотно обступили его, дыша в лицо Императора винным перегаром и злобой. Куда девалось дворянское благородство! «Что я вам сделал?» – спросил Павел I. «Вы четыре года нас мучили!» – был ответ. Пьяный Николай Зубов схватил Императора за руку, последний дал ему по руке и оттолкнул негодяя. Зубов с размаху ударил Царя в левый висок золотой табакеркой, подаренной Екатериной II, повредив ему височную кость и глаз. Обливаясь кровью, Павел I упал. Озверевшие заговорщики бросились на него, топтали, били, душили. И задушили. Особенное усердие проявили Зубовы, Скорятин, Яшвиль, Аргамаков и, как думают, Пален (хотя есть основания полагать, что он лично в свалке не участвовал). Тут подоспел караул из верных Александру семёновцев (солдаты не посвящались в заговор). К караулу вышли Беннигсен и Пален, сказав, что Государь скончался от приступа апоплексии и на Престоле теперь его сын Александр. Пален помчался в покои Александра. Узнав о смерти отца, Александр зарыдал. «Где же ваша клятва? Вы же обещали не трогать отца!» – воскликнул он. «Полноте плакать! Нас всех сейчас поднимут на штыки! Извольте выйти к народу!» – закричал Пален. Александр, ещё в слезах, вышел и стал что-то говорить о том, как хорошо он будет управлять государством... Караул в недоумении промолчал. Действовать против Наследника Цесаревича солдаты не могли, но не могли они и понять, что же всё-таки произошло. Но простой Русский народ и тогда, и потом, и даже теперь (!) всё хорошо понял. По сей день (с того самого 1801 г.) верующие люди в случае притеснений сильных мiра сего в Петербурге (и недавно ещё в Ленинграде) заказывают панихиды по «убиенном Павле», мысленно прося у него заступничества. И – получают просимое! И каждый год в ночь с 24 на 25 марта, по новому стилю, близ Михайловского замка слетается и вспархивает с великим криком большая стая ворон. Говорят, это – души злодеев цареубийц. Но это уже – разговоры!..

Итак, заговор русских дворян против неугодного им Императора удался. При явном попустительстве родных сыновей Павел I был убит. Старший из них, Александр, стал Государем Российским. В первые часы и дни ещё никто не подозревал, как в дальнейшем всё это скажется на судьбах страны и на личной судьбе и сознании самого Александра I. Все заговорщики кончили плохо. Одних устранил Александр I, других наказал Сам Господь. Быстро был удалён от всех дел и отправлен в имение в ссылку главный виновник цареубийства Пален. Там он долго сходил с ума, сделавшись полностью невменяемым. Также сошли с ума Николай Зубов и Беннигсен (Зубов стал пожирать собственные испражнения). Ложно объявив Павла I душевно больным, они стали сами душевно больными в действительности! Бог поругаем не бывает. «Мне отмщение, и Аз воздам»,– говорил Он. Радость дворянства Российского была не особенно долгой. Всё-таки и Александр I и затем – Николай I были сыновьями своего отца! И они и последующие Императоры уже не дали дворянству управлять собою. Как только русское дворянство поняло это, то есть, что больше оно не властно над Самодержцами (а поняло быстро), оно стало стремиться к уничтожению самодержавия в России вообще, в чём и преуспело, наконец, в феврале 1917 г., правда – себе же на гибель!.. Таков основной зигзаг политической российской истории, начиная с Екатерины I-й и кончая Николаем II-м.

Царствование Императора Павла Петровича предопределило последующие в самом главном. Как мы видели, этот Царь «повернулся лицом» к Православной Российской Церкви, утвердил устои Самодержавия и постарался сделать его подлинно народным. Лично ему всё это стоило жизни. Но этим были заложены дальнейшие основы государственной жизни России XIX и начала XX века: «Православие, Самодержавие, Народность!» Или, в воинском выражении – «За Веру, Царя и Отечество!».

Незадолго до мученической кончины Государь Павел I написал письмо, которое завещал вскрыть ровно через сто лет после своей смерти. Конверт хранился в Императорской Семье и никто из Царей не коснулся его. 24 марта 1901 г. это письмо было прочитано Государем Николаем II и оно произвело на него очень тяжкое впечатление. Содержание письма неизвестно. Но можно думать, что в нём было определённое предсказание о судьбе России и Династии. Посетивший тогда Россию принц Уэлльский Альберт Эдуард, «великий магистр» английских масонов, позднее король Англии, как-то за столом сказал Государыне Александре Фёдоровне, что он находит профиль её Супруга очень похожим на профиль Павла I. Сравнение это никому не понравилось. Да и странным оно было, так как на самом деле лишь при очень большой фантазии можно было найти какое-то сходство. Но почему-то счёл нужным обнаружить его видный представитель того самого английского масонства, которое приложило руку к мученической гибели и Павла I и Николая II ...

В истории Государя-мученика Павла Петровича мы замечаем нечто новое. На образование и действия решающей массы дворянской «общественности» России не просто как-то влияет, а оказывает очень заметное и сильное давление зарубежное масонство. Такое влияние и давление, то ослабевая, или становясь незаметным, то усиливаясь до откровенности, будет отныне присутствовать вместе с влиянием еврейским постоянно во всех важнейших российских делах. И сколько бы ни выступали против таких выводов современные иудеи и масоны, а также их подголоски из «образованной общественности», пытаясь представить психопатами всех, кто говорит о «жидо-масонском заговоре» против России – исторический материал постоянно показывает (вопиет!), что такой заговор возник в конце XVIII в., осуществлялся и осуществляется поныне, так что без учёта его действий вообще невозможно ничего понять в нашей истории последних 200 лет.


 

Глава 21. Святая Русь в Российской Империи в XVIII в

Эта глава – одна из наиважнейших в нашей книге. Ибо здесь мы постараемся исследовать то, что «проскочило» мимо внимания почти всех исследователей русской истории.

Нечто главное и определяющее в жизни народа, как и каждого отдельного человека, чаще всего спрятано в глубине и являет себя лишь в неких особенных, чрезвычайных обстоятельствах и оттого может восприниматься как случайное. «Вытащить» его на поверхность, рассмотреть и определить как главное, далеко не всегда удаётся.

Особенными и чрезвычайными обстоятельствами Великороссийской истории XVIII столетия были явления, связанные с расколом до этого цельной русской жизни на две основных части, и враждующих и взаимодействующих, – на то, что тяготело искони к устоям Святой Руси и осознавалось как «третий Рим» и «Новый Иерусалим», и то, что стало, особенно с Петра I, неудержимо тяготеть к Западу, к обезбоженной Европе с её секулярными, те есть отсечёнными от Церкви, формами жизни. В предыдущем изложении мы уже видели, каким притеснениям, гонениям и унижениям подвергалась в России её главнейшая святыня – Православная Вера и Церковь! Мы также описали в общих чертах и то сопротивление, которое оказывала «старая» часть России «новой» её части, в связи с унижением этой святыни. Но что лежало в основе сопротивления (кстати говоря, не прекращающегося по сей день!)? Только ли косность, рутинность, невежество, леность противящейся части Великорусского народа, как это иногда пытаются представлять даже весьма солидные историки? Скажем сразу, что, как эксцессы, как случаи жизни, были, конечно, в народной среде и косность, и невежество, и леность... Но эти силы исторической инерции (присущие любому народу) не были и не могли быть главными и определяющими. На стороне духовного российского сопротивления в XVIII в. мы видим таких подвижников духа, мысли и дела, как Святители Митрофан Воронежский, Димитрий Ростовский, митрополит Арсений (Мацеевич) и другие, таких героев как Иларион Докукин, архиепископ Досифей Ростовский, некоторые вожди астраханского бунта из числа вполне образованных. Всех подобных людей (а их было неисчислимое множество!) никак нельзя обвинить ни в «невежестве», ни в «лености». Даже Царевич-мученик Алексей Петрович, которого отец неоднократно упрекал именно в лености и в нежелании учиться и суетиться, при близком рассмотрении оказывается человеком, руководившимся вовсе не этими качествами (хотя они у него, действительно, были!), а духовным несогласием с «реформами» своего отца!

Таким духовным несогласием с Западом и с российскими западническими реформами, всегда вообще отличалось и отличается то, что обобщённо принято называть Святой Русью. А как иначе может относиться Святая Русь к тому, что законная царская власть, как бы обезглавив (лишив Патриаршества) Церковь, пытается превратить её в один из госдепартаментов, подчинённых светскому начальству? Как эта наша исконная Русь могла воспринимать таких обер-прокуроров Святейшего Синода екатерининских времён, как граф И.И. Мелиссино, крайний протестант и масон, открыто предлагавший Синоду упразднить длительные посты и службы, почитание икон и святых, ввести женатый епископат (то есть упразднить монашество) и т.п.?! Или – как бригадный генерал П.П.Чебышев, тоже масон, и полный атеист, говоривший принародно: «да никакого Бога нет!», и ругавший матом (тихо, но так, чтобы слышали) каждого архиерея в Синоде, который был не согласен с его мнением по текущим делам?! Между прочим, это ни дать ни взять – тип «уполномоченного Совета по делам религий» хрущёвского периода в СССР... Как иначе, как ни сопротивлением, могла встречать Святая Русь открытые гонения на Православное благочестие в XVIII в.?! Во времена Петра I они выражались, в частности, в запретах принимать в монашество дееспособных людей, без особого разрешения, и в третировании самого монашества как «тунеядства», в период бироновщины и Тайной Канцелярии гонение приняло вид репрессий, насильственной высылки в Сибирь и на Север наиболее духовных, одарённых, молитвенных и потому наиболее влиятельных в народе пастырей и монахов-подвижников; в «золотой» (или «блестящий») век Екатерины» гонения выразились, в основном, в оттеснении, притеснении и унижении всякого молитвенного подвижничества как «фанатизма» и «суеверия» (так выражалась Екатерина II). Как вообще любой подлинно русский православный человек мог воспринимать то, что от самых вершин царской власти распространялось мнение, что просвещённость духовная, молитвенная, то есть просвещение Духом Святым – это «тьма невежества», а подлинная тьма западного невежества в духовных вещах, прикрывающаяся образованностью в мірских науках – это «просвещение»!? Пожалуй только – как хулу на Духа Святаго, которая, по слову Христа, «не простится ни в нынешнем веке, ни в будущем»... Собственно, как раз вопрос о просвещении и был главным во всей многообразной и многосложной духовно-идейной борьбе тех времён! Часто он выливался в форму такого вопроса: «просвещаться или не просвещаться Русской Земле западными науками, западным образованием?». Что есть вообще наука? Что есть просвещение? Для Святой Руси искони наука – это то, чему человека научает Дух Святой, действующий и живущий в Теле Христовом – Церкви. Просвещение же – это освещение и освящение человека тем же Господом Духом Святым, от Отца (Небесного) исходящим. Таинство Крещения иначе в молитвах так и называется – «Просвещение» Русские слова «свет» и «свят» одного корня, означающего сияние, свечение, блистание. Отсюда просвещенные и наученные люди – это святые. И сама Святая Русь – это, прежде всего, святые люди. И если смысл жизни для всех русских православных людей искони – это сближение и единение с Богом из чистой любви ко Христу, а цель – достижение Нового Иерусалима, Царства Небесного, то о каких ещё науках, кроме духовно-молитвенных, о каком ещё просвещении, кроме церковно-таинственного можно думать и говорить?! О Западных «точных», или «естественных» (математика, физика, химия, астрономия, медицина, инженерия и т.д.)? Если они способны обезпечить нужды обороны, строительства, ремёсел, торговли, то инструментарий этих западных наук можно взять в готовом виде с Запада или путём приглашения европейцев-мастеров, или путём обучения у них же нужного числа русских умельцев, что и делалось Русью с древнейших времён, как мы видели. Проблемы никакой тут не было. Проблема возникла когда Пётр I из-под палки стал заставлять русских учиться этим наукам в обязательном порядке, как некогда князь Владимир и особенно князь Ярослав Мудрый заставили русских учиться грамоте книжной. Но то были грамота и книжность, прежде всего церковная и духовная, имеющая целью духовное и церковное просвещение народа! Это понятно. А зачем нужно широкое (если не всеобъемлющее) просвещение физикой, химией, астрономией, или анатомией? Это непонятно для русских и в XVII–XVIII веках и сегодня, в XX веке! Русскому человеку и сегодня, в «космический век» непонятно, для чего он, самый этот космический век, нужен?! То есть, для чего ему, русскому православному человеку (да и вообще всему человечеству!) нужна эта новая Вавилонская башня науки и техники, иначе называемая научно-техническим прогрессом, или научно-промышленной цивилизацией? Для выживания в земных условиях бытия? Глупости! Или сознательный обман! Тысячи лет люди жили без научно-промышленного прогресса и прожили бы ещё сколько нужно, до Второго Пришествия Христова. Когда говорят, что данный «прогресс» – результат естественной эволюции (развития) человеческой деятельности в земном бытии, то это тоже невежество, или умышленная ложь. «Прогресс» начался лет двести тому назад (всего!) и, чудовищно ускоряясь, перевернул мір, творя за несколько лет такое, что раньше и за тысячу лет не создавалось. Это не эволюция, это подлинная революция! Так иногда и говорят – «Н Т Р» (научно-техническая революция!). Говорят также, что она приносит «пользу» в виде всё умножающихся элементов комфорта (например, всё более удобного расположения человеческого зада в автомобиле или кресле «офиса»). В глазах русского человека всё это такая ерунда, такой прах и глупость, ради которых тратить жизнь нет никакого смысла! Православный русский просто как бы уходит, внутренне отстраняется от этой Вавилонской башни, подобно тому, как от участия в древнем Вавилонском столпотворении Неврода отказался праведный Евер (см. начало «Повести временных лет»). Русский, лишённый Православной Веры, или посылает этот новый Вавилон куда подальше и спивается, или, пожалуй, интереса ради овладеет всеми нужными науками, но с тем, чтобы в один прекрасный момент, смеха ради, умышленно «нажать не ту кнопку» и пустить весь этот мір к чёртовой бабушке!.. Запад по-своему прав в своей боязни или в подозрении насчёт Русского народа! В любом случае опасность для Запада исходит именно от русских.

Но почему так? Чаще душой, подсознательно, а иногда и сознанием русские всегда видели, что в основе развития западных наук лежит вовсе не жизненная потребность, а гордостная претензия внешнего ума человеческого вторгаться без спроса в любые области бытия в уверенности, что этому человеческому разуму подвластно всё, что он может всё открыть, всё понять и всё правильно использовать для блага общества. Благом же общественным, или «общим делом» (республикой) Запад считает построение какого-то своего, особого, или нового міра, так как мір Божий его не устраивает. В таком стремлении – древний как мір соблазн, изошедший от диавола-змия: «Будете как боги, знающими добро и зло» (Быт. 3,5). Сделаться «богами» вопреки Богу – за это человечество было лишено вечной жизни в Раю. Поэтому возникло желание самим, без Бога и вопреки Ему, построить для себя в земных условиях нечто вроде «рая» всеобщего благоденствия. Так была начата первая Вавилонская башня (столп), так началась и вторая, современная. Но, если – без Бога и даже вопреки Ему, то только с диаволом, при его помощи, через поклонение ему! Диавол и аггелы его – демоны (бесы) в таком случае дают ищущим кое-какие знания. Принимать их от этих сил – всё равно, что вновь вкушать от «древа познания добра и зла» и отпадать от Бога. Однако мало того, что при всём своём уме падший архангел-диавол (Люцифер) ограничен в знаниях, как тварь Божия, он к тому же сообщает нечто от знаний людям ещё и с издёвкой, с насмешкой над ними. Вот как это происходит. Современный русский мыслитель В. Тростников особенно наглядно показал, что основные принципы, постулаты современных наук были установлены членом всемірного тайного «братства» (то есть масонства, в глубинах своих почитающего Люцифера «богом») Фрэнсисом Бэконом и, в сущности – ненаучны! Излагая своими словами суть дела, скажем, что в методы исследований (в любых областях знания) умышленно положено правило принципиальной обезбоженности. Это значит, что в причинно-следственных связях (физических, химических, исторических) и событийных цепях не должно учитываться никакого Божия присутствия, ничего сверхъестественного! Основанные на таком постулате науки, претендовавшие чуть ли не на «всемогущество» разума, довели дело до абсурда атомной бомбы и всемірной экологической катастрофы, до абсурда самоуничтожения человечества! Это хорошо видно теперь, в конце XX в. Но в XVII–XVIII веках этого ещё не было видно. Внешне видимым были несомненные успехи западных наук и знаний в их прикладном применении, – в промышленности, строительстве, торговле, военном деле и т.д. Однако русское православное сознание и тогда, в те далёкие времена чувствовало обезбоженность и, значит, богопротивность западных наук. Результаты их прикладного применения в ремёслах, военном деле и иных внешних делах на Руси вынужденно принимали. Но занятия самими науками (скажем, высшей математикой, химией, или астрономией) почитались «чернокнижием», наравне с занятиями колдовством и магией!.. И правильно! Как хорошо показал Д. Фрэзер, магия и наука имеют одинаковые принципы подхода к действительности и обе – противоположны религии. А мы добавим: противоположны ещё и потому, что имеют один источник – преисподнюю земли с диаволом и бесами, царящими над земными стихиями. Из этого же источника истекает в человечество и пафос творчества, вдохновляющий учёных, художников и артистов всех видов. Поскольку в нынешнем земном состоянии человек помрачен грехом, то до водворения его в Царстве Небесном, в данной земной реальности, творчество человека тоже неизбежно оборачивается конфузом и крахом – самоуничтожением культуры и жизни. Но это – в конечном счёте, в перспективе. А поначалу пафос творчества рождает Леонардо да Винчи, Рафаэлей, Растрелли, Ломоносовых и Кулибиных.

Вместе с тем хорошо известно, что с древнейших времён, как бы искони в человечестве и в том числе в Русском народе были и определённые научно-технические знания (в земледелии, строительстве, ремёслах, военных и государственных делах) и определённое творчество в живописи, архитектуре, словесности, ткачестве и т.д.! Были! А научно-технического прогресса не было! В чём же разница? В том, что исконные древние знания и умения в самых разных областях человеческой деятельности были дарованы человечеству Богом для необходимого обустройства в земных условиях бытия. И не более того! И такие знания и умения передавались из поколения в поколение как священные, то есть ненарушимые, изменять которые с целью наживы и корысти считалось великим грехом. Поэтому и не было «прогресса» и НТР. Хотя отдельные усовершенствования и новые изобретения изредка появлялись и принимались. Но именно настолько изредка, что назвать их «прогрессом» в современном значении никак нельзя!

Следовательно, имеется какая-то, пока ещё не определенная исследованиями область знаний и творческих способностей, которые чисты от бесовских примесей, дарованы Богом. За чертой или границей этой области начинаются знания и способности получаемые от диавола. Последние и взяты в основу «прогресса» и нового Вавилона. Для таких знаний и способностей уже нет ничего священного ни в каких технологиях и ничего запретного ни в каких областях бытия («всё открыто!»). Здесь господствуют страсть любопытства о запретном и страсть к наживе, когда всё определяется принципом: при наименьших затратах – наибольшая прибыль!

Как мог появиться и возобладать в жизни народов (европейских, христианских!) такой принцип, при всеобщем многотысячелетнем религиозном восприятии трудовых, ремесленных технологий и навыков как сакральных (священных) и потому неизменяемых? Очевидно, тоже религиозным путём, то есть с помощью какой-то религии, которая опрокинула бы традиционное міровосприятие. Такой религией и был талмудический иудаизм, где религиозной добродетелью почиталось как можно большее накопление золота и через ростовщический процент, и через рационалистический принцип: при наименьших затратах – наибольшая прибыль! Для посвященных вождей иудаизма золото и богатство – не самоцель, а лишь средство к приобретению власти над міром, с тем, чтобы передать её своему ожидаемому «мессии», «иудейскому царю», то есть антихристу. Но без помощи и участия «гоев», то есть неевреев, достичь всего этого было бы невозможно. Для привлечения гоевской массы к своему иудейскому делу и было создано всё то, что в конце XVII века оформилось как система мірового масонства, или точнее – иудео-масонства. Оно органически впитало в себя различные оккультные тайнознания, хранившиеся и развивавшиеся в тайных кастах, братствах, обществах разных времён и народов после разрушения Богом первого Вавилонского столпотворения. Они, эти тайнознания, и стали основой научных знаний нового времени. Подключившись к производству и ремеслу, эти демонские науки и создали феномен научно-технического (промышленного) «прогресса», подлинную революцию в производстве и сознании людей. Она не могла осуществиться в полной мере без революций политических, подготовляемых идейно, – в частности с помощью философии «просветителей». Политические революции, совершаемые иудео-масонством, как раз начиная с XVII столетия (!), уничтожая основы монархий и сословного устройства общества, предоставляли иудеям свободу и равенство со всеми членами общества, чтобы можно было «развернуться» в промышленном и ином предпринимательстве с теми капиталами, которые были накоплены давно ростовщичеством. Для массы непосвящённых гоев-европейцев (да и рядовых евреев!) возникал величайший соблазн погони за наживой, конкуренции и борьбы, весьма привлекательных для тех, кто не хочет жить по Закону Божию. Западное «христианство», особенно – протестантизм, подыскало удобные религиозные (!) оправдания всему этому. Европейцы включились в суету новой научно-технической цивилизации, не подозревая, что эта цивилизация со всеми процессами экономического и политического объединения (интеграции) народов и государств под благовидными предлогами интернационального единения человечества во имя мира и прогресса, является собиранием, объединением человечества в новом Вавилонском столпотворении с одной целью – воцарения над міром «мессии» – антихриста, число имени которого будет «шестьсот шестьдесят шесть», как сказано в Апокалипсисе Иоанна Богослова. Особенным препятствием на этом пути являлись, конечно, национальные монархии, в том числе и особенно – Русская Православная Монархия, стоящие на страже интересов народов и христианской веры в них. Поэтому против монархии и была брошена идеология «демократии» как якобы более справедливого устройства общества. Демократии как правления народа самим собою никогда не было и не может существовать в природе! Это обман людей. Им дается видимость (иллюзия) участия в управлении государством через многопартийные системы и борьбу партий, тогда как на самом деле всем и вся управляют скрытые от глаз общества иудео-масонские организации с четкой иерархией, строжайшей дисциплиной, где никакой «демократии» не допускается! Мы потом увидим на примере России, как это происходит. Сейчас отметим, что такие «демократические» устройства обезпечивают и обслуживают наилучшим образом и развитие НТР, и идейно-нравственное перевоспитание людей в направлении отпадения от Христа и правды Его с приближением к антихристу и его лжи. Сейчас, когда уже вполне ясно кто и как правит міром, только дураки обыкновенные могут быть искренними сторонниками республиканского и демократического устройства общества. Но в XVIII в. многие вполне умные люди ещё верили, что такое устройство сулит «светлое будущее» народам. В те времена только зарождавшийся в Европе научно-технический прогресс многим представлялся панацеей от всех бед, действительно – прогрессом, движением вперёд, от невежества и бедности, к просвещению и достатку. Для развития и обслуживания такого революционного научно-технического, политического, социального и идейно-нравственного «прогресса» и потребовался новый вид или тип «образования» и «просвещения». Он и был создан в Европе и представлял собою, как мы теперь ясно видим, овладения теми знаниями (науками), которые исходят не от Бога, а от диавола, и имеют целью не простое обезпечение жизни людей в земных условиях бытия, а их совокупное, совместное – движение к антихристу.

Против всего этого «просвещённого» («научного») безобразия Русь Православная, Русь Святая стояла стеной и насмерть в течение лет трёхсот (с XV по XVII в. включительно). Это не было сопротивлением образованию вообще, как иногда пытаются представить дело. Ибо искони на Руси существовало мірское образование всех уровней, от начального до высшего! Но оно было своим, не по западным системам устроенным, и было тем видом образования, который предполагает овладение знаниями не противными Богу и имеющими цель простого обезпечения жизни и обороны Руси (с тем, чтобы уберечь в ней главное – общее движение народа как целого во Христе к Новому Иерусалиму из чистой любви ко Христу, в рамках, в условиях Третьего Рима – Православного Самодержавного Царства). Тем самым Русь, Россия не только противостояла Западу; она и предлагала ему пример, образ общественной жизни по Евангелию! И если бы Запад это принял, то исчезла бы стена, враждебности между ним и Великороссией! Вместе пошли бы ко Господу. Но Запад предпочел пойти за иудео-масонством к антихристу. В этом вся суть великого исторического конфликта между Западом и Востоком.

Итак, мы увидели два типа или вида мірского образования (а мы пока ведём речь только о мірском образовании). Один – соответствующий исконным обычаям всех культурных народов до начала научно-технического «прогресса». Другой – соответствующий этому «прогрессу». Один – это знания, от Бога данные. Другой – знания от змия-диавола. Как в Великороссии до Петра I действовала отечественная система образования? Начальное образование было, как недавно выяснилось, почти поголовным, особенно в городах. Да и в сёлах – примерно тоже. Дети обязательно отдавались учиться грамоте в школах при церкви, или в домах грамотных людей. Учились, читать, писать и считать по «учительным» Псалтирям и Евангелиям. Одновременно в семьях потомственных ремесленников и купцов шло как бы среднее специальное образование – усвоение «хитростей» и «художеств» ремесла или искусства. Для тех немногих, кто имел особые дарования и желание достичь совершенства знаний, был открыт доступ в своеобразные «университеты» и специальные «ВУЗы». Библиотеки монастырей, книжные монахи, особые знатоки определённых ремёсел из мірских людей, а также учёные «немцы», то есть западные иностранцы-мастера, которые всегда были на Руси, – вот составные высшей школы, которую мог пройти любой одарённый и желающий русский человек! И проходили многие. И становились, в итоге на удивление всем часто не только вровень с мастерами-европейцами, но и выше, искусней их! На базе такой древнерусской, естественно сложившейся, системы образования (просвещения) и была создана дивная культура храмо- и градостроительства, иконописи, иных искусств, военного дела и государственности, которую только теперь Запад для себя начал открывать и начал восхищаться ею. Разумеется, как и всё в этом міре, исконно-русская система образования не была совершенной, а кроме того по временам случалось заметное оскудение своих учёных и мастеров. Тогда спешили исправить положение, заполучить нужных помощников с Запада. Мы помним, что одной из важнейших причин войны Ивана IV в Ливонии за выход к Балтике было сознательное нежелание западных держав пропускать в Россию учёных специалистов. Помним также, что за западными учёными и мастерами в России зорко следили, дабы они сообщали русским только технические сведения и практические навыки, не сообщая никаких своих религиозных или философских блудомыслий.

Однако, как раз с XVII в. Запад сам стал «стучаться» в Россию со своими науками и своим типом «просвещения». Мы знаем, как Римский папа советовал Лжедимитрию I заводить в России университет и обучать юношество «свободным наукам»!.. Начался натиск западных духовно-идейных, и культурных (в духе Возрождения и Реформации) влияний Запада на Россию. Такому натиску нужно было поставить особую защиту в виде просвещения Православного, духовного, способного не только к идейному опровержению западных антихристовых лжеучений, но и к дальнейшей разработке позитивных, положительных духовных знаний, то есть науки верного восхождения к Богу и преображения человека в «новую тварь», во образ Христов!

Такая наука давно была, она содержалась в наследии восточного, особенно афонского монашеского подвижничества, продолженном и развитом в наследии своего, русского подвижничества, начиная с Антония и Феодосия Печерских и продолжая особенно – преп. Сергием Радонежским и школой его учеников. Но в XVII в. в связи с. основным расколом Великороссийского общества на верных Православию и стремящихся к Западу, развитие этой науки сильно, ослабло, стало заметно скудеть и в глазах многих в обществе вообще перестало казаться наукой. Стало казаться, что, нужна школа западного образца, но с православным содержанием, то есть, прежде всего школа идейного, умового богословия, которое потом так и стадо называться богословием школьным (академическим), оснащённым знанием древних языков (греческого и латинского), риторики, диалектики (искусства спора), пиитики и т.п.. Здесь мы имеем в виду уже чисто духовное (не мірское) образование и просвещение. Вот тут-то и началось самое важное и интересное!

Мы видели, что почти весь XVII век прошёл под знаком стремления завести в Великороссии высшую духовную школу, но – обязательно только православную. Кое-какие школы заводились, но имели исключительно практический характер подготовки переводчиков книг с греческого, латыни и иных языков. Устраивать школы или академии с «академическим» богословием и боялись и не понимали для чего такое богословие нужно! Боялись потому, что знали заведённую в Малороссии Могилянскую Киевскую академию, где скопирована была иезуитская система преподавания и где с латинством боролись протестантской схоластикой, а с протестантизмом – схоластикой латинской и в итоге заражались то латинскими, то протестантскими ересями... Учёных православных греков заполучить было трудно, да и им не очень доверяли, по тем же причинам опасности уклонения от Православия. Не кончавшие никаких специальных семинарий и академий протопоп Иван Наседка и старец Арсений Суханов в спорах с протестантами и греками показали прекрасные способности, знания и умение идейно обосновать правоту Православия. Также не проходивший университетов, в западном значении, Патриарх Никон явил образец глубочайшего богословия, канонического мышления и оказался профессиональным архитектором – строителем высочайшего мірового уровня! Отсюда в православном Великорусском обществе всё же не понимали, для чего нужны какие-либо «высшие школы», кроме школ переводчиков! Патриархи Иоаким и Адриан саботировали открытие Московской духовной академии, боясь, что она окажется под влиянием латинства или иного еретичества. И опасения были не напрасными! Однако зараженная западническими симпатиями часть Великороссийской «общественности» требовала, чтобы и в России в деле образования, как и в иных делах, было, как на Западе!

Мы уже отмечали, что Русская Церковь, в соответствии с богоданным законом свободы человеческой воли, вынуждена была после долгих, многих предупреждений, увещаний, запрещений, сдерживаний, всё же дать этому западничеству в Великорусском обществе «зелёную улицу». И мы видели, к какому погрому Православия, погрому Святой Руси это привело в XVIII в.!

Средние духовные школы (семинарии) и высшие (академии) в России были созданы, по западным образцам. Крупнейшими стали – первая Московская академия, затем возникшие по велению Павла I Петербургская и Казанская. Поначалу в них преподавали в основном выпускники Киевской Могилянской академии – малороссы. Но во второй половине XVIII в. их уже заменяли с успехом учителя из Великороссов. Малороссы в те времена явились не только образцами учёности, они заполонили почти все русские епархиальные управления и учреждения Синода. Ловкие и исполнительные, готовые льстить и угождать начальству они представлялись лучшими, чем Великороссы, «администраторами», хозяйственниками, блистали красноречием и образованностью. Среди них, как уже говорилось, были люди глубоко православные и даже святые. Но в большинстве малороссы являли пример людей двоедушных, корыстных, на редкость подлых и совершенно продажных. Они первые показали на своём примере, что внешняя (западная) образованность и просвещённость науками в том числе и богословскими никак не влияет на духовную жизнь человека! Последняя от наук не зависит или точнее зависит от каких-то других наук... И здесь дело было уже не только в национальных особенностях малороссов. Западное католическое и протестантское богословие в способах исследования и образе мышления приближалось к западному «научному» мышлению, в области небогоданных демонических наук. Кроме основного правила принципиальной обезбоженности в причинно-следственных связях и событийных цепях, такое мышление отличается систематизированием материала исследования по принципам очень условным, а порой произвольным, надуманным, где всё раскладывается по рубрикам – «полочкам», по частям. Части (рубрики – полочки) системы не отражают никакой действительности, но помогают «овладеть» материалом в смысле его более удобного запоминания, хранения и нахождения нужного в нужное время. Систематизация стоит в прямой связи с основным методом исследования, состоящим в рассудочном анализе и последующем синтезе явлений. Даже объекты внешней материальной реальности, а тем паче объекты духовные, изучаемые богословием, суть цельные живые явления. Анализ – это их разложение в прямом или переносном смысле. Разложение на части – неизбежно всегда умерщвление. И когда вслед за этим происходит попытка синтеза (соединения, обобщения мёртвых частей, элементов) получается бездушная синтетика, тоже и в прямом и в переносном значении. Бездушная потому, что в ней уже нет прежней жизни, нет Бога, Которого предварительно убрали из цепи своих рассуждений. Мы уже видели, к чему привели такие науки в области внешней жизни міра. Теперь посмотрим, к чему они привели в богословии и духовном образовании российских академий и семинарий. Один из самых учёнейших русских иерархов XX в., сам бывший ректором двух академий, блаженной памяти Митрополит Антоний (Храповицкий) ещё до революции говорил, что духовные школы выпустили из своих стен больше атеистов, чем верующих. И правда, целый ряд дореволюционных семинарий стал рассадником революционных идей, а выпускники их в полном составе отказывались посвящать себя служению Церкви. Тот же Владыка Антоний заметил, что настоящие российские пастыри, вроде святого о. Иоанна Кронштадского, часто сами учившиеся в академиях, с теплотою и любовью о них вспоминают, с уважением в руки возьмут богословские труды, вышедшие из академических стен, но почти ничего (!) из всего этого академического наследия не используют для своей пастырской практики! Для последней базой всегда будут служить Священное Писание, жития святых, поучения святых отцов Церкви, богослужебные тексты и тексты церковных молитв... Один из самых известных современных учёных профессор-протоиерей Георгий Флоровский в фундаментальном труде «Пути русского богословия» не увидел, в сущности, никакого единого богословия на Руси! Всё оно у него оказалось «в каких-то разрывах», непонятных ему скачках и «заимствованиях». Другой профессор-протоиерей Александр Шмеман, восстав против старой «схоластики» и духовно-символического подхода к изучению Православного богослужения, предложил научно-исторический подход. И у него получилось, что наше богослужение – результат соединения различных исторически случайных «напластований», где редко – удачные «синтезы», а большей частью – одни отступления от первоначального христианского закона веры, которым определялся и закон молитвы (профессор сам эти законы открыл). Он призывает православных «вернуться к истокам воды живой», каковыми по его мысли, оказывается «иудео-христианство» «на иудейской основе»... Вот такое «богословие». И выдаётся оно тоже за «православное», хотя с Православием не имеет воистину ничего (!) общего. Таковы итоги развития российских духовных школ, изначально устроенных по западным образцам. Такое «духовное» образование для жизни народа в Боге в лучшем случае вполне бесполезно, а чаще просто вредит этой жизни. Но в XVIII веке именно такого рода богословы, умевшие блеснуть красноречием, знанием языков, западных философий и мірских наук, почитались истинно просвещёнными, а неучёные подвижники-монахи, просвещаемые Духом Святым – «невеждами» и «ханжами».

Что же можно сказать о развитии светского, мірского образования в Российской Империи XVIII века?

Основанное на принципах обезбоженности, систематизации, анализа и синтеза, оно ещё более отдаляло от Бога, чем школьное, академическое богословие. А гуманитарные дисциплины (история, литература, философия), опираясь на языческие эллинские произведения и современные европейские, особенно – французские, образцы, прямо вели к идейно-нравственному развращению общества (в бытовой сфере – просто к разврату), о чём с тревогой заговорили тогда сами же «русские европейцы». Известный историк и писатель князь Щербатов выпустил знаменитое сочинение «О повреждении нравов в России», название коего говорит само за себя. При Екатерине II исконные русские домашние и церковные школы для детей были запрещены, как не научные и способствующие суевериям. Местным властям «высочайше» было предписано заводить «правильные» школы с хорошим преподаванием. Но тогда таких школ на местах по ряду причин завести не смогли, а старинного типа «самодеятельные» школы исчезали, как в сёлах, так и в городах. И оказалось, что «просвещённый век Екатерины» положил начало широкому распространению безграмотности и невежества в массах Великорусского народа, как в низших слоях населения городов, так наипаче – в деревне. В городах, как мы помним, в основном для высших сословий были созданы школы и гимназии. Появились тогда и мужские лицеи и женский Смольный институт... Там изучались, мірские науки, но нужно же было и там преподавать что-то духовное! Императорская власть понимала, что нельзя не учить религии. Напротив, в интересах власти было использовать Православную Веру и Церковь и православное образование как средство к воспитанию «новой породы» дворянских (прежде всего – дворянских) отцов и матерей в духе преданности власти, определённой «морали» и честного исполнения долга. Но в «обществе» тогда Закон Божий считался уже предметом чисто «поповским». Как быть? Было предписано «не заражать детей суеверием и фанатизмом», то есть не рассказывать им о Ветхозаветных наказаниях Божиих, о чудесах и о Страшном Суде (!), а внушать преимущественно «правила морали», «естественной (?!) религии « и «важность веротерпимости». Какая от такого «Закона Божия» получалась «новая порода» людей, мы ещё увидим в дальнейшем. Ныне же отметим, что таким образом в Российской Империи насадилось и утвердилось как официальное, государственно и общественно признаваемое, только такое образование, какое основано так или иначе на знаниях и науках, исходящих от диавола, а не от Бога.

Вместе с общим погромом всего истинно духовного – это стало ударом по Русскому Православию, что называется, в самое сердце!

И вот некоторые последствия. Из числа праведных людей, чья жизнь протекала в XVIII веке, к лику святых оказались причислены только 7 (семь)! В XVII в. таковых было 31, а в XVI – 85... Конечно, такая статистика святости полной картины дела не передаёт, но отражает духовное состояние общества и народа! В число святых мы пока не включаем преподобного Серафима Саровского Чудотворца. Сей величайший из русских святых, хотя и родился и жил более 40 лет в XVIII веке, но прославился и оказал особенно сильное влияние на российскую жизнь второй половиной своего подвижничества, протекавшего уже в начале XIX столетия. Он – духовная связка двух этих веков. Мы сочли более уместным поведать о нём в истории XIX в. Что же до наших святых XVIII в., то они, в большинстве, – епископы! Димитрий Ростовский, Иоанн (Максимович) Тобольский, Иоасаф (Горленко) Белгородский, Тихон – (единственный из Великороссов) Воронежский, Задонский; Иннокентий (Кульчицкий) Иркутский. И только одна подвижница – блаженная Ксения Петербургская. Лишь теперь, в наши дни, к этим святым прибавляется преподобный Паисий Величковский и, возможно, будут прибавлены некоторые другие. «Расклад» святых XVIII в. отчасти был вызван причиной искусственной: «общество»  (и власть) соглашались признать, святыми только таких людей, у которых несомненная высота и чистота православной духовно-молитвенной жизни непременно сочеталась со светской учёностью. А таковыми прежде всего являлись святители, поскольку и подбирались тогда только из «учёных» монахов. Их значение для России огромно! Святые снискали жизнью и делом доказывали и показывали обезвоживающейся через науки «общественности», что вера и разум, духовность и знания не противоречат одно другому, как это пытались представить «общественности» уже тогда! И всё же нужно признать, что выдающихся святых в России в XVIII в. действительно оказалось мало. Погром духовности и Православия сильно дал себя знать. Но он не смог уничтожить совсем то, что названо было давно Святой Русью! Восемнадцатый век эту Святую Русь лишь очень потеснил, оттеснил от поверхности государственной и общественной жизни. Но от этого Русь Святая стала только, как бы сжимаясь, сплачиваться, собираться, укрепляться так, что в конце XVIII в, выступила, наконец, с таким православным оружием, против которого оказались, безсильны все демонические знания и тайнознания вместе взятые!

Речь пойдёт опять-таки о «науке», о «просвещении», но только – подлинных, православных. Мы о них уже говорили и отметили, что эти подвижнические науки в XVII–XVIII веках стали ослабевать в развитии, даже и забываться. Гонения на монашество, на делание Иисусовой молитвы в XVIII в. многому ещё более повредили. В монастырях иногда почти запрещалась эта молитва, приветствовалась распущенность. Одному Богу известно, сколько претерпел от своих же братий-монахов св. Тихон Задонский, ушедший на покой не случайно, а из несогласия с позицией церковного официоза. Он предавался молчанию и молитве, а монахи поносили его в глаза, называя «ханжой». Это ещё ничего! Многие поплатились за своё «ханжество» арестами и ссылками. В семинариях и академиях тогда также насаждались вольнодумство и распущенность и порицался, настоящий молитвенный подвиг.

И, несмотря на всё это, Русский народ в целом тянулся, как встарь, как всегда, к людям по-настоящему православным, прежде всего – к подвижникам. Мы уже упоминали Блаженную Ксению Петербургскую. Она явила в XVIII в. яркий пример древнего подвига юродства. И где? В Петербурге («парадизе» Петра I), где всё, кажется, было устроено так, чтобы людей соблазнить западными формами жизни. Даты рождения и смерти блаж. Ксении не известны. Отмеченным историей первым проявлением её особенных дарований явилось предсказание ею кончины Императрицы Елизаветы Петровны в 1761 г. Поначалу Ксения жила, «как все,» была замужем за придворным певчим Петровым, имевшим чин полковника. У них был свой дом в столице, жили не бедно, средне. Нежданно в расцвете лет муж Ксении умер. Это стало для неё потрясением, приведшим к ясному сознанию бренности этого міра и полной ничтожности всех земных сует. Она оделась в мужские одежды покойного, назвалась его именем – Андрей Фёдорович и заявила, что умер на самом деле не он, а его жена Ксения, что было духовной правдой: она умерла для міра. Потом она стала носить бедную женскую одежду и башмаки на босу ногу, бродя так (без шубы) и зимой и летом. Дом свой она подарила одной знакомой, к которой потом изредка заходила. Блаженная Ксения целила людей, обличала неправды богатых, денег серебряных в виде подаяний не брала никогда, только – медные. Но и их раздавала нищим. Многим предсказывала их будущее, но всегда только – для пользы души, не стремясь сделаться предсказательницей. Безумный вид, странное поведение Ксении кого-то в «обществе» раздражали. Полиция взялась проверить, что делает и где находится эта нищенка по ночам. И выследили. Оказалось, по ночам Блаженная Ксения в любую погоду стоит на поле за городом и молится на все четыре стороны света. Так никто и не знает, где она преклоняла голову для отдыха и спала ли вообще... Она ушла из этого міра так же незаметно, как и пришла. Полагают, по косвенным данным, что кончина её последовала около 1806 г. Влияние Блаженной Ксении на петербуржцев после её кончины не уменьшилось, а возрастало. Её почитали святой и обращались к ней с самыми разными просьбами, получая просимое, особенно в случаях денежных бедствий. Над могилой её на Смоленском кладбище построили часовню, где служили по ней панихиды. В «советское» время к этой часовне, где служб уже не было, во множестве приходили люди, порою совсем не церковные, например, молодежь и оставляли на стенах записочки с просьбами к ней. Среди них можно было встретить такие: «Блаженная Ксения, помоги сдать марксизм-ленинизм!». И, говорят, помогала!... Скорая помощь её в житейских скорбях и несчастьях – это духовный опыт 200 лет Великороссийской истории. Но только недавно Русская Зарубежная Церковь причислила Ксению к лику святых. Её житие – наглядный пример, что в условиях «новой», «просвещённой», западнической России могло как ни в чём ни бывало процветать исконное древнее русское благочестие!

В этом Блаженная Ксения была, к счастью, не одинока. Одновременно с нею подвизался Святитель Тихон Воронежский, из Великороссов (U 1783). Он окончил Новгородскую семинарию и сочетал в себе образованность и духовность. Став епископом, он однажды сильным словом увещания к горожанам уничтожил совсем в Воронеже языческое празднование Ярила, сопровождавшееся непотребствами. Под влиянием протестантского сочинения Иоанна Арндта «Об истинном христианстве» Св. Тихон написал такое же сочинение, ставшее сильным призывом к людям веровать не только умом, но самою жизнью следовать Евангелию.

Прославился молитвенностью, не стяжанием, особым нищетолюбием и митрополит Тобольский Иоанн (Максимович), причисленный к лику святых в 1916 г. (а умер в 1715 г.). Его потомок, из той же фамилии Максимовичей и тоже по имени Иоанн, архиепископ Шанхайский, а затем Сан-Францисский, наш современник (U 1966 г.) в наши дни (с 1994 г.) прославляется тоже в лике святых!

Святитель Иоасаф Белгородский (Горленко) из малоросской почтенной семьи, оставив мірскую карьеру, ушёл в монашество. Тоже сочетал образованность и высочайшую молитвенность. К подобному подвигу привёл и своего отца. Прославил обретённую чудотворную Песчанскую икону Божией Матери. Был очень строг к подвластному духовенству. Но – с рассуждением, во спасение души и на благо Церкви. В его епархию в те времена входил г. Курск. Здесь Св. Иоасаф незадолго до смерти (в 1754 г.) освятил место строительства Сергиево-Казанского кафедрального собора, ставшего делом жизни всей семьи купцов строителей Машинных, из которой и произошёл Преподобный Серафим Саровский. Он рос в Курске рядом и вместе с этим собором, дождался полного завершения его строительства в 1778 г. и только тогда ушёл в Саров. Все его жития обязательно отмечают, что благословение и напутствие на монашеский подвиг в Сарове он получил в Киеве от известного там подвижника – старца Досифея. Но немногие знают, что Досифей этот был, то есть была – женщиной! Последнее обстоятельство обнаружилось только после её смерти 25 сентября 1776 г. в возрасте 65 лет в мужской Китаевской пустыни Киево-Печерской Лавры. Выяснили тогда, что она была девицей Дарьей Тяпкиной из благородной дворянской семьи. В юности соприкоснувшись с монашеством, она тайно оставила отчий дом и под видом юноши-инока подвизалась сперва в Троице-Сергиевой Лавре, потом в Киеве. Славилась прозорливостью, все ощущали Божию благодать от этого «старца».

Подвиг – редчайший даже в древней Восточной Церкви, а в Великороссии, кажется, и единственный! В Ивановском женском монастыре в Москве подвизалась монахиня Досифея, в міру – княжна Августа Тараканова, дочь графа Алексея Разумовского и Императрицы Елизаветы Петровны. К этой благодатной подвижнице за советами обращались братья Путиловы, из коих один будущий святой старец Моисей Оптинский, а другой – подвижник Сарова монастыря старец игумен Исайя. Монахиня Досифея скончалась 4 февраля 1810 г. и погребена была в родовой усыпальнице Романовых в Новоспасском монастыре в Москве. На похоронах были члены семьи Разумовских и высокие сановники государства. В ранней юности Августа была матерью отправлена за границу. Вероятно, там её как-то встретила та самая прелестница-авантюристка, которую выкрал потом из Италии А.Орлов. Мы вынуждены сделать предположение о личном знакомстве двух «княжён Таракановых» потому, что у подложной «княжны» оказался на руках документ (свидетельство о рождении), говорящий о том, чьей дочерью является таинственная «княжна». Выкрасть подлинник документа, или сделать с него искусную копию-подделку можно было лишь находясь в общении с настоящей Таракановой. Подвизалась тогда же в России монахиня Александра (в міру Агафия Мельгунова, из дворян Белокопытовых). Она основала Дивеевскую обитель, много помогала мужскому Саровскому монастырю, была лично знакома с преп. Серафимом, ему завещала попечение о дивеевских сестрах. Преставилась в 1789 г. В петровское время в Соловецком монастыре прославился строгим подвигом иеросхимонах Иисус, до схимы – Иов. Он был духовником Петра I и был сослан духовным «сыном» своим на Соловки по обвинению в сочувствии Талицкому, объявившему Петра I антихристом. Вскоре Пётр I стал просить его вернуться, но Иисус отказался. Вероятно, вина его была минимальной разве лишь в том, что «знал и не донёс». Сей Иисус сподобился в 1712 г. видения Пресвятой Богородицы, которая повелела ему на горе, названной Ею «Голгофской» устроить Распятскую церковь и скит. С таким наименованием нигде никогда церквей не было! Только в «советское» время стало понятно веление Матери Божией. Здесь на Голгофской горе в церкви в честь Распятия Христа чекисты устроили настоящую «голгофу» для сотен мучеников Соловецкого лагеря смерти... Пётр I, узнав о явлении Девы Марии бывшему своему духовнику, приказал из казённых средств дать на постройку Распятского скита, будущность которого, как места большевицких казней, Пётр I подготовил сам же своими преобразованиями... Дивны духовные и смысловые связи, круговращения истории!

Особенным покровителем монашества и духовного православного подвижничества оказался «просвещённый» и «учёный» архипастырь Гавриил, митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский (с 1783 г.), в міру Пётр Петров, из священнической семьи. Получивший самое высокое образование и бывший даже одним из старших членов Российской Академии Наук, он был привлекаем Екатериной II ко многим не только церковным, но и государственным делам (к обсуждению её «наказа»). Императрица вряд ли подозревала о его любви к науке духовной жизни. А если и знала об этом, то не придавала значения, видя лишь то, что было ей нужно видеть – высокую внешнюю учёность владыки Гавриила. Как член Синода и столичный митрополит, Гавриил мог позволить себе некоторую независимость в практических церковных деяниях, которую и употребил в полной мере для пользы Святой Руси! С ним сопряжена завязь самого главнейшего в духовной жизни Великороссии тех времён. Впрочем, тогда же особым покровителем и устроителем настоящего монашества стал и Митрополит Платон (Левшин). При всей «светскости» своей, которая была нами отмечена, он, став митрополитом, хорошо понял и причины основных бед России (преобладание мірского над духовным) и пути преодоления этих бед – возрождение исконного, православного монашеского подвижничества.

Мы поведали для примера о жизни лишь нескольких святых и известных подвижников XVIII столетия. В действительности их было много. Но всё же не настолько много, чтобы противостоять гонениям на православное благочестие, развёрнутым правительством. Подвижники составляли скорей счастливое исключение из общего для всех «правила» пренебрегать подвигом духовным. Это всеобщее (проникшее даже в церковную ограду) отступление от благочестия побудило многих истинных монахов уходить подальше от официоза. Так, в Брянских и Рославльских лесах собралось множество бежавших от монастырского погрома, связанного с секуляризацией церковных земель, монахов. Из них только самых выдающихся, известных в народе было до 30 человек. Церковные власти склонны были рассматривать их, как «самовольников» и «ослушников». Но они оказали огромную услугу Русской Церкви, сохранив настоящий монашеский подвиг в этой лесной тишине. Отсюда митрополит Гавриил стал брать подвижников на должности настоятелей монастырей. Так взят был им из Брянских лесов старец Адриан на Коневский монастырь.

Те же причины гонений на веру побудили уйти совсем из России и великого старца Паисия Величковского. Родом из семьи полтавского священника Паисий с юности стремился к духовному подвигу. Сперва он поступил в Киевское училище. Но, пробыв там 4 года, ясно увидел, что кроме «умового», «школьного» богословия духовные школы ничего не дают, но даже вредят действительно духовной жизни! Он стал искать обитель, где можно было бы научиться богословию опытному, то есть такому, которое даёт опыт действительного общения человека с Богом. Побывав в ряде монастырей Малороссии, Паисий не нашёл искомого. Тогда он удалился сперва в Валахию, где провёл в скиту 3 года, затем на Афон (в Грецию!), где прожил 7 лет в безмолвном отшельничестве. Вот отсюда, с Афона, с безмолвия (исихии) снова всё и началось, как в XI в. при Антонии Печерском, и в XIV в. при Сергии Радонежском!

С 1754 г., помимо желания Паисия, к нему на Афон пришли 12 братии, ищущих, как и он, науки духовного подвига. Скоро собралось до 50-ти. Паисий учил братию «умной молитве», трудам и занимался уже тогда переводом с греческого на славянский различных книг, в основном аскетического содержания. Теснота скита и вымогательства турецкого начальства понудили всех 54 монахов перебраться с Афона снова в Валахию. Здесь в монастыре в Драгомирне Паисий установил монашеское общежитие по образцу древнего Студийского монастыря (в Константинополе) и заложил основы того, что называется «старчеством». Каждый вечер каждый инок должен был приходить к своему старцу и открывать все свои грехи и даже все помыслы, чтобы старец мог полностью руководить духовным развитием ученика. Здесь, монахи-славяне жили вместе с молдаванами-монахами. Поэтому поучения братии (особенно за трапезой) совершались по очереди – в один вечер на славянском, в другой – на молдавском языках. Богослужение было тоже «двуязычным». К 1774 г. около Паисия собралось уже до 350 учеников. В это время область попала во владение Австрии. «С папистами никогда не может быть мира»,– сказали старцы и в 1775 г. все переселились в Секул, а в 1779 г. большая часть – в Нямецкий монастырь. В 1780 г. русские войска взяли Яссы и российский Екатеринославский архиепископ Амвросий возвёл Паисия в сан архимандрита. К этому году в Нямеце с Паисием было уже 400 братии, а ещё 100 оставалось в Секуле под его же духовным руководством. Это уже целая монашеская «армия» или «академия»! Потом добрая половина этой «армии», кроме молдаван, двинулась в Великороссию! Паисий Величковский и его ученики продолжали усердно трудиться над переводами ценнейших подвижнических сочинений. Сам Паисий особенно прилежал к поучениям преподобных Исаака Сирина и Аввы Варсонофия. Дивный в подвигах архимандрит – старец Паисий получил от Бога дар прозорливости. В 1794 г. он отошёл ко Господу на 72-м- году жизни. Но прежде чем покинуть этот мір, старец Паисий подарил России замечательную книгу (перевод с греческого) под названием «Добротолюбие». Он прислал её митрополиту Гавриилу.

Владыка Гавриил, приняв «Добротолюбие» и вникнув в него сам, пригласил ещё в советники по поводу этой удивительной книги старцев Феофана и Назария, ставших как бы во главе учёной комиссии, созданной митрополитом для освидетельствования «Добротолюбия». Феофан был из учеников Паисия, а Назарий – из старцев Саровской обители. В своё время, вызывая его в Петербург из глухой тогда Саровской Пустыни в Тамбовских лесах, Владыка Гавриил получил отказ монастырского начальства, которое пыталось удержать у себя старца Назария под предлогом, что старец «недостаточно умён». Митрополит ответил: «У меня много своих умников. Пришлите мне вашего глупца». В этом была вся «соль»! Вся суть дела! «Умниками» Гавриил (и не только он один!) называл «учёных» монахов, которых в XVIII в. и старались ставить на ключевые и видные места в Церкви. Получившие образование в «академическом» («школьном») богословии и некоторых мірских науках, они подчас бывали хорошими администраторами, но плохими монахами, так как или совсем не владели богословием опытным, или даже презирали его как «фанатизм» или «ханжество». Меж тем знаток и почитатель подлинного подвижничества Митрополит Гавриил знал цену и понимал значение для духовной жизни Отечества именно того опытного богословия, каким и созидалась и стояла веками Святая Русь! В 1787 г. он, поместив старца Назария в Валаамский монастырь, одновременно ввёл в нём устав Саровской обители. В 1793 г. организовывая по указу Екатерины II (и по прошению курян Голикова и Шелихова) первую специальную духовную Миссию в Америку, митрополит Гавриил составил её в основном из валаамских старцев. Среди них был и монах Герман, ставший великим светильником для алеутов, эскимосов и индейцев Аляски и прилегающих островов, прославленный в наше время в лике святых. Таким образом, духовное освоение Американского континента со стороны России началось под влиянием подлинного русского Православного монашеского подвижничества. И влияние это оказалось таким благотворным и сильным, что определяет духовность алеутов и некоторых иных коренных американцев даже до сего дня! Вот такого духа и опыта старец Назарий (Саровско-Валаамский) и вкупе с последователем Паисия Величковского старцем Феофаном и сделался одним из «экспертов» «Добротолюбия». Пройдя столь тщательную проверку как «школьных», так и «опытных» богословов, книга «Добротолюбие» была издана достаточно большим тиражом в 1793 г. И почти сразу оказалась безценным руководством и подлинно настольной книгой для всех ищущих, спасения русских людей, как монахов, так и мірян. Во всей дальнейшей истории Великороссии, вплоть до наших дней «Добротолюбие» имеет исключительное значение и влияние. Эта книга стала чтением инока Серафима в Саровском монастыре. Она же затем определила духовный подвиг многих лучших и известнейших церковных писателей XIX в. В «советское» время она приводила к православию (от йоги и антропософии) многих ищущих правды интеллигентов в стране господствующего атеизма. Русская эмиграция, те, кто оказались выброшенными революцией 1917 г. за границу, как бы спохватились, «взявшись за голову» и осознав, что революция – итог западнического, антихристова образования «общества», вспомнила о «Добротолюбии»! В Китае в Харбине перед 2-й Мировой войной была издана книга «Христианская жизнь по «Добротолюбию», в предисловии к которой составители с горечью признают, что «общество», до революции воспитывавшиеся на Чехове, Горьком или Арцыбашеве, должно было бы воспитываться на «Добротолюбии»!

Что же такое «Добротолюбие»?

Это свод, сборник аскетических, подвижнических сочинений или поучений древних подвижников Восточной Православной Церкви: Антония Великого, Марка Подвижника, Симеона Нового Богослова, Григория Синаита, инока Феофана, Исихия Иерусалимского, Филофея Синайского, Никифора монаха, Феолипта Филадельфийского, Каллиста (Патриарха Константинопольского) и Игнатия, Исайи Отшельника, Петра Дамаскина и некоторых других. Сборник разделён на три части. Последующие (новые, современные) переводы «Добротолюбия» восполнены сочинениями других отцов и составляют уже 5 томов. В собранных произведениях содержатся: описание человеческой души (её состав), силы действующие в ней и на неё извне, общие правила жизни и подвига, способы различения действий благодати Божией и диавольских наваждений, частные правила поста, молитвы и жизни, особенные правила делания молитвы Иисусовой (вплоть до того, как держать тело и управлять дыханием), предупреждения о том, что делание молитвы Иисусовой нужно проходить только под наблюдением опытного старца, описание всех возможных препятствий, козней бесов, ошибок на пути духовного подвига, изложение всех общих и особенных законов хранения ума и внимания, борьбы с воображением, помыслами, памятью и многое-многое другое о самом важном в жизни человека! Полностью название книги выглядит там: «Добротолюбие или словеса и главизны священного трезвения, собранные от писаний святых и богодухновенных отец, в нем же нравственным по деянию и умозрению любомудрием ум очищается, просвещается и совершен бывает».

Перед нами, таким образом, как бы учебник, или руководство по духовному просвещению. И даже больше того! Слово «Добротолюбие» – это буквальный перевод греческого слова «филокалия», означающего любовь к красоте (совершенству). Славянское слово «доброта» и означает тоже – красоту, благолепие, совершенство. Книга, следовательно, для тех, кто ищет духовной красоты, то есть стремится, с одной стороны, познать и увидеть духовно насколько можно красоту Божию во Христе Иисусе, а, с другой стороны, воссоздать, преобразить свою душу во образ этой красоты (совершенства), сделать её прекрасной!

В отличие от «академического» («школьного») богословия, такое богословие опытное, такая наука, не просто сообщает определенный круг умовых знаний о духовных вещах; она учит тому, как, какими приёмами и средствами можно и нужно достигать пребывания сердца в Боге, или «хождения пред Богом», то есть познания Бога. Ибо русское слово «познать» означает также – «обладать», «сделать своим» (сравнить выражения: «познать художество», ремесло, «познать женщину» и т.п.).

Это истинно, целая наука верного восхождения к Богу. В основе её лежит чистая, безкорыстная любовь человека ко Христу и естественное отсюда стремление к сближению, единению с Ним, как к главному, а лучше сказать – единственно важному вообще во всей жизни человека, общества и всего человечества в целом! Как в каждой науке существуют определённые фундаментальные сочинения, раскрывающие основы знаний в данной области, так и в науке духовной жизни с Богом фундаментальным трудом является «Добротолюбие». Оно оказалось подлинно научным произведением ещё и по такой причине. С точки зрения мірских, обезбоженных наук важнейшим критерием научности является опыт (возможность повторения эксперимента при заданных условиях, когда он даёт один и тот же результат). Искони на Руси существовали как переводные, так и собственные сочинения по духовному подвижничеству. Но они были разрознены, как бы случайны и внешними людьми не воспринимались как наука (о научности их знали только подвижники). Кроме того, науке духовного подвига учились чаще всего не только по книгам, но от старца к ученику через устные наставления. Иногда таковые записывались учениками. Некоторые русские знатоки опытного богословия (например, преп. Нил Сорский) писали свои особые сочинения. Однако впервые только «Добротолюбие», будучи сборником, показало, что подвижники разных эпох, разных стран, часто друг о друге не знающие, приходят при одинаковых условиях и приёмах к одинаковым результатам, как положительным, так и отрицательным. И достижения и ошибки на пути сближения с Богом через безмолвие и делание Иисусовой молитвы у них всех идентичны! Идентичен опыт науки из наук и художества из художеств – преображение человеческой личности во образ Христов из чистой любви к Нему!

Эта величайшая наука и это величайшее художество предлагалось теперь, в конце XVIII в. в руководство для преображения Личности Великороссии во Христе.

Вот с каким образованием, с программой какого просвещения, какой науки, какого богословия выступило вдруг российское монашество (казалось, совсем уже раздавленное, или разогнанное!) перед всем образованным российским обществом, как бы предлагая решительный и достойный противовес западническому «просвещению» и «научности».

Заслуга во всём этом деле не принадлежит, конечно, одному только Митрополиту Гавриилу. Он был самым главным. Но были и ещё такого же направления епископы и церковные деятели, а также подвижники, о коих мы не упомянули только по причине нужды в предельной краткости изложения. Вслед за «Добротолюбием» пошли по России и другие книги такого же содержания (монографии и сборники), переведённые Паисием Величковским и школой его учеников. В следующем, XIX столетии они «зажгут» светильники жизни и учения преп. Серафима Саровского, еп. Феофана Затворника, еп. Игнатия Брянчанинова, знаменитой Оптиной Пустыни, великого св. Иоанна Кронштадтского. Духовная наука православного восхождения к Богу и жизни в Нём и с Ним просветит сознание лучших писателей, государственных, деятелей России, обратит к устоям жизни Святой Руси сердца Самодержцев Российской Империи, наипаче же последнего из них Царя-Мученика Николая II Александровича! В заточении в Тобольске Царица-Мученица Александра Фёдоровна будет стараться освоить делание молитвы Иисусовой.

Но это будет потом. А теперь, в конце XVIII в., после почти ста лет (!) мракобесия, от Петра I до Екатерины II, над Россией только занималось, как ранняя заря, единственно стоящее просвещение, исходящее от единственного источника света – Солнца правды Иисуса Христа. Начавшись в последние годы царствования Екатерины II, оно получило возможность безпрепятственного, свободного развития в России при Павле I, благодаря его искреннему повороту, обращению к исконной Русской Вере и Церкви. В России начиналась вспышка или сияние Божественного света такой же силы и значимости, как во времена преп. Сергия Радонежского и его многочисленных учеников!

Во всём стечении обстоятельств, в не случайно «случайных» связях, соединениях людей, монастырей, традиций, влияний в конце XVIII в., особенно отчётливо видна благая Десница Божия, поспешающая устраивать внешние обстоятельства в соответствии с внутренними духовными устремлениями лучших русских людей. Движение за духовное просвещение не было уже ни «сопротивлением», ни «протестом»; оно начиналось естественно, даже за пределами России, и входило в неё тоже не нарочито, а естественно и спокойно. И на гордостные претензии учёного, школьного, или академического, на западный манер сделанного «богословия», спокойно ответило устами преп. Серафима Саровского: «Богослов тот, кто молиться умеет». А умение молиться приобретается, оказывается, тоже целой наукой, целой системой образования, от низшего до высшего. «Добротолюбие» – один из трудов высшего духовного образования. Такое образование обусловлено тем, что призванный к богоподобию человек, помрачив и исказив себя в грехопадении, должен отныне во Христе как в «новом Адаме» родиться, возродиться вновь всем существом, всей личностью, с Богом «соединившеся, и совершенно изменившеся, обдержанием Божественныя любве обильнийше обожитися... и к первому совету Божию (сиречь обожению человека) возвратитися», – как сказано в «Добротолюбии».

Теперь нам придётся ответить на вопрос, который до сих пор без особого успеха пытаются решить почти все историки: нужно ли было России насыщаться западным «просвещением» или нет? Западное «просвещение» – однозначно вредное и пагубное явление! Оно принималось и насаждалось Петром I и его преемниками в XVIII в. вовсе не потому, что «футляром» Российской Империи, по западному устроенной, хотели сохранить и защитить жившую в ней Святую Русь, как думают некоторые. Вспоминают при этом мысль Петра I о том, что Россия должна стать лицом к Европе, чтобы потом становиться к ней спиной. Красиво, но неверно. Для Петра I – это только попытка самооправдания. Для нынешних мыслителей – это попытка «задним числом» оправдать провал в духовную яму XVIII столетия объективной необходимостью и даже пользой. Российская Империя стала вновь сознательной и объективной хранительницей Святой Руси только в XIX в., после 1825 г. ХVІІІ-й же век – это отступление от Бога и исторической задачи самой Великороссии, не вызванное никакой действительной нуждой! Можно было в ограниченных, необходимых дозах брать что-то от западных научно-технических и иных достижений в целях только обороны и охраны и не подрывая при этом коренных многовековых устоев, традиций, обычаев Великорусской жизни. Поступили иначе только потому, что для души Великороссии уж очень сильным оказался соблазн западного духа, образа жизни, как соблазн некоего прелюбодеяния. После этого соблазнитель (Запад) и получил как бы «по праву» особый доступ в Россию, в её духовно-идейную и даже политическую жизнь. Доступ – в Россию, но не в Святую Русь! Последняя, как видим, не приняла Запад тогда же, в XVIII в., не примет его и потом, как увидим, – до самого конца! И если спросят, не играем ли ми словами и терминами, мы ответим примером. Древнерусский город имел не одно кольцо обороны. Неприятель мог прорвать внешние стены крепости, но если ему не удавалось взять детинец – последнюю, особо укрепленную крепость в крепости, считалось, что он не смог победить город в целом. По отношению ко всей Великороссии, вошедшей главной частью в Российскую Империю, Святая Русь – это и есть детинец, или, в иных понятиях, – тот «внутренний человек», который составляет глубинное духовное сердце каждого христианина и не всегда и не сразу осознается им самим.


 

Глава 22. Загадка русского "Сфинкса"

Вступивший на Престол в 1801г. Государь Император Александр I получил в «свете» того времени прозвище «очаровательный сфинкс». Он был на редкость красив в благородно-приятном, деликатном обращении со всеми, но при этом никто не мог знать, что у него на самом деле в мыслях, на душе... К примеру, Наполеон Бонапарт («великий», «гениальный»!) стал догадываться, что Александр I обманывал его, только уже будучи в заключении на о. Св. Елены, незадолго до кончины... Тогда в своих записках Наполеон отметил: «Царь умён, изящен, образован, он легко может очаровать, но этого надо опасаться, он неискренен: это настоящий византиец времён упадка империи... Вполне возможно, что он меня дурачил... Он может далеко пойти. Если я умру здесь, он станет моим настоящим наследником в Европе». Наполеон в этом суждении допустил ошибки: Александр Павлович был не «византиец», а настоящий русский; не «возможно», а совершенно точно он кое в чём обманывал («дурачил») Бонапарта (и не его одного); и наконец, он вовсе не собирался «далеко идти» и становиться «наследником» корсиканца в Европе. У него на уме было тогда уже совсем другое!... Несмотря на многовековое общение с Великороссией, Запад до сих пор её не понял, не может понять. «Загадочная русская душа» и пугает его, и привлекает его любопытство. Сравнение России («русской души») со сфинксом стало уже обыденным («Россия-сфинкс»). Меж тем «сфинкс» дает возможность отгадывать свои загадки, в частности, жизнью и деяниями некоторых российских государей. Из них самым примечательным в этом отношении является Царь Александр I. То, что случилось с ним, могло в XIX веке случиться только в России (и более нигде!) и только с Русским (и ни с каким другим) Царём! Всё началось, как мы помним, с трагической ночи на 12(25) марта 1801г., когда в Михайловском замке в Петербурге убивали Государя Павла I. Это происходило в помещении прямо под которым находились комнаты его родного старшего сына Александра, не спавшего, переживавшего об исходе дела, то есть знавшего, что там, наверху ватага пьяных офицеров свергает с престола его отца... Втянутый в роковую интригу поистине сатанинским хитрым обманом, Александр Павлович, любивший своего отца, не сделал ничего, чтобы его спасти. Некоторые позднейшие историки язвительно замечают, что хотя Александр взял с Палена клятву, что Павла I оставят в живых, он всё должен был предполагать, чем может окончиться дело. Так ли это? И так и не так. Александр верил заведомо ложной клятве Палена, потому что хотел верить. Но, когда он узнал в ту же ночь, что отца убили (и как убили) он пришёл в ужас! Его рыдания и терзания сердца были совершенно искренними и очень глубокими! С этой минуты вся его внутренняя жизнь перевернулась. Он увидел и ощутил себя виновным в смерти отца (и если не в прямом смысле отцеубийцей, то причастным к отцеубийству более многих других). В Российской истории такое было впервые. И надо же так случиться, что «первенство» это досталось на долю человека доброго, возвышенных мыслей и чувств, любившего природу, очень образованного и очень воспитанного, с подлинно благородным сердцем! Его безусловная вина и ошибка состояли в том, что он поверил лжи (имеем в виду лживость всей в целом интриги Палена). Исправить дело можно было теперь только обратным ходом поверить правде. А для этого правду ещё нужно было точно найти (– в чём она?).

Сложность положения заключалась в особенностях воспитания Александра. Мы помним, что он родился в 1777 г. и попечение о его росте и воспитании взяла на себя полностью бабушка – Екатерина II. Она очень любила внука, называла его «мой Александр» или «ангел». Последнее название сохранилось за ним в семейном кругу навсегда. Даже братья величали его нередко «ангелом». Для него и других своих внуков Императрица сама составила «азбуку» воспитания, где наказывала педагогам во многом очень разумные правила. Царские дети должны были просто есть, спать на жёстком и не в тепле, скромно одеваться, прилежно учиться, в любую погоду гулять на воздухе, вообще телесно закаляться. Капризы не допускались. В определённые часы дети могли играть и в меру шалить. Но их никогда (!) нельзя было оставлять в праздности (просто так без всяких занятий). Уроки не должны были слишком утомлять, чтобы не вызвать у детей неприязни к учёбе, но, наоборот поддерживать к ней живой интерес.

А вот содержание образования у детей было уже уродливым и однобоким, в сторону западного «просвещения». Закон Божий – «постольку поскольку», и без «фанатизма» и «суеверий», т.е. почти без житий святых, без рассказов о чудесах, без знакомства с наукой духовного подвига, хотя с полным «почтением» к Церкви и вере. При этом, разумеется, и – широкая «веротерпимость». Зато очень много внимания уделялось светским наукам, по западным образцам. Воспитателем Александра был назначен швейцарец Лагарп – масон и крайний республиканец (и потом даже руководитель Гельветической Швейцарской республики!) Человек он был возвышенных «гуманистических» представлений своего XVIII столетия и вполне сумел их привить Александру. С другой стороны, и влияние отца, – Павла I было тоже глубоким и сильным. Почти мальчиками Александр и брат его Константин в Гатчине и Павловске приучались к армейской жизни, командованию, участвовали в манёврах и парадах, и эти мiрские занятия тоже им очень нравились! Позже, став Императором, Александр I восполнял недостатки образования сам. В длительных путешествиях по России он внимательно изучал жизнь и труд крестьян, горожан, рабочих, ремесленников – всех слоев населения, видел подлинно русскую жизнь, как она есть, и мог сравнить её с западной жизнью, которую тоже много и внимательно видел. В духовных исканиях он потянулся к родной Православной Вере и Церкви, увидел тот подъём духовно-подвижнической жизни, который наступил в России в конце XVIII – начале XIX в.в., хотя увидел не сразу, а после периода увлечения масонством и западным мистицизмом. Рано возникшая необходимость разрываться между бабушкой и отцом, которых Александр от души любил и поэтому очень тяжко переносил их взаимное отчуждение и даже противостояние, выработала в нём привычку не показывать своих подлинных чувств никому, держать себя как бы «в руках» постоянно. В 1794 г., когда Александру стало точно известно намерение Екатерины лишить права престолонаследия Павла I, а передать таковое ему, Александру, он поспешил к отцу, всё ему открыл, заявил, что не примет царский венец вместо отца! Этот поступок в значительной мере предотвратил тогда «семейный переворот». Павел I остался Наследником и наследовал Трон. Но Промыслу Божию было угодно вновь испытать отношения отца и сына. Чем это кончилось, мы уже знаем. Всё же именно вопреки отцу, и даже теперь через труп его, стал Александр Императором... Это сразу же страшно стало его тяготить. И он многократно (!) и самым разным людям говорил, что уйдёт от правления, оставит Престол. Эти его разговоры записывались, они известны, повторялись время от времени, особенно в случаях больших бед и потрясений России. Отчего же не исполнил Государь Александр этого своего желания сразу? Средний брат его Великий Князь Константин решительно заявил, что никогда царствовать не будет (что потом подтвердил и делами), а младший – Николай был тогда ещё ребёнком. Александр таким образом, как бы вынужден был царствовать. Но, с другой стороны, многое говорит и о том, что ему это всё-таки нравилось! Александру было всего 24 года! Можно вполне понять, что царствование над огромной Империей не только пугало, но и привлекало полную сил и возвышенных планов молодую натуру. По воспоминаниям его близкого друга А. Чарторыйского, по временам, думая о смерти отца, Александр I мог погружаться в состояние тяжёлой мрачной задумчивости. Но «отходил» и вновь становился «очаровательным». Говорят, он перед зеркалами отрепетировал до 100 различных продуманных поз на разные случаи жизни. И уж точно, что на людях выглядел Император всегда просто великолепно! Всё сие и подобное говорит о том, что в начале своего царствования Александр I, имея сильные угрызения совести, не имел ещё настоящего покаяния! Наконец, нужно учесть, что всё ближайшее окружение Императора внушало ему, что он должен править Россией ради «блага и пользы Отечества».

Сразу же устно и письменно, в «Манифесте», при восшествии на Престол Александр заявил, что будет править согласно с традициями Екатерины ІІ. Он тут же восстановил в полной мере все пункты «жалованной грамоты дворянству» 1785 г., отменил армейские и служебные строгости, чем вновь сделал воинскую службу привлекательной для благородных, разрешил французские моды (танцевание вальса) и сразу успокоил дворянское «общество». Но этим только и ограничились екатерининские устои его правления. Очень скоро Александр I вновь начал тревожить дворянство тем, что вёл дело к отмене в России крепостного права. Но это выявилось не сразу, а поэтапно и «общество» уже ничего не могло сделать с Императором: он хорошо укрепился на троне в сознании всех; время работало на него!

Свои государственные и общественные идеи Государь поначалу вынашивал в узком кругу друзей. Кружок назывался «негласным (или «интимным») комитетом» и состоял из четырёх человек. То были князь Адам Чарторыйский, граф П.А. Строганов, Н.Н. Новосильцев, В.П. Кочубей. Все – масоны, а Строганов – даже один из видных участников французской революции 1789 г., имевший такое доверие якобинцев, что они поручали ему говорить от их имени речи в Национальном Собрании Франции. И он говорил! И говорил, в частности, что хочет видеть Россию, охваченной такой же революцией.

Как это не покажется удивительным, примерно так же думал и Император Александр I. Он был против «крайностей» и «заблуждений» революции 1789 г., но очень ей интересовался, являлся «выучеником» этой революции, признавался друзьям, что он против наследственного принципа передачи власти, а за всенародные выборы, ненавидит «деспотизм» во всех его проявлениях, хотел бы для России Конституции и уж непременно – отмены крепостного права. Позднее, в конце правления, в 1825 г., Александр I скажет генералу Дибичу: «Что бы обо мне ни говорили, я жил и умру республиканцем». Потом мы дадим нужные разъяснения этих слов.

«Негласный комитет» не был официальным учреждением, он являлся именно кружком друзей, откровенно и непринуждённо обсуждавших дела и проблемы России. Но многое из того, что было потом проведено в жизнь Александром I, родилось именно здесь, в «комитете». Просуществовал он немногим более четырёх лет, собираясь всё реже и реже, и, наконец, совсем прекратился. Столкнувшись, как уже правитель и Богом просвещаемый Государь с реальностями российской действительности, Александр I потерял нужду в «мечтателях» (да и сам перестал быть таковым, ему стали нужны люди дела). С помощью таковых людей молодой Император провёл в жизнь ряд очень существенных мероприятий. Среди них важнейшими были значительное улучшение жизни и положения государственных (казённых) крестьян и закон «О вольных хлебопашцах» 1803 г. Последний предусматривал право помещиков освобождать своих крестьян, наделяя их при этом землёй, по взаимному соглашению, после чего такие крестьяне и составили новое сословие свободных земледельцев. Отмечают, что этот закон особых последствий не имел, т.к. помещики вовсе не поспешили воспользоваться им, что всего за 24 года правления Александра I только 47 тысяч крестьян получили свободу с землёй. Но забывают, что тут дело было не только в практических результатах, но и в нравственно-правовом влиянии закона. А оно оказалось огромным! Закон (вкупе с улучшением положения крестьян казённых) показывал «обществу» и самим крестьянам, что царская власть России относится к ним не как к «рабам», не как к «бездушной собственности» помещиков, а как к гражданам, потенциально как к юридическим лицам, поскольку помещики могут вступать с ними в договорные отношения! Всё это были шаги к полной отмене крепостного права. Сие стало совсем очевидным после Отечественной войны 1812г., когда к России были присоединены Царство Польское, некоторые земли Пруссии (а ранее еще была присоединена Финляндия). Царству Польскому Александр I даровал Конституцию с довольно широкими демократическими свободами, Финляндия то же имела фактически самоуправление. В Польском Сейме Александр I прямо сказал, что Польская Конституция является опытом и образцом того, что должно быть установлено в России! Речь вызвала бурю волнений в российском дворянстве. С 1817 года Александр I поощряет и приветствует отмену крепостного права в Эстляндии, затем в Лифляндии и Курляндии, хвалит помещиков Прибалтики за согласие даровать свободу своим крестьянам и побуждает к тому же помещиков Великороссии и Малороссии. Но здесь призывы Царя встречают решительное сопротивление. Русские и украинские помещики не хотят и слышать о перемене порядков. Александр I вынужденный учитывать и их интересы и устоявшийся образ жительства, не прибегает ни к каким принудительным мерам, но в секрете всё же готовит проекты реформы освобождения крестьян. Слухи об этом идут и страшно пугают дворянство! А в крестьянах возбуждают подозрения, что свобода им уже дана Царём, а хозяева это скрывают... Россия волнуется, но пока не бурно.

Много сил отдаёт Император усовершенствованию государственного управления, как центрального, так и местного. При Екатерине II эта область жизни пришла в большое расстройство. С 1806 г. Царь приближает к себе очень способного человека М. М. Сперанского (масон высокого градуса!) и поручает ему разработку проектов устройства Империи, в основу которой полагается «Кодекс Наполеона». Сперанский разрабатывает грандиозную переделку всего, с новым сословным делением, с ограничением власти Царя выборной «Думой» со свободой слова, печати, собрания, приоритетом законов над принципом самодержавия. В сущности – это проекты конституционной монархии. Но Божие вразумление и жизнь удерживают Государя от попытки осуществить такие проекты. Единственное, что удается сделать с помощью М. Сперанского – это упорядочить государственное управление всех уровней в центре и на местах. Создают сперва восемь, а потом 11 министерств (вместо прежних «коллегий») и в них вводится принцип единоначалия власти (вместо коллегиальности). Министр отвечает за всё своё министерство и последнее слово в делах – за ним. Из министров составляется Непременный комитет. Укрепляется положение Сената, как высшей судебной инстанции, создаётся в 1810 г. Государственный Совет для обсуждения новых законов. Ставится вопрос о новом законодательстве в целом. Согласуются звенья центрального государственного, уездного, волостного управления и в них – взаимодействие правительственных учреждений с выборными (дворянскими и городскими собраниями и судами). Система управления государством обретает законченный вид, становится подвижной и действенной. На видное место выходит граф А.А. Аракчеев. Это человек очень преданный как Павлу I, так и сыну его Александру. «Без лести предан» – таков его дворянский девиз, и он соответствует правде. Аракчеев – твёрдый генерал и учитель юного Александра в военных науках (в баллистике) и он же – верный помощник Царя во многих важных делах. Неудачным явился проект Аракчеева по созданию «военных поселений», где крестьяне одновременно занимались военной подготовкой как резерв армии. В поселениях возникали волнения, пользы для армии оказалось мало, и поселения были потом упразднены. Зато во многих других делах А. Аракчеев действовал очень успешно. Мало кто знает, что именно он, Аракчеев, составил (секретно) такой проект освобождения русских крестьян, который впервые предусматривал обязательное наделение освобождаемых землёй с правом и возможностью её выкупа (что потом и было совершено в 1861 г.!). Александр I не был слабым Монархом: когда нужно было, он подавлял решительно бунты (Семёновского полка и в военных поселениях). О нём говорили, что он «правит Россией железной рукой в бархатной перчатке».

Впервые в России при Александре I возник как государственная проблема «Еврейский вопрос». В последующей истории он станет уже «пресловутым вопросом». А тогда он был новым. В новых, обретённых Россией, западных и южных землях, было очень много евреев, ставших теперь, естественно, подданными государства. И хотя жительство их было ограничено именно этими новыми землями («черта оседлости») евреи, конечно, просачивались внутрь страны – в Москву, Смоленск, Киев, Петербург. Иногда добивались расширения черты оседлости. Кроме того, как мы помним, Екатерина II разрешила евреям из-за границы въезжать для торговли в Россию. Большинство евреев Украины, Литвы, Белоруссии, Прибалтики было тогда немыслимо бедным людом, кочевавшим с места на место и единственной проблемой для правительства было то, что с них никак нельзя было получить ни рекрутов, ни рекрутских денег (т. е. выкупа за рекрутов), ни иных положенных сборов. Но немалая часть евреев тех же земель, побогаче, стали настоящими кровососами для крестьянства. Они селились по деревням, заводили «шинки», продавая спиртное, и в голодные годы переводя спасительное зерно на губительный алкоголь. По старой практике в польско-литовских землях такие евреи часто брали у шляхты помещиков их имения с крестьянами в аренду на условиях, что крестьяне не будут иметь права ничего продавать или покупать кроме как через евреев-арендаторов. Так многие сёла и целые волости оказались в страшной еврейской кабале, гораздо худшей, чем зависимость от помещиков. Жадные жиды просто обирали крестьян с ног до головы и заставляли работать на себя. В случае сопротивления призывались правительственные войска, восстанавливая законный (!?) порядок, то есть рабство православных крестьян евреям! Наконец, были евреи богатые и очень богатые, жившие в городах, где они сильно расстраивали торговлю русских купцов, а иной раз просто их обворовывали – брали в долг большие деньги и пропадали с ними. На такое именно поведение поступила в Сенат большая жалоба из Москвы с требованием выслать евреев из города. Эти «еврейские штучки» доходили до самых «верхов» ещё при Павле I. Он послал в 1800 г. знаменитого Г. Р. Державина (был он не только поэтом, но и крупным чиновником) в Белоруссию наладить снабжение хлебом голодающих тогда мест и разобраться с жалобами на жидов. Державин наладил дела и разобрался. О возмутительном отношении евреев к крестьянам он составил Императору особую «Записку». Тогда богатые евреи в С. Петербурге, дав крупную взятку Кутайсову (приближённому Павла I), добились через него приёма Сенатом к рассмотрению совершенно клеветнической жалобы какой-то еврейки на Державина, будто бы избившего её палкой так, что у неё произошел выкидыш... Найти потерпевшую не удалось, т.к. её и не существовало. Державин мог только «ахнуть», когда узнал в Сенате о жалобе! Да поздно: в глазах Государя он был скомпрометирован, и «Записка» его была положена под сукно... Это типичный, классический пример еврейского действия. При Александре I Державин вновь двинул свою «Записку». Жаловались на евреев и со многих иных сторон. Царь создал особый комитет по этим делам. Так его и прозвали – «Еврейский комитет». Во главе его был поставлен Сперанский. Тогда очень богатый еврей Перетц дал очень крупную взятку Сперанскому и, приняв её, сей государственный муж сообщил делу такой оборот. Комитет не мог не признать, что евреи в России – беда, что они жулики и грабители. Но вывод из этого делался сногсшибательный! Жиды, по мнению Сперанского и комитета, нуждаются не в наказаниях и ограничениях, а напротив, в том, чтобы давать им все более прав и возможностей, дабы, получая хорошее образование и доступ к промышленности и торговле, они могли бы применять свои способности к «пользе Отечества» и отвыкать от обычного паразитизма и жульничества. «Как можно меньше запретов и как можно больше свободы!» так сформулировал Сперанский политику Империи в отношении евреев. Получение взятки Сперанским от Перетца попытался оспорить историк барон Корф, но другие потом убедительно показали, что это не клевета на великого либерала, и взятка была. Впоследствии подкуп евреями российских чиновников разных уровней вплоть до самых высоких становится всё более частым явлением, затем – своего рода «нормой». Кроме того в случае со Сперанским мы видим образчик взаимоотношения-взаимодействия евреев с русском масонством. Наши масоны имели тогда переписку с известным итальянским банкиром евреем-масоном под громкой кличкой «Пикколо-тигр». Можно теперь добавить, что евреи, принимавшие Крещение и становившиеся христианами, уравнивались полностью в правах с русскими, уже не считались и не назывались жидами, освобождались и от двойного налогообложения, которое всё-таки в те времена налагалось на них, как противников Христа и Христианства. Однако такое «поощрение» выкрестов не только не избавило Россию от опасности, но как раз увеличивало её многократно! За редкими исключениями, евреи принимали Православие лицемерно, неискренне, с тем, чтобы только втереться в доверие и продвинуться на желаемые места и посты. Так, в такой-сякой крепостнической Российской Империи позднее, при Николае I, министром финансов стал крещёный еврей из Прибалтики – граф (!) Канкрин. Он гениально быстро спас и выправил расстроенную финансовую систему России. Но какие возможности для иных дел при этом он получил – остаётся только гадать. Не случайно ведь долго о чём-то беседовал с ним приезжий масон и еврей английский министр лорд (!) Дизраэли Биконсфилд. По приглашению того же Сперанского в Россию прибыл один из крупнейших идеологов мiрового масонства Игнац Аурелиус Фесслер, преподававший в столице древние языки (в том числе, конечно, еврейский) и использовавший своё положение для усиления масонства в России.

Примерно в то же время попытался решить «еврейский вопрос» во Франции и Наполеон. Поначалу в 1806 г. он создал в Париже Синедрион из 71 раввина, как главный орган еврейского духовенства, и систему провинциальных консисторий, думая поставить еврейство под контроль власти, побудить его ассимилироваться с французами и тем самым избавить народ от «позорной зависимости», как он говорил, от евреев, сумевших завладеть имениями многих департаментов. Затея не удалась. Евреи не пожелали признать французов братьями. С 1808 г. Наполеон прибег к мерам различных ограничений и запретов еврейской деятельности. Но Синедрион позволил им объединиться. Слухи о нём дошли до России и здесь решили не раздражать евреев, чтобы не толкнуть их к поддержке Наполеона...

Масонство в России при вступлении на престол Александра I начало бурный рост и цветение! Давно ему симпатизировавший Император освободил масонство от всех павловских ограничений и сам в 1803 г. был принят в масонство. Бывшую до него ложу «Пеликан к благотворительности» он преобразовал в новую – «Александра благотворительности к коронованному Пеликану». Для жены – Императрицы Елизаветы Алексеевны (принцессы Баденского дома) была создана ложа «Елизаветы к добродетели». Было тогда в России множество и иных лож с не менее экзотическими названиями (была и ложа «Сфинкса Александра»). Император повторял роковую ошибку своего убиенного масонами отца. Но – почему?! С одной стороны потому, что он поначалу не знал о настоящей природе и подлинных целях масонства. Как и многие честные и добрые, но духовно необразованные, слепые русские люди, молодой Александр I верил благородным «вывескам» масонских легальных лож. Достаточно будет сказать, что крупными русскими масонами были тогда Г. Державин, Н. Карамзин (наш историк носил кличку «Рамзей», в честь создателя «шотландского ритуала»), чуть позже – А.С. Пушкин, иные очень видные люди. Все они большей частью, как и Александр I, состояли в легальных, открытых ложах, иногда даже не зная о том, что существуют тайные, нелегальные масонские объединения, посвящённые в такие «глубины» и «тайны», о которых простые масоны (даже «великие мастера») понятий не имеют! Приказы всему масонству исходят из тайных центров, членов которых не знает ни кто. Это – «невидимый свет», или «видимая тьма». Там – своя иерархия и своя дисциплина. Так, на самых высоких «градусах»- «степенях» знают, что поклоняются даже не Яхбулону (тайное имя тайного «бога» масонов), а просто и прямо диаволу (Люцеферу). Новиков и Елагин, считавшиеся руководителями российского масонства в своё время, оказывается, исполняли приказы «высших», которых они совершенно не знали (и где они находятся тоже не знали), получая указания через посредников. Даже знаменитый Вейсгаупт – основатель Ордена иллюминатов, был только исполнителем воли «высших», которых он тоже не знал. Масонские центры допускают для «братьев» низших степеней посвящённости большой плюрализм политических и иных взглядов до того часа, когда всему масонству нужно действовать сообща, о чём дается особая команда. Поэтому масонами могут быть и республиканцы-революционеры и консерваторы-монархисты. Правда, высшие масоны говорили всегда, что монархических взглядов держатся только те масоны, что не посвящены в более высокие «градусы» и тайны. Масонские центры используют «левое» и «правое» крыло движения, в зависимости от обстоятельств, нередко умышленно сталкивают их, когда нужно расшатать общество, прибегают очень часто к убийству своих «братьев». Так, знаменитый герцог Филипп «Эгалите» (герцог Равенство), основатель «Великого Востока Франции» в 1783 г., впоследствии вышел из масонства, убедившись, что не знает ни его подлинных целей, ни подлинных руководителей, и был потом убит «братьями». «Мастерам» – масонам внушается даже, что они должны быть готовы к тому, что получат кинжал в спину от своего же собрата, но не должны этим смущаться: на могилу погибшего всё равно будет положена ветка белой акации – знак масонского признания заслуг.... Открытые или легальные ложи масонов не очень высокой посвящённости нужны тайному масонству как пункты сбора, сортировки, отбора нужных людей, а также как источники влияний на общественное мнение, организующих и будоражащих массы. Поэтому в легальных ложах на первый взгляд ничего плохого не происходило. Даже вообще ничего не происходило! Собирались, разговаривали, выпивали, играли в карты, «играли масонством», как вспоминают некоторые русские. «Игры» такие (или щегольство) считались чем-то вроде «хорошего тона». Многие, поэтому, разочаровавшись уходили из масонства, другие удерживались в нём или проповедью о нравственном очищении и самосовершенствовании, или самим ощущением тайны, т.е. что за внешним фасадом есть ещё что-то более важное, но скрытое. Бороться с масонством, если оно уже укоренилось в обществе, практически невозможно. Разгон, запрещение легальных лож не затрагивает тайных, хотя значительно затрудняет их деятельность. Тайное от самих масонов масонство было тогда в России, а над ним стояло еще более тайное, находившееся за границей. Легальные русские масоны этого просто не знали и поэтому, естественно хотели иметь какой-то свой «главный» центр. Таковым стала созданная с разрешения Александра I в 1810 г. «Великая директориальная ложа Владимира к порядку».

Возвышенную, благородную душу Александра I привлекали в масонстве «легальные» проповеди и призывы к необходимости духовного очищения, аскезы жизни и самосовершенствования. Император, как и многие русские того времени, не видел здесь ничего дурного, ничего противоречащего Православию! Это следует особо отметить, чтобы понять, что Александром I руководило простое незнание православной аскетики, выраженной в таких книгах, как «Добротолюбие», и содержащееся в духовном опыте наших подвижников, которых он просто до того времени тоже не знал. С юности душа, искренне ищущая единения с Богом, не могла ничего для этого получить в знакомстве с истинами веры, как они были выражены в «Законе Божием» и во всём вообще «школьном богословии». В такой душе получался как бы вакуум, в который поэтому тут же устремлялись влияния легального масонства и затем западного мистицизма (в глубинах своих связанного с масонством). Сам Государь говорил в 1816 г. так: «Екатерина была умная, великая жена, но что касается воспитания сердца в духе истинного благочестия, при петербургском дворе было... как почти везде. Я чувствовал в себе пустоту и мою душу томило какое-то неясное предчувствие». Отсюда можно вполне понять, почему Александр I позволял и открытие в России филиала английского «Библейского общества» и деятельность русских сектантов – хлыстов, духоборов, скопцов, появившихся еще в XVIII в. и очень расплодившихся в начале XIX-го, имея весьма высоких покровителей как в дворянском «обществе» (госпожа Татаринова), так даже и в некоторых изуверах из монашеской церковной среды. Александр I поначалу толком не знал даже своей отечественной русской истории! И не он один: всё (!) Великороссийское образованное общество начала XIX в. не знало Великороссийской истории! А. С. Пушкин восторженно говорил, что «русская древняя история была найдена Карамзиным, как Америка Колумбом...» Как же это могло произойти? А вот как. Оставшись неучем именно в области «гуманитарных» наук и увлекшись западными точными науками, Пётр I только уже в начале XVIII в. почувствовал необходимость хоть как-то познакомиться с деяниями своих предшественников, да и то, в основном, в целях внешнеполитических. По его приказанию Сенат сделал краткую выписку из Степенной книги времени Ивана Грозного, содержавшую перечень русских Великих Князей и Царей с указаниями, кто когда правил, какие законы установил, с кем воевал и что приобрёл или потерял. По этому «краткому курсу» Пётр I и прошёл историю России, Но российское «общество» («свет») не имели и такого «краткого курса». Пробел попытались отчасти восполнить Татищев, Щербатов, даже Екатерина ІІ. Но у них получалось неважно потому, что будучи западниками, они просто не понимали смысла родной истории. Зато в русском «обществе» очень неплохо знали историю античную, европейскую! Любой образованный дворянин начала XIX в. мог бы с увлечением поведать об Александре Македонском или кардинале Ришелье, но почти ничего не смог бы рассказать об Иване III или патриархе Никоне. Отсюда русские дворяне, офицеры-патриоты (!) времён войны 1812 г. с поразительной покорностью и готовностью впитывали внушения своих западных братьев-масонов в Европе, прямо учивших их, что у России никогда не было и нет никакой своей истории и своей культуры, что поэтому и теперь все её спасение – только в приобщении к жизни, истории и культуре Запада! Между тем вся западная культура, замешанная на демонизме, разврате и педерастии, – вся от Леонардо да Винчи до Родена и Р. Нуриева, – это сплошное издевательство над человеком, это «культура» постепенного, планомерного растления и разложения человеческого духа. Это просто гроша ломаного не стоящая чепуха по сравнению с культурой духовного во Христе преображения человека, какая развивалась на Руси, от Антония и Феодосия Печерских через Сергия Радонежского до Серафима Саровского, бывшего современником Александра I и Пушкина! Такая Российская культура постоянно просвечивала собою, как мы помним, всю древнюю политическую историю Руси – России.

Можно теперь понять, с каким вниманием и удивлением Государь Император Александр I слушал в 1811г. в Твери в доме своей сестры Великой Княгини Екатерины Павловны, королевы Вюртембергской, чтение Н. Карамзиным его только что написанной и Императору посвящённой «Истории Государства Российского»! Чтения сопровождались обсуждениями, в которых русский европеец и масон Карамзин вынужден был упорно доказывать своему «брату» – масону и тоже русскому европейцу, Самодержцу Всероссийскому необходимость сохранения самодержавия в России! Несмотря на всё своё «западничество» Карамзин оставался в душе очень русским человеком и настоящим патриотом. Карамзин потом вынужден был писать для Императора также особую «Записку о древней и новой России», в которой, отмечая все пороки государственно-общественной жизни, всё же доказывал недопустимость поспешности и необдуманности в деле отмены крепостного права, к чему склонен был Александр I.

В таком вот состоянии находилась «общественность» Великороссии, её власть накануне великих испытаний, связанных с вторжением Запада в лице Наполеона и «дванадесяти языков» (народов).

Испытания подготавливались постепенно. «Пожизненный (с 1802 г.) консул Франции» Наполеон Бонапарт в 1804 г. провозгласил себя «императором». С республикой было покончено полностью. Французское масонство, в том числе и всемiрного значения ложа «Великий Восток Франции», поддерживало диктатора и самозванца. Основной причиной столь быстрого поворота масонов от республики к монархии явился расчёт, что Наполеон способен военной силой сокрушить европейские королевства (и Российскую Империю), после чего его самого можно будет убрать и наладить масонский «новый порядок» в новом «общеевропейском доме». Масонство активно вливалось в армию, создавая «военные ложи». Не подозревая, что он является лишь орудием в чужих руках, честолюбивый Бонапарт, видя перед собой льстивое подобострастие масонов, думал, что повелевает и ими, как «призван» повелевать и всем мiром (ну, по крайней мере, – всей Европой)! Новоявленный император Франции быстро захватывал или подчинял своему диктату одну страну за другой. Мы помним, что одной из причин гибели Павла I была его дружба с Наполеоном, направленная против Англии и Пруссии. Взойдя на Престол, Александр I должен был восстановить угодный русскому дворянству союз с Англией и Пруссией против Франции.

Не следует удивляться тому, что масонство этих союзников оказалось как бы против французского масонства. Мы уже знаем, что у тайных мiровых центров иудео-масонства свои «игры» и расчёты. Возможно там понимали, что Наполеон может и проиграть, что корни национальных монархий ещё сильны и что поэтому выгодней до времени опираться именно на монархические силы Европы, хотя бы в целях сдерживания стихии народных восстаний, волнений «черни». Давно исследовано и подчёркнуто, что масонство инспирирует бунты и революции только, когда это ему выгодно, в иных случаях оно же их безжалостно подавляет. Для масонов народ – это скоты и тупые «профаны». Отсюда и получаются такие «чудесные превращения», как то, что из гимна республики и свободы «Марсельеза» почти мгновенно сделалась гимном империи и порабощения народов... Последние могли отозваться на такую «перемену мод» французских только одним – сопротивлением. Так войны против Наполеона сделались войнами национальными «битвами народов», а не только их правительств! Так же потом и война России против Франции станет войной подлинно Отечественной, общенародной (хотя к этому будут добавлены ещё особые чисто русские причины). А пока возмущённая безцеремонными французскими захватами Россия в союзе с Англией и Пруссией только ещё готовились к войне с Бонапартом не на своей, а на европейской территории. В 1805 г. военные действия начались. Поставленный во главе российской армии фельдмаршал князь М.И. Голенищев-Кутузов (ученик Суворова) не успел на помощь австрийцам, разбитым французами под Веной. Чтобы спасти армию, он увернулся от столкновения один на один и ушёл к северу. Здесь, под Аустерлицем, соединившись с остатками австрийских сил, он вынужден был дать Наполеону сражение. На этом настаивали все союзники и Александр I, лично прибывший на поле битвы. Союзники битву проиграли. Наполеон победил и принудил императора Франца к миру. Кутузов с армией вернулся в Россию. В 1806 г. война возобновилась, теперь уже в союзе с прусскими войсками. Не дождавшись подхода русских, Фридрих-Вильгельм III прусский двинулся против французов, но был в двух сражениях разгромлен и заперся в Кенигсберге, возле которого всю зиму 1806-1807 г.г. шли упорные бои. Здесь под г. Прейсиш-Эйлау Русская армия в крупном сражении победила французов, но потом, летом 1807г., была ими разбита под Фридландом. Наполеон взял Пруссию. Русские ушли восвояси. В то же время Бонапарт подстрекнул Турцию, которая в 1806 г. начала войну с Россией. В следующем 1807 г. он при заключении мира с Россией Турцию так же легко предал. В ряде сражений русские под началом Кутузова разгромили турок и в 1811 г. совсем уничтожили Турецкую армию (при Слободзее). В 1812 г. в Бухаресте был заключен мир, по которому Турция уступала России Бессарабию. Меж тем, в 1807 г. Александр I, лишившись европейских союзников и не получая должной помощи от Англии, вынужден был пойти на мир с Наполеоном. В Тильзите (на особых плотах, поставленных на р. Неман) состоялось первое свидание двух императоров (второе было через год в Эрфурте). И оба они друг другу понравились и почти подружились. Бонапарт напрасно потом упрекал Александра I в неискренности. Нет, тогда Государь был искренен в своем добром отношении к талантливому корсиканцу. Царю показалось, что оба они, на равных, смогут устроить европейские дела во благо странам и народам, предотвратив тем самым излишнее кровопролитие. По настоянию Александра I Пруссия сохранялась как государство, лишаясь однако части своих земель. К России отошла Белостокская область. Земли Польши, бывшие за Пруссией по последнему разделу, объединялись в самостоятельное Герцогство Варшавское (и это уже было предложением Наполеона). Кроме того, Бонапарт получал право держать в Пруссии свои гарнизоны, вообще иметь её под своим влиянием. Оба императора в Тильзите договорились втайне, как бы именно по-дружески, что Александр I предоставит Наполеону влияние в Западной Европе, а Наполеон уступает Александру влияние в Европе Восточной, а также содействует в борьбе против Турции. Они договорились помогать друг другу, учитывать интересы сторон и решать важнейшие дела в сферах своего влияния совместно, в совете. Александр I свои обещания исполнял. Так, он примкнул к системе «континентальной блокады» против Англии, за отказ присоединиться к тому же объявил войну Швеции. В 1808-1809 г.г. Россия взяла Финляндию, Аландские острова и вступила в Швецию, которая запросила мира. По этому договору Финляндия отошла к России на правах особого Великого Княжества с широким самоуправлением, без всякого нарушения местных обычаев, верований, образа жизни. А вот Наполеон, как видно, и не думал исполнять своих обещаний Александру I. Он ничем не помог в войне с Турцией, в Европе стал распоряжаться сам, без всякого совета с Россией и учета её интересов. Выяснилось, что неискренним был как раз Наполеон, уже возомнивший себя «властелином мiра», гениальным и непобедимым. Без всяких церемоний, к примеру, он отнял земли у дяди Александра I, герцога Ольденбургского, не согласовав это с Россией, а также присоединил к Франции немецкое побережье до Эльбы и Голландию, без совета с Россией. С 1810 г. Александр I охладел к Бонапарту, поняв, что тот стремится только к личному господству, к тому же Тильзитский мир и дружба с «исчадием революции», так называли в России Наполеона, вызывали сильное возмущение против Александра I в «общественности», а блокада Англии вредила российской торговле. Со своей стороны Наполеон тоже был недоволен тем, что Александр I своими протестами и возражениями не даёт ему чувствовать себя полным хозяином Европы, и что русские купцы, хотя и в обход правительства, всё же слишком часто нарушают экономическую блокаду Англии, ухитряясь вести с ней торговые операции. Взаимное раздражение Александра I и Наполеона нарастало. Столкновение их становилось неизбежным. Теперь Александр действительно сделался «неискренним» и «дурачил» Бонапарта заверениями в дружбе и знаками вежливости и внимания, чтобы как можно дольше не дать французам увидеть того, что он готовится к войне с ними. Вспомним, что в 1811 г. Царь впервые познакомился с подробной историей древней России, многое понял, кое-что пересмотрел, почувствовал духовно-историческое величие Отечества, по-новому оценил то, что он теперь обязан, как Царь, защитить. В начале 1812 г. он двинул 200 тысяч войска к Неману и весной сам прибыл в Вильно, чтобы лично участвовать в кампании. Но военные и сановники вскоре уговорили его вернуться в столицу, чтобы успешней руководить всеми действиями против Наполеона, не только военными, но и дипломатическими, политическими. Война и впрямь становилась особенной, необычной. Как по численности солдат, так и искусству ведения войны, Наполеоновская армия не знала себе равных. Бонапарт понимал, что пространства России столь огромны, что и с такой армией, и с таким гением, как у него, ему эту страну не завоевать. Он и не ставил перед собой такой цели. Ему нужно было только «наказать» Александра I за всё и принудить его к послушанию и исполнению своей воли. Для этого казалось достаточным быстро разгроить Русскую армию. В июне 1812 г. без объявления войны (!) Наполеон перешёл Неман и с 600-тысячной армией вторгся в пределы России. В составе этих полчищ были не только французы, но представители стран, покорённых Наполеоном, – полки испанские, итальянские, немецкие, польские и т.д.

Русские войска были разделены на две армии. Во главе одной стоял военный министр шотландец генерал М. Б. Барклай-де-Толли, во главе второй – сподвижник и ученик Суворова князь генерал П. И. Багратион, отпрыск Грузинского Царского Дома. Оба докладывали обо всём в Петербург и получали оттуда, от Александра I, стратегические указания. А суть этих указаний состояла в том, чтобы, давая Наполеону только арьергардные небольшие сражения, отступать вглубь России, сохраняя военные силы и заманивая противника. С 200 тысячами против 600 тысяч столкнуться было слишком большим риском! Не Барклай и не Кутузов (впоследствии) были авторами этой стратегии, а Александр I. Таким образом вызывая у Наполеона впечатление блестящих побед, отступления перед ним русских войск, они заставляли его двигаться всё дальше и дальше вглубь тех именно просторов, которые уже сами по себе своей огромностью и безлюдием внушали европейцам – солдатам Наполеона тоску и гасили воинский дух, а также непомерно растягивали армию, её коммуникации, уменьшали численность наступающих частей (нужно было везде оставлять свои гарнизоны), крайне затрудняли снабжение продовольствием. Если бы это сразу Наполеон понял, то ни за что не пошёл бы на Москву, вглубь России! Он постарался бы добиться своих целей каким-то другим способом (ему тоже очень важно было сохранить свою армию)!

Сразу же Бонапарту показалось, что он увидел «ошибку» русских, разделивших силы на две армии. И он, не задумываясь, вклинился между ними, не дав соединиться. А они и не должны были соединяться для генерального сражения! Они потом соединились под Смоленском, но для генерального отступления! Некоторое арьергардное сопротивление у Смоленска и иные столкновения убедили агрессора в том, что с ним воюют, но не могут противостоять! До времени и действительно не могли. Поэтому и отступали, уклоняясь от «генерального» сражения. А он всё стремился вперёд, надеясь, что вот ещё немного и в решающей битве будут уничтожены военные силы России. Секрет стратегии был именно секретом. Поэтому Российское «общество» не понимало, что происходит? Почему наши всё время отступают? Росло недовольство Барклаем, требовали Кутузова. Александр I дал Кутузова, но тот стал делать то же, что и Барклай, – отступать. Конечно же, при этом Александр I не мог быть совершенно уверен в успехе! Он очень переживал, волновался и говорил, что это нашествие – Божие наказание всей России за его личный грех причастности к убийству отца. Такое сознание было нестерпимым. Оно многократно усиливало потребность в Божьей милости и помощи, и переживания за исход дела. Перед Москвой всё совсем осложнилось и обострилось. Москва была не просто городом, а святой древней столицей, где как и встарь, венчались на Царство Императоры, приезжая для этого из Петербурга. «Просто так» оставить Москву было невозможно, никто бы не понял. Нужно было всё-таки давать Наполеону генеральную баталию. И она была дана. При Бородино 26 августа 1812 г. произошло одно из самых крупных в мiровой истории сражений. Французы ввели в дело 130 тысяч, русские – 110. Большого перевеса у врага уже не было. И обе стороны потеряли почти по половине. Общее число погибших с обоих сторон было около 100 тысяч человек. К ночи 26 августа обе армии вернулись на исходные позиции, и обе считали себя победителями (!), так как каждая имела немалые трофеи противника: пушки, знамёна, пленных. Смертельно был ранен и скоро умер знаменитый Багратион. Множество генералов, офицеров и солдат явили безпримерную стойкость и героизм! Получив утром донесение о потерях, Кутузов решился отступать (хотя ночью планировал возобновить сражение). Увидев отступление русских, Наполеон убедился, что он победитель! А русские пошли на невероятную жертву. Они решились оставить Москву. Так было постановлено на военном совете в д. Филях под Москвой. До сих пор спорят о том, нужно ли было так делать, и почему так было сделано? Некоторые даже обвиняют Кутузова в том, что как масон, он умышленно предал святыни московских Кремлёвских соборов и иных храмов на осквернение. Точных данных нет. Дело достаточно тёмное. Нужно принять во внимание, что Кутузов, хотя и был масоном, но – русским (!), из тех легальных, что искренне думали, что масонство не противоречит православной вере. Перед Бородинской битвой он приказал водрузить взятую нашими из Смоленска чудотворную икону Матери Божией «Одигитрии» (путеводительницы) Смоленской посреди войск, служить ей молебен и сам молился с войсками. Он мог бы обмануть многих, но не всех, не всю армию, не весь русский народ, которые всё же чувствовали, видели в Кутузове своего полководца и человека!

Перед сдачей Москву оставили подавляющее большинство её жителей. Были вывезены чудотворные иконы, святыни, самые большие ценности. Говорят, что по распоряжению генерал-губернатора Москвы графа Ф.В. Ростопчина были оставлены «поджигатели», которые запалили все основные склады с продовольствием и самый город (в разных местах), но точных данных на сей счёт не имеется. Известно только, что Наполеон 2 сентября вошёл в безлюдную горящую Москву. Зловещее и страшное зрелище! Одни лишь рассказы о нём повергали тогда в ужас и трепет сердца россиян, в том числе и Императора Александра I! Бонапарт расположился в Кремле и стал ждать, когда придут послы Царя для переговоров о мире. Он писал и сам Александру I, занимался делами, среди которых было и положение о Парижском театре Гранд Опера, и манифест об освобождении русских крестьян от крепостного права... Дел было немало. А послы не приезжали, и Александр I почему-то не отвечал. Проходит сентябрь. Наступала слякоть и бездорожье, не за горами были и русские холода. Нужно было что-то делать! А делать было решительно нечего, кроме как сидеть и ждать. Но чего?! Теперь уже как бы милости Российского Императора! Но это же нелепость! Ведь победитель он – Наполеон!... И он ждал. Время шло. Александр I не отвечал. Кутузов, отойдя к Калуге, сумел наладить отличное пополнение армии людьми, лошадьми, оружием, провиантом и всем необходимым из южных губерний России. Приободрившиеся и окрепшие русские войска наголову разбили маршала Мюрата, попытавшегося напасть на них. Возникла мысль двинуться на Петербург. Но его надежно «запирали» свежие силы корпуса графа Вигтенштейна и к тому же дальность расстояния, леса и болота, безлюдность местности между Москвой и Северной столицей стали для Наполеона уже неодолимыми препятствиями. Ибо его армия в Москве разлагалась. Солдаты и офицеры начали массовый грабёж того, что ещё можно было найти, пошло повальное пьянство. Дисциплина резко упала (держалась только старая гвардия). Громадное войско «дванадесяти языков» деморализовалось и превратилось в плохо управляемое скопище, причем необычно быстро, всего за полтора месяца! Вот тогда Наполеон понял, что жестоко обманулся. Но ещё не мог понять, что его обманули. Понял он наконец, что ответа от Российского Императора не будет, что поэтому единственный выход – уносить ноги. И как можно скорей! Он решил отступать к Смоленску и Вильно, чтобы проведя там зиму, укрепившись, по весне вновь ударить по русским. В середине октября 1812 г. захватчики покинули сожжённую и разграбленную Москву. Здесь ими были осквернены Кремлёвские соборы и иные храмы, что навлекало на них неизбежную Божию кару, а также особый гнев Русского народа. Бонапарт хотел выйти на новую дорогу, чтобы двигаться через богатые продовольствием земли. Но под Мало-Ярославцем потерпел от Кутузова сильное поражение. Пришлось отступать по старой Смоленской дороге, разграбленной его же войсками при наступлении. Отход наполеоновских войск обратился в безпорядочное паническое бегство. Неожиданно в ноябре ударили сильные морозы, сковав гололедицей землю. Конница падала, не могла идти. Люди без тёплых одежд замерзали прямо в полях, на дорогах. Кутузов уже не видел нужды нападать на противника, справедливо решив, что его армия развалится скоро сама по себе. Войска русских шли параллельно, рядом с Наполеоном, как бы «провожая» его. Им представлялось достаточным изматывать силы врага небольшими отрядами войсковых партизан, нападавших внезапно и часто, отбирая награбленное, беря немалый плен и лишая обоза. Прославились партизаны Фигнера, Давыдова, Сеславина. Но кроме того, против захватчиков поднялась и «дубина народной войны». Те самые русские крепостные крестьяне, которых Наполеон хотел избавить от их «рабства» помещикам, бросились не на помещиков, а на него! Повсюду стали появляться партизанские объединения, наносившие противнику немалый урон. Во главе их становились простые люди, иной раз даже женщины (старостиха Василиса). Множество французов, бросая оружие, устремились как нищие по деревням, прося подаяния. «Шер ами!» («Милый друг!») – начинали они свое обращение к русским. Им давали милостыню и прозвали «шерамыжниками». Видимо, «отличились» тогда как воришки какие-то солдаты испанцы, получившие народную кличку «шпана» («Шпана», «шпанский» на старом русском языке – это Испания, испанский). Всё российское общество, весь Великороссийский народ сплотились тогда воедино! Это было – как возрождение древней единой Руси! Исчезали различия чинов и сословий, забывались обиды и разногласия, как бы единым сердцем и едиными устами славили Православного Царя! Слово «Император» тогда оставалось только в официальных бумагах, во гласе народа, в сердце Великороссии зазвучало с особой силой своё, родное, исконное – «Царь»! А Царь Александр I был потрясён. Позорное бегство великого Бонапарта породило в душе Государя не злорадство, не чувство гордости, а совсем другое... «Пожар Москвы, – говорил он, – просветил мою душу и суд Божий на оледенелых полях битв наполнил моё сердце такою теплотою веры, какой я до сих пор не испытывал. Тогда я познал Бога, как открывает Его Священное Писание; с тех пор только я понял и понимаю волю и закон Его!»

Это было второе (после чтения «Истории Государства Российского») мощное потрясение души и сознания Александра I, направившее его к правде Божией, к Церкви и Православию. Полное обращение было ещё впереди. Однако и то «познание Бога» и «теплота веры», какие уже появились, сразу соединили в душе по-новому угрызения совести в связи с причастностью к отцеубийству и ощущение неотвратимости «суда Божия» за великое преступление.

Наполеон бежал, безнадёжно теряя армию. Он не смог задержаться в Смоленске, едва успел переправиться через р. Березину, не закрепился и в Вильно, и в день Рождества Христова 1812 г. через реку Неман ушёл из России, уводя с собой только 15-20 тысяч человек (из 600 тысяч)... Кутузов и «общество» думали, что на этом – конец их усилиям. Но Государь приказал идти за Наполеоном дальше, освобождать от него Европу. Скоро к русским примкнула Пруссия, за ней Австрия, за ними Швеция и Англия. Бонапарт, не сдаваясь, быстро создал новую армию, и начались упорные битвы! Генеральное сражение состоялось под Лейпцигом и снова в день Рождества Христова 1813 г. Оно было названо «битвой народов», что и было действительно так. Сошлись огромные армии. На поле брани лично присутствовал Наполеон, против него – Император Австрийский, короли Прусский и Саксонский. Но во главе всего – сам Александр I, Царь Великорусский! Хотя непосредственное командование было поручено немецкому генералу князю Шварценбергу, душой и руководящим умом сражения был Александр I. Ему, как победоносному «властителю полумiра», теперь отдавали первенство все государи Европы! Так вновь, после Аустерлица, лично встретились на поле брани Александр I и Наполеон. Битва длилась 4 дня. Как при Бородине, общее число погибших достигло около 100 тысяч человек. Наполеон был разгромлен! Масонство и еврейство лишили его поддержки и денег. Одним своим гением он уже не многое мог. Но нужно отдать ему должное – он дрался как лев, до последнего! Его невероятное личное мужество и воля, героизм его маршалов, офицеров и преданных солдат сделались славой Франции навсегда!

В 1814 г. союзные войска вошли во Францию и 19 марта Сенат объявил своего императора «лишённым престола». Наполеон в Фонтенбло вынужден был подписать акт отречения. Александр I с русскими вошли в Париж и первое, что они сделали, – отслужили в центре французской столицы панихиду по убиенным революцией королю Людовику XVI и королеве Марии Антуанетте. Бонапарт получил в управление о. Эльбу, став его «губернатором». Союзники договорились созвать в Вене первый «Конгресс» для обсуждения интересов всех и каждого. Венский конгресс состоялся в 1814-1815 г.г.

Александр I, преодолев очень сильное, просто яростное сопротивление друзей-союзников, сумел добиться того, что важнейшие земли Польши с Варшавой отошли к России и составили, как уже говорилось, особое Царство Польское. Познань отходила к Пруссии, Галиция – к Австрии. Конгресс ещё заседал, когда пришла весть, что Наполеон покинул Эльбу, вернулся во Францию и восстановил свою власть! Союзники (в основном англичане и пруссаки) нанесли ему в битве при Ватерлоо великое и последнее поражение, после чего он был отправлен на очень далёкий о. Св. Елены уже как узник, где и умер потом. А в 1815 г. русские с Александром I вторично вошли в Париж и оставались во Франции до полного её успокоения. Здесь в Париже Александр I разработал свой знаменитый проект «Священного Союза». Но прежде скажем, что в 1814 г. Синод и Сенат России решили присвоить Александру I именование «Благословенный». За такие победы, приобретения и дела, которые по значению и славе не уступали победам Петра I и Екатерины II, а кое в чём и превосходили их, почему-то не подносилось теперь звание «Великий». Но и от титула «Благословенный» Александр отказался. Что-то очень серьёзное уже происходило в его душе.

Основные идеи Российского Самодержца о «Священном Союзе» монархов Европы были выражены в особом акте 14 сентября 1815г. Они состояли в том, что союзные монархи должны все свои отношения «подчинить» высоким «истинам, внушаемым вечным законом Бога Спасителя» и «руководствоваться не иными какими-либо правилами, как заповедями сей святой веры и заповедями любви, правды и мира». Монархи обязались пребывать в вечном мире и «подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь», управляя своими народами «как отцы семейств» в духе братства.

Впервые в истории человечества (!) от Православной России изошёл громкий призыв к политическому объединению и согласию всех европейских стран на основе послушания закону Христову и Его святым заповедям, дабы не было войн, дабы и внутри народов установилось христианское («семейное») согласие! Вся Европа получала реальную возможность начать новую добрую жизнь!

Вторично, в сущности, то же самое будет предложено теперь уже странам всего міра Государем Николаем II в конце XIX в. и ляжет в основу Гаагской мирной конференции 1899 г. Это призывы к благому объединению наций на основе и в духе Евангелия! При этом гарантом практической возможности именно такого объединения и упразднения войны являлась вся политическая, военная и экономическая мощь России.

Что же Европа? Что же всё «мiровое сообщество»? Они отвергли призыв России к такому объединению в духе Христа и подменили его идеей объединения в духе антихриста, т.е. интеграции человечества в целях приведения его к управлению этим «сверхчеловеком» («сыном Люцифера»). На таких основаниях и была создана, Лига Наций, а потом Организация Объединённых Наций. Решающее значение в этой подмене возымело международное иудео-масонство.

Во времена же «Священного Союза» (названного так потому, что в основу его полагалось Священное Писание христиан) дело было испорчено так. Европейские страны тогда не могли прямо отбросить предложения Российского Самодержца, т.к. в этом случае они публично расписались бы в своем антихристианстве. «Священный союз» был одобрен и создан. Во главе его дел был поставлен австрийский князь Меттерних. Но заповеди Христовы были тут же забыты, и «Союз» превратился в орудие подавления революций и иных безпорядков, а также обезпечения корыстных интересов наиболее сильных западных стран. Россия за искреннее участие в поддержке европейских монархий получила прозвание «жандарма Европы». А масонство живо сообразило, что столь высокий международный авторитет Православной России подкрепленный её могуществом, служащий действенным средством обращения народов подлинно ко Христу и заповедям Его, опасней любых «революций» (тем паче, что они создаются и управляются не христианством, а самим же масонством!). И тогда из «невидимого света», или «видимой тьмы» тайных центров масонов Германии, Англии, Франции последовал русским масонам приказ: уничтожить Царя Александра I и замутить всю Россию так, чтобы и думать она перестала о влиянии на м1ровую жизнь в духе заповедей Божиих.

Так и создано было поразительно парадоксальное, на поверхностный взгляд, явление: многие офицеры дворяне российской армии – армии-победительницы и освободительницы Европы (!), поддавшись внушениям европейских масонов, начали думать и проповедать потом вопреки всяческой очевидности об «отсталости» и ничтожности России в сравнении с Западом, о царящем в ней «деспотизме» и о необходимости свержения власти Царя с тем, чтобы установить правление, подобное европейскому, а точней – и в Европе не созданному, но только планируемому жидо-масонскому. Клубок этих гнусных червей, политических уголовников и тщеславных ничтожеств и сделался основанием уже близкого заговора «декабристов».

Велика была радость Императора Александра I в связи с тем, что ему удалось в 1815г. создать Царство Польское, свободное и от Пруссии, и от Австрии, и даже почти – от России! Ибо этому Царству он даровал Конституцию! Создалось небывалое положение вещей. Пребывая в составе Российской Империи, Польша вместе с тем оказалась государством в государстве, и притом отличной от России именно тем, что имела такие права и свободы, каких не было и в России! Но гордым (а потому и слепым) полякам этого показалось мало! Они возмечтали о том, чтобы тут же, в ближайшее время, воссоздать Речь Посполитую в том «величии», как она, по их мыслям, была до известных «разделов Польши». Началось революционное «патриотическое» движение, в котором участие принял и друг юности Александра I А.Чарторыйский. Он, как и прочие польские «паны», с надменной холодностью отнёсся к деяниям Императора в отношении Польши. Польская шляхта не оценила их. Что потом выходило из этого польского самомнения, хорошо известно. Польша так и не получила самостоятельной государственности, кроме краткого времени с 1918 по 1939 г.г. Тут ей было дано показать и себе и мiру, научилась ли она хоть чему-нибудь за время своей несвободы? Оказалось, что не научилась ничему! И тогда у неё вновь была отнята самостоятельность. А то, что возникло теперь, с 1990 г. – это уже не национальное государство поляков-славян, это уже придаток западноевропейского Вавилона.

К 1818 г. Государь Александр I пережил тяжкое разочарование в Польше и польской «общественности». То же постигло его и в отношении «общественности» Великороссийской. По словам его брата Николая, ставшего следующим Императором, он впервые узнал о заговоре «и о вызове Якушкина на цареубийство» «после Богоявления» (т.е. в конце января) 1818 г.

К этому сроку в Европе Александр I уже познакомился с новыми для него учениями различных «мистиков». В Англии он общался с Библейским обществом, в Силезии в Гернгуте он посещал общины «моравских братьев», в Бадене беседовал с Юнг-Штиллингом, в Германии большое влияние на него оказала баронесса фон Крюденер. В мистических идеях и настроениях он пытался найти утешение, вразумление и пищу для души. Под воздействием этих исканий Царя оказался и его министр, ранее – полный скептик, князь A.M. Голицын, много содействовавший изданию в России совершенно неправославной литературы западных мистиков и созданию «мистических» обществ. Расплывчатые представления о религии, которые он воспринял с детства, позволили Александру I не видеть разницы европейского мистицизма и Православной Веры. Он принимал и то и другое, но все-таки уже тогда тяготел к Православию. В 1818 г. он писал: «Призывая к себе на помощь религию, я приобрел то спокойствие, тот мир душевный, который не променяю ни на какие блаженства здешнего мipa». Вот тебе и 100 продуманных поз!.. Меры внутри страны, принимаемые тогда Государем, помимо его желания, объективно вредят Церкви. Так, в 1817 г. им утверждается «Министерство духовных дел и народного просвещения», с благим намерением, «дабы христианское благочестие всегда было основанием истинного просвещения». Но во главе его ставится обер-прокурор Синода кн. А.И. Голицын (он же председатель масонского «Библейского общества», он же теперь и «мистик» на западный лад). Синод Русской Церкви оказывается одним из учреждений в составе нового министерства, то есть наравне и в совершенно одинаковом положении с евангелической консисторией, католической коллегией и духовными управлениями армян, иудеев, мусульман и т.д.! Александр I явно запутывается и начинает понимать это. В том же 1818 г. он говорит графине С.И. Соллогуб: «Одни лишь безпокойные умы находят отраду в тонкостях, которые и сами не понимают... Обязанности, налагаемые на нас, надо исполнять просто, быть только хорошими последователями, не теряясь в утончённых изысканиях, которые нам вовсе не предписаны». Замечательные слова! Они – обо всём «научном» и «творческом» прогрессе современности! И тут ещё вдруг впервые Царь узнаёт о заговоре против него дворян, офицеров – членов масонских организаций! 23 октября 1820 г. он пишет княгине С. Мещерской: «Мы заняты здесь важнейшей работой, но и труднейшей также. Дело идёт об изыскании средств против владычества зла, распространяющегося с быстротою при помощи всех годных сил, которыми владеет сатанинский дух ... Один только Спаситель может доставить нам это средство своим Божественным словом. Воззовём же к Нему... да сподобит Он послать Духа Своего Святого на нас и направить нас по угодному Ему пути, который один только может привести нас ко спасению».

Это уже – молитва! И она оказалась услышанной. В 1822 г. очередной конгресс «Священного Союза» (а их было несколько) собрался в Вероне. Неожиданно князь Меттерних на основе попавших к нему документов масонства, доказал, что тайные общества всех стран, находясь в постоянных сношениях друг с другом, составляли один, общий заговор, подчиняясь одним тайным вождям, и только для вида принимая в разных странах разные программы, в зависимости от обстоятельств и условий. Его поддержал прусский министр граф Гаугвиц, сам бывший ранее масоном. Он сделал подробный доклад, где показал, что «вражда» различных объединений масонства – это показуха, для отвода глаз. На самом деле масонство в глубинах своих едино и его цель – порабощение міра, а на первых порах – порабощение монархов, чтобы они стали орудиями в масонских руках. Гаугвиц ещё добавил, что с 1777 г. руководил лично не только частью Прусских лож, но и масонством Польши и России! Можно представить, как был поражён сидевший в зале Государь Александр I, родившийся как раз в том самом 1777 г., а в 1803 г. – вступивший в масонство! Поражены были все. Австрийский император Франц и Российский Александр I решили обрушиться на это великое зло. В 1822 г. Царским указом масонство в России было запрещено. Ложи распущены, переписка с «братьями» за границей строго запрещена. В то же время это был третий по счёту мощный духовный удар, потрясший душу Александра I крушением веры в благородство масонских идей и стремлений. Была введена строгая цензура, особенно в издании книг духовного содержания. Теперь Государь стал внимать обличениям масонства и мистицизма, исходившим от архимандрита Иннокентия, ранее за это пострадавшего, столичного митрополита Михаила, сменившего его митрополита Серафима, а также ревностного защитника Православия архимандрита Фотия (Спасского) настоятеля Юрьевского монастыря близ Петербурга. Серафим и Фотий, объединившись, сумели показать Александру I опасность для Православия «модных» идейных течений, вредность деятельности кн. Голицына и обратить сердце Царя ко Святому Православию. Посещение Валаамского монастыря, беседы с владыкой Серафимом, со старцем Александро-Невской Лавры Алексием произвели на Александра I огромное впечатление и показали ему, что то, что искала всю жизнь его возвышенная душа, содержится в опыте, правилах и приёмах Православного подвижничества, переживавшего как раз тогда необычайный подъём и вооружённого уже такими книгами, как «Добротолюбие» и иные, особенно – о делании Иисусовой молитвы («Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешного!»). Это было четвёртым, сильным духовным потрясением Александра I. Оно возымело двоякого рода последствия. Когда в апреле 1824 г. архим. Фотий после многих безплодных увещаний, публично (в частном доме) изрёк «анафему» кн. Голицыну и последний подал в отставку, Государь отставку принял. Обер-прокурором Синода был назначен строго православный адмирал Шишков, Синод был выведен из состава «духовного» министерства, а его члены, связанные с Голицыным были заменены. Полагается «под сукно» составленная масоном Н.Н. Новосильцевым «Государственная Уставная Грамота Российской Империи» (иными словами – Конституция), согласно которой в Государстве вводятся демократические начала правления («Дума», участие «общественности» в законодательной деятельности, различные свободы, то есть конституционная монархия). Написанная «в секрете» она не стала секретной для «общества», вызвав в нём большие волнения и разделения на сторонников и противников такого переустройства России. Ещё ранее, перед войной с Наполеоном, под давлением монархистов был уволен и отправлен в ссылку уж очень явный республиканец М. Сперанский. Началось возвышение «консервативного» А. Аракчеева, приобретшего теперь, к 1825 г. особое влияние в Государстве. С другой стороны, в это время Государь Александр I понял окончательно как именно он должен будет осуществлять свой очень давний, как мы помним, замысел оставить Престол и удалиться om міpa.

Долгое время эта общая мысль, не раз откровенно высказываемая Царём, не имела практических очертаний. Но обстоятельства жизни стали подвигать Александра I к её осуществлению. Сопоставим некоторые события и даты. В 1818 г. возникает заговор будущих «декабристов», ставящий целью, в частности, убийство Императора, о чём он получает известие. В 1819 г. 13 июля Александр I в неожиданном после обеда разговоре с младшим братом Николаем Павловичем и его женой Великой Княгиней Александрой Фёдоровной сказал, что «вдвойне рад успехам брата (Николая) по службе», т.к. скоро на Николая ляжет «большое бремя стать его (Царя) заместителем» (преемником). «Мы сидели, как окаменелые, широко раскрыв глаза»,– вспоминала Александра Фёдоровна. «Кажется, вы удивлены?» – спросил Александр и поведал, что средний брат, Константин, никогда не желавший Престола, ныне решил «формально отказаться от него». «Что же касается меня, – продолжал Император, – то я решил отказаться от лежащих на мне обязанностей и удалиться от мiра. Европа более чем когда-либо нуждается в монархах молодых и обладающих энергией и силой, а я уже не тот, каким был прежде, и считаю долгом удалиться вовремя». Так впервые Николай Павлович узнал, что станет Императором, что навсегда разрушило его «мечту спокойной будущности», как он сам выражался, ибо он и не мечтал ни о чём, кроме счастливой семейной жизни с женой... Александр I ещё сказал Николаю и его жене по поводу их будущей Коронации: «Как я буду радоваться, когда увижу вас, проезжающих мимо меня, и я, потерянный в толпе, буду кричать вам «Ура»!

Слова Александра I, что нужны «молодые монархи» не соответствуют правде, это лишь «отговорка». Он был совсем ещё не старым (42 года). А вот слова: «Я уже не тот» – отражают очень глубокую действительность и означают отнюдь не оскудение телесных и душевных сил, а внутреннюю, духовную перемену.

Заговоры против него были возможны с двух сторон, – «слева», от масонов-республиканцев, и «справа» – от дворян, напуганных его освободительными и конституционными намерениями. Вопреки мнению некоторых, у Александра I никогда не было страха по этому поводу. Он был достаточно храбрый человек и одно только его личное участие в крупнейших военных сражениях, говорит, что смерти он не боялся. Другое дело – Константин Павлович. Важнейшую причину своего решительного нежелания наследовать Престол он откровенно выразил так: «Удушат, как отца удушили». Александром I владел страх иного рода – страх Божий. И нашествие Наполеона, и назревавший масонский заговор он расценил как Божии наказания России за его личный грех соучастия в убийстве отца, Павла I. Пока он на Престоле, Божий казни не прекратятся: Александр это понял! Будущих «декабристов» можно было бы и обезвредить. В 1823 г. Императору подали подробное донесение о заговорщиках с перечнем всех их имён. «Не мне их карать», – сказал Государь и бросил бумаги в камин. «Я сам в молодости разделял их взгляды», – добавил он. Значит, теперь, в 1823 г. Александр I и эти увлечения молодости расценивал, как грех, который тоже должен получить возмездие. Ни он, ни Константин не имели духовного, морального права карать заговорщиков, поскольку оба были виноваты в заговоре против родного отца! Вот в чём суть дела! Карать имел право тот, кто не был никак замешан в отцеубийстве и революционных заблуждениях, то есть младший брат – Николай. Ему и передавались бразды правления Россией.

В том же 1823 г., согласно с официальным письменным отречением Константина от права престолонаследия, по указанию Александра I митрополит Московский Филарет (Дроздов) составил «Манифест» о передаче власти от Александра к Николаю. Манифест был подписан, сохранён в глубокой тайне (подлинник спрятан в алтаре Успенского собора Кремля, копии положили в секретные сейфы Синода и Сената с указанием вскрыть или по личному требованию Александра I, или в случае его смерти, «прежде всякого иного действия»).

Дважды – в 1823 г., на осенних манёврах, и в апреле 1824 г. на смотре 3-го пехотного корпуса под Белой Церковью планировалось убийство Александра I. Оба раза он неожиданно отказывался от поездок на эти мероприятия. Но долго убегать от «охоты» за ним было бы невозможно. Вместе с тем продолжались иные бедствия. Небывалое наводнение в ноябре 1824 г. в Петербурге, унесшее множество жизней, было грозным знамением. Перед этим Александра I постигла и личная скорбь. Скончалась в возрасти 16-и лет его любимая внебрачная дочь София, рождённая от долголетней незаконной связи с М. А. Нарышкиной (и такой грех был на совести Царя!). Две его дочери от законного брака давно тоже умерли в младенческом возрасте. Больше детей не было... Зато они были у Николая! Если вспомнить, что ещё в 1818 г. он (Александр) очень тяжко пережил кончину любимой сестры и друга Великой Княгини Екатерины Павловны, а потом пережил и сильный пожар в его Царскосельском дворце, то можно представить себе состояние его души, когда она, наконец, подлинно обратилась ко Святому Православию и его духовному подвижничеству как раз в 1824 г.! Нужно было решать! И он решил осуществить, то что задумал уже давно, – уйти от Престола и даже от мiра! В 1825 г. Александр I говорил об этом доверительно многим людям, в том числе принцу Оранскому, записавшему разговор. Но как осуществить такое из ряда вон выходящее, небывалое в русской истории дело? Отречься и открыто уйти в монастырь невозможно: не оставят в покое ни свои, ни враги. А весь смысл «ухода» только в том, чтобы посвятить себя полностью Богу и молитвенному подвигу покаяния и восхождения к Нему, что требует тишины и уединения. Как быть? Единственный выход – сделаться как бы умершим, то есть обмануть всех (и «общество», и масонов, и даже многих близких друзей и родных!).

Александр I принимает в 1825 г. именно такое решение. И не самовольно, а в совете и по тайному благословению Церкви, в сокровенных беседах с митрополитом Серафимом (Глаголевским) и старцем-монахом Алексием. Перед этим один промыслительныи случай подсказывает ему и определённое место ухода – Сибирь. Дело в том, что в 1823 г. к Александру I на допрос привели тайно из Петропавловской крепости некоего старца, арестованного за распространение слухов о том, что покойный Павел 1 будто бы был «не настоящим» Царём (его якобы в колыбели ещё «подменили») а «настоящий» Павел Петрович скрывается в Сибирских местах как старец-подвижник. Это была совершенно нелепая тёмная народная байка, одна из многих подобных, не имевшая и заметного распространения. Но возможно, как раз она и подсказала Александру I, куда именно и в каком качестве следует уходить!

В конце августа 1825 г. Император привёл в полный порядок все свои дела и бумаги. Посетил в Павловске мать, вдовствующую Императрицу Марию Фёдоровну, погулял в саду, задержавшись на месте, где его торжественно чествовали после победного возвращения из Франции в 1815 г. В ту же ночь, на 1 сентября, он был уже на богослужении у раки мощей Св. Александра Невского, своего небесного покровителя, в Александро-Невской Лавре в Петербурге, где тихо беседовал с митрополитом Серафимом. Здесь он постоял у могилы своих дочерей, затем надолго уединился в келье схимонаха Алексия. А потом в простой коляске, без эскорта, выехал из столицы. У заставы Царь приказал остановиться, вышел из коляски и долго, задумчиво смотрел на Петербург. Так Император выехал на Юг, в Таганрог, где должно было проходить лечение слабого здоровья его жены. Отсюда он совершил поездку в Крым, где ему очень понравилось! В Ореанде он сказал князю П.М. Волконскому: «Я скоро переселюсь в Крым и буду жить здесь частным человеком. Я отслужил 25 лет, и солдату в этот срок дают отставку». Из Крыма он вернулся с простудой. Болезнь была незначительной и, по его отменному здоровью, отнюдь не смертельной. В Таганрог к нему пришли секретные рапорты, основанные на последних донесениях дворянина унтер-офицера Шервуда о том, что тайные общества заговорщиков привлекали на свою сторону крупные армейские подразделения. Армия, которую так любил Государь, частично поднималась против него, обманутая масонами. «Чудовища! Неблагодарные!» – восклицал после этого Император, неизвестно кого имея в виду.

В глубокой тайне в беседах с самыми близкими и верными людьми, прежде всего с женой (отношения с ней у Государя наладились, а она всегда любила его), особенно в беседе 11 ноября, было в деталях решено, что и как будет сделано, чтобы представить обществу, официозу, всей Империи, что он Александр I, скончался здесь в Таганроге, 19 ноября 1825 г. в 10 ч. 50 мин. утра. Были заготовлены одежда, документы, даже простая крестьянская палка-посох. С этим всем, навсегда простившись по-христиански, по-братски с женой и близкими, «властелин полумiра» тихо ушёл навсегда от царствования, славы, богатства, от «мiра сего» в подвиг молитвы и покаяния! В его прежних одеждах (в сюртуке) нашли бумаги, которые Император всегда носил при себе, и подумали, что это нечто особо секретное. Но, раскрыв их, обнаружили, что то были православные молитвы, переписанные Царём от руки...

Об этой загадке и тайне писали тогда и потом, вплоть до наших дней очень много! Императорский официоз, конечно, настаивал на том, что Александр I действительно умер. Для этого он сам и продумал достаточный набор всевозможных «доказательств». На том же «стеной» стояли и советские историки-атеисты, у которых в голове никогда не могло уложиться, чтобы Самодержец Российский мог бросить Трон ради молитвы! Но многие доказывали, и тоже с целым набором деталей и фактов, обратное, то есть то, что Александр I не умер 19 ноября 1825 г., а уехал. Мы проверили, со своей стороны, аргументы и тех и других. Правы оказались вторые. Император ушёл. В Петербург из Таганрога повезли закрытый гроб; так, закрытым, там его и похоронили в Петропавловской крепости. По одной версии в гроб был положен случайный покойник, почему протокол вскрытия его тела никак не сходится с болезнью и причинами мнимой смерти Александра I, как она описана врачами. Императрица с 5-го ноября 1825 г. вела дневник, но прекратила его 11-го ноября, после длительной беседы с мужем. Что за число 11-е ноября? В этот именно день Александр I получил донесение Шервуда. Это и стало последним «толчком». Императрица-вдова, очень чтившая мужа, что явствует из её писем, после его «смерти» не присутствовала ни на панихиде над гробом в Таганроге, не пожелала и сопровождать гроб в столицу и не поехала туда на погребение. На следующий год, покинув Таганрог, она скончалась в Белове 4 мая 1826 г. Близкий друг «почившего» Государя М.П. Волконский тоже не поехал сопровождать «тело Императора»... По другой версии в гробу не было вообще никакого «тела», он был пустым.

Тем временем бывший Император удалился сначала в Малороссию, где по многим основательным данным жил под Киевом у барона Д.Е. Остен-Сакена, близкого ему по прежним масонским делам... Бывший масон Остен-Сакен умел хранить тайны. Здесь Александр прожил 12 лет, посещая монастыри, особенно Киево-Печерскую Лавру, общаясь с монашеством. В 1837 г. он появился в Сибири под именем Фёдора Кузьмича, жил в разных местах, ведя отшельническую жизнь, пользуясь общим уважением всего местного населения. Старец обладал дарами исцеления больных и прозорливости. В 1859 г. он поселился в Томске у почитавшего его купца Семёна Феофановича Хромова, имея отдельную малую келейку. Над кроватью его висел всегда образ Св. Александра Невского, дни памяти которого всегда особенно праздновал старец Фёдор Кузьмич. Его посещали, кроме простого люда, архиереи, сановники. К нему приходили письма на французском и иных языках, к немалому удивлению местных почтмейстеров. Среди его корреспондентов были высокопоставленные и знатные люди, в том числе и барон Остен-Сакен. Однажды его случайно застали на загородном участке Хромова за странным занятием. Не думая, что кто-либо есть поблизости, старец Фёдор Кузьмич маршировал строевым воинским шагом... Был он высокого роста, величавой осанки, имел чистое, замечательно белое лицо, ясные голубые глаза, вьющуюся седую бороду, седые вьющиеся волосы, окаймлявшие полысевшую голову, одет был всегда опрятно и чисто, хотя очень просто, по-крестьянски, у него была яркая, правильная, образная речь. Всем видом и речью он просто поражал простых людей, которым говорил: «И цари, и полководцы, и архиереи – такие же люди, как и вы, только Богу было угодно одних наделить властью великою, а другим предназначалось жить под их постоянным покровительством». Один раз его посетили удивительные гости – молодая барыня и офицер, в гусарской форме, высокого роста, очень красивый, похожий на Наследника Царевича Николая Александровича. Старец потом далеко их провожал, и офицер поцеловал руку старца. Ожидавшему его Хромову Фёдор Кузьмич, вернувшись, сказал: «Деды-то как меня знали, отцы-то как меня знали, дети как знали, а внуки и правнуки вот каким видят». Старец не скрывал, что был кем-то очень знатным в «прежней жизни», но не говорил, что был Императором Александром I. Об этом Царе он вообще не говорил, как никогда не говорил и о Павле I. Однако, уходя из деревни Зерцалы, он поставил к иконам в местной церкви красочный вензель в виде буквы «А» с короной и голубем над нею. Фёдор Кузьмич отличался молитвенностью, великой добротою, отзывчивостью, охотно помогал людям, любил учить детей грамоте, вообще очень любил детей и особенно трогательно – маленьких девочек. Взрослые же люди восхищённо слушали его беседы, рассказы о военных делах 1812 г., о праздниках в Петербурге, и почитали старца святым. Так, окружённый любовью людей, и скончался старец Фёдор Кузьмич на лесной заимке Хромова близ Томска 20 января 1864 г. и погребён в Богородицко-Алексеевском Томском монастыре. Было ему 87 лет. Если отнять их от года смерти, получится год рождения – 1777. После этого при Александре II и Александре III С.Ф. Хромов приезжал в Петербург, передавая в Царский дворец какие-то бумаги Фёдора Кузьмича. Некоторые записки старца сохранились. В одной из них он прямо говорит, кем он был на самом деле, как мнил себя повелителем России и народов Европы, пока не пришёл в покаяние. Умерший в прошлом 1993 г. в Канаде Тихон Николаевич Куликовский – родной племянник Николая II, сын его сестры Ольги Александровны от морганатического брака с полковником Куликовским, рассказал нынешнему писателю В. Тростникову, что Император Александр III сообщил своим детям, в том числе Ольге, что в Императорском Доме всегда знали истину: старец Фёдор Кузьмич и есть Государь Александр I (рассказ Т. Куликовского записан на магнитофон).

Такое могло случиться только в России. Так поступить мог только Царь Российский, указуя, быть может, собою духовный путь всему своему народу!

 

Глава 23. XIX век: Православие

25 ноября 1825 г., через несколько дней после того, как Государь Александр I ушёл от міра, вышел к міру из затвора, по повелению Матери Божией, дивный старец преподобный Серафим Саровский. Вышел с тем, чтобы просвещать мір светом той благодати Святаго Духа, которую он накопил в уединённом молитвенном подвиге. Незадолго до этого, осенью того же года с ним произошёл такой случай. Старец Серафим стоял у своего источника близ монастыря. К нему подошёл молодой офицер и, сняв фуражку, попросил благословения. Всегда кроткий и тихий старец Серафим вдруг исполнился такого гнева, в каком его никто никогда не видел, громко закричал на офицера и проклял его. Несчастный, как громом поражённый, пошел прочь, пошатываясь от потрясения и забыв одеть фуражку... Невольным свидетелем происшедшего стал молодой инок, принесший старцу Серафиму еду. «Видел?»,– спросил его старец. «Видел»,– ответил инок. Старец указал ему на источник, за которым сам тщательно ухаживал: «Смотри!» Инок взглянул и увидел, что источник благодатной воды, исцелявшей многих больных, и всегда чистый и прозрачный был на сей раз совершенно мутным. «Вот так эти господа хотят всю Россию замутить»,– сказал преп. Серафим. Через недолгое время Россия узнала о заговоре и попытке восстания «декабристов» (офицер был одним из них). Так в глуши Саровского леса произошла встреча как бы двух «России» – России Православной, Святой Руси, с Россией» демократической», революционной. Символический смысл встречи ясен: у Святой Руси, у России подлинной, то есть Православной, не было, нет и быть не может никакого единения, или примирения, или разговора с «демократией», революцией и «гуманизмом», даже в интересах «национального согласия». Западнической гуманистической демократии от лица Святой Руси – решительная и вечная анафема.

Да, в это как раз время с 1825 г., начал ярко светить всей Великороссии исключительной силы светильник веры и святости – преп. Серафим Саровский. Промыслительно это случилось на рубеже царствования Александра I и его брата Николая I. К этому сроку, как мы видели, обращение Российских Самодержцев к Православию, наметившееся уже в Павле I (но ещё растворённое идеями «веротерпимости») полностью осуществилось, после поисков, колебаний, раздумий, в его сыне Александре Павловиче. Рождённый в 1796 г., следующий Император Николай Павлович был уже без всяких поисков и ошибок Православным от начала и до конца своей жизни. В России началась новая эпоха расцвета, подлинной духовности, новая жизнь!

...Когда говорят о Русском Православии, или о Русской святости, могут называть разные имена достойных подвижников Земли Русской, но обязательно назовут два имени – Сергия Радонежского и Серафима Саровского. В наши дни к ним пожалуй прибавят ещё и третье имя – Иоанна Кронштадтского. Действительно в этих трёх людях с наибольшей яркостью и силой явилось для міра то, что содержалось всегда в душе Святой Руси, всех её деятелей и подвижников. О преп. Сергии мы уже знаем. О св. Праведном отце Иоанне речь будет впереди. А ныне нужно обратить внимание на духовный путь и облик преп. Серафима, чтобы понять нечто самое важное в истории Великороссии XIX-го столетия.

Он родился 19 июля 1758 г. в г. Курске в семье Исидора Ивановича и Агафьи Фатеевны Машинных (дата рождения, отчество и правильное написание фамилии родителей уточнены нами по архивным данным, которые были впервые малым тиражом опубликованы в курской печати перед 1-й міровой войной и не успели стать достоянием жизнеописателей преподобного). В міру его звали Прохор. Он был третьим ребёнком в семье (были ещё старшая сестра Параскева и средний брат Алексей). Воспитывался Прохор бабушкой Федосьей Наумовной, матерью и сестрой, сумевшими привить Прохору настоящее народное благочестие. Во второй половине XVIII в. сравнительно небольшой г. Курск славился купцами, торговля которых простиралась от Парижа до Пекина и даже дальше. Курские купцы И.И. Голиков и Д.И. Шелихов явились основателями Российско-Американской Компании (РАК), первых постоянных поселений на американском континенте, всего того, что стало потом называться Русской Америкой. На личные средства этих курян была создана и первая специальная духовная миссия в Америку, прибывшая туда в 1794 г. Русская Америка возымела большое значение и для духовной жизни всей России, о чём мы скажем позже. Однако г. Курск был более славен другим. Своим вторым рождением в самом конце XVI в. и всей дальнейшей историей Курск теснейшим образом связан с Чудотворной Курской Коренной Знаменской иконой Богородицы. Можно сказать, что жизнь этого города протекала как бы под сенью чудес Божией Матери от этой святой иконы. На поклонение ей со всех концов России стекались во множестве люди. Это и обусловило возникновение знаменитой ярмарки в Коренной Пустыни. Сюда из Курска в 9-ю пятницу после Пасхи стали совершаться крестные ходы с Коренной иконой (и обратно – после праздника Рождества Богородицы 8 сентября – дня обретения иконы в 1295 г.). В начале XIX в. ярмарка сделалась наряду с Петербургской и Нижегородской третьим самым крупным центром торгово-хозяйственной жизни России. Крестные ходы в Курской губернии приобрели огромный размах и всероссийское значение! Иногда в них участвовало так много людей, что шествие растягивалось сплошным потоком на все 27 вёрст от Курска до Коренной Пустыни. В городе было немало храмов (среди них два Троицких). До масонской переделки Курска в 1782 г. эти храмы были подлинными средоточиями всей (и духовной, и мірской) жизни курян, являлись центрами «слобод», теснившихся своими домами к этим своим храмам. Строительство церквей в глазах горожан было, понятно, делом священным и святым и поручалось только людям, известным своим несомненным благочестием. Такими и являлись родители Прохора Машнина. Еще до его рождения отец – Исидор Иванович взял подряд на строительство Сергиево-Казанского кафедрального собора, сооружаемого на месте сгоревшего деревянного храма преп. Сергия Радонежского. А жили Машнины прямо рядом с этим храмом, рядом со строительством. 20 лет жизни будущего великого святого в Курске прошли одновременно со стройкой Сергиево-Казанского собора. Ряд за рядом укладывались кирпичи в здание храма вещественного и тут же от силы в силу возрастал нерукотворенный храм души Преподобного, каждый день созерцавшего стройку. Отец умер в 1762 г., строительство продолжила мать Агафья Фатеевна. Когда Прохору исполнилось 7 лет, он взошёл с матерью на самую верхотуру почти построенной колокольни по лесам, от них отломилась доска, он упал вниз на груду кирпичей (с высоты нынешнего 10-ти этажного дома) и остался невредим, даже без ушибов и царапин! По этому поводу местный юродивый предсказал Агафье Фатеевне великую духовную будущность её сына. Прохор старательно учился. Избегал детских забав и игр, любя молитву и чтение духовных книг, но отнюдь не был нелюдимым! В его друзьях были многие сверстники – дети почтенных купеческих семейств, и для них он являлся даже «заводилой». Но в чем? В интересах, связанных с Церковью, верой и жизнью по вере! А В 1767 г. Прохор заболел так тяжко, что врачи определили скорую смерть, не найдя средств к излечению. Во сне мальчику явилась Царица Небесная и сказала, что Сама придёт и исцелит его. Этот сон он тут же передал матери. Через пару дней в 9-ю пятницу по Пасхе пошёл знаменитый крестный ход с Коренной иконой. Шли под холмом, на котором стоял дом Машинных. Неожиданный сильный ливень обрушил на шедших такие потоки воды, что двигаться стало невозможно: нужно было выбираться вверх по холму на мощёную Московскую улицу. Так крестный ход с иконой был вынужден пройти через двор Машинных. Агафья Фатеевна вынесла больного Прохора к чудотворной иконе, пришедшей к их дому. Он приложился к святыне. Икону пронесли над ним и после этого здоровье его быстро пошло на поправку. Это был последний крестный ход перед долгим запретом. В этот именно раз между монахами Курского Знаменского Монастыря и Коренной Пустыни произошла ссора из-за доходов от Крестного хода, тут же ставшая известной Синоду, т.е. графу Мелиссино. Он быстро добился от Екатерины II запрещения крестных ходов. Только в 1794 г., по настойчивой просьбе курян, она же их вновь разрешила. Ссора – случай. Но он приоткрывает отчасти причину того, что Прохор Машнин потом пошёл не в один из курских монастырей, а в Саров. Рано созрело в Прохоре желание посвятить себя монашескому подвигу. Мать согласилась на это и благословила сына большим медным крестом, который он потом носил всю жизнь. В 1776 г. вместе с друзьями Прохор посетил Киев, где все они приняли решение стать монахами! На монашеский подвиг в Саровскую обитель благословил Прохора необычный подвижник, о котором уже говорилось, – женщина, подвизавшаяся под видом мужчины «старца Досифея». Друзья тут же ушли в монашество, а Прохор вернулся в Курск и жил здесь, без всяких занятий, два года. Чего он ждал? Окончания строительства Сергиево-Казанского собора! 22 октября 1778 г. в день празднования Казанской иконы Богородицы был освящён полностью законченный отделкой верхний Казанский храм. Помолившись в нём и тем как бы довершив всё святое дело семьи Машинных, Прохор в том же году на Праздник Введения во Храм Пресвятой Богородицы 21 ноября уже вошел в Саровский монастырь, чтобы остаться здесь навсегда. Сей монастырь был избран не случайно: он давно являлся как бы «своим» для Курска, где живо интересовались всем, что происходило в Обители, т.к ряд известных курян подвизались в ней. В их числе был и «строитель»(так тогда назывались настоятели) старец Пахомий (из курских купцов Леоновых), знавший лично родителей Прохора. Пахомий поручил Прохора старцу Иосифу – знатоку «умного делания» молитвы Иисусовой, которое, как мы помним, стало возрождаться в России как раз в это время. Под руководством Иосифа Прохор проходил и молитвенный подвиг, начав совершать очень обширное правило Пахомия Великого (которое сохранил до конца дней своих) и подвиг послушания на разных работах и службах. За особые способности в столярне получил даже прозвище «Прохор-столяр». Известен круг чтения подвижника: Евангелие, Послание Св. Апостолов, Псалтырь, «Шестоднев» Василия Великого, «Беседы» Макария Великого, «Добротолюбие», «Лествица» Преп. Иоанна Лествичника, Четьи Минеи Св. Димитрия Ростовского и другие подобные книги.

Читал Прохор не просто, а неким особым молитвенным образом, стоя пред иконами, погружая все внимание ума и сердца в читаемое. В итоге оно входило в душу так, что становилось правилом веры и жизни, а не просто «информацией» для сознания. Молитва «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного» сделалась подлинно дыханием его души, совершалась в самой глубине сердца. Всё почти – как у преп. Сергия Радонежского! В 1780 г. Прохор тяжко заболел чем-то вроде водянки. Все тело его ужасно распухало от накопившейся жидкости. Болезнь длилась около трёх лет, доставляла сильные мучения и, наконец, свалила Прохора на смертный одр. Надежд на выздоровление больше не было. От врачей земных Прохор решительно отказался. О нём стали усердно молиться вся братия и причастили Св. Тайн, как готовящегося отойти в мір иной. Но в ночь после Причащения его келью исполнил Божественный свет и в этом свете к постели Прохора подошла Пресвятая Дева Мария в сопровождении апостолов Петра и Иоанна Богослова. Указав на больного Она сказала им: «Этот – нашего рода». А затем положила правую Свою руку на чело Прохора, а жезлом-посохом, находившимся в Её левой руке, коснулась бока его. В боку болящего тот час образовалось некое отверстие из коего потом вышла вся болезнетворная жидкость и подвижник быстро и полностью выздоровел к большому удивлению братии. В течение дальнейшей жизни Преподобного в Саровском монастыре Богоматерь являлась ему ещё 12 раз! Одно такое видение произошло при свидетельнице – монахине Дивеевской обители Евпраксии, приглашённой заранее (за два дня) Преподобным. Это было в Праздник Благовещения 25 марта 1832 г. Пришедшей м. Евпраксии преп. Серафим сказал, что им готовится сейчас великая «милость и благодать от Божией Матери», призвал к молитве и начал читать молитвы, покрыв монахиню своей мантией. Вдруг поднялся шум как бы от сильного ветра в лесу и послышалось дивное пение. Дверь открылась сама собой и келья наполнилась светом и благоуханием. Серафим упал на колени, воскликнув: «Преблагословенная Пречистая Дева, Владычица Богородица грядет к нам!». Тут же в келью вошли два ангела с золотыми власами и ветвями райских цветов в руках. За ними в сверкающих белых одеждах вошли святые Иоанн Креститель и апостол Иоанн Богослов. Далее следовала Матерь Божия в сопровождении 12-ти дев. Келья вдруг расширилась и верх ее поднялся и наполнился огнями как бы горящих свечей, свет их был ярче и белее солнечного. На лицо Богородицы невозможно было смотреть из-за ослепительного его сияния, равно как и на пряжку пояса и застежку мантии, в которую Она была облачена. Евпраксия заметила, что власы Пречистой были длиннее и прекрасней ангельских, что на главе Её была как бы корона (венец), разнообразно украшенная крестами, дивная, так же сверкающая. Цвет мантии монахиня не помнит. Но цвет одеяния под мантией был зеленым, оно было подпоясано высоким поясом с блистающей пряжкой. По груди Девы Марии спускался как бы епитрахиль, а на руках были поручи (и то и другое с крестами). Она была ростом выше других дев. А девы шли попарно, имели разный вид, рост, разные одеяния. Войдя, они образовали круг, в середине которого стояла Богоматерь и рядом с ней Иоанн Предтеча и Иоанн Богослов. Евпраксия сильно испугалась. Но Богородица изволила коснуться её рукой и сказать: «Встань, девица, и не убойся нас. Такие же девы, как ты, пришли сюда со Мною». И предложила монахине самой подойти к девам и узнать их имена и подвиги в земной жизни. Оказалось, что то были великомученицы Варвара и Екатерина, первомученица Фекла, великомученицы царица Ирина и Марина, Пелагия и Дорофея, Преподобные Евпраксия и Макрина, мученица Иустина, великомученица Иулиания, мученица Анисия. Они рассказали о своих подвигах и жизни. В это время Матерь Божия беседовала с преп. Серафимом Саровским, «как бы с родным человеком и что-то много говорила ему». Евпраксия запомнила лишь то, что Царица Небесная поручала сестёр Дивеевской обители попечению о. Серафима, обещала Сама в этом помогать, учила, как нужно ими руководить, и сказала на прощание: «Скоро, любимче Мой, будешь с нами!» Иоанн Креститель и Иоанн Богослов благословили старца Серафима, а девы прощались с ним целованием рука в руку.» Потом всё мгновенно исчезло. Чудесное посещение длилось четыре часа.

Все участники этого посещения – девственники и девственницы, что представляется не случайным: совершенным девственником и телом и душою был преп. Серафим. Он имел попечение о втором, мельничном, Дивеевском отделении Серафимовской женской обители, в котором подвизались только монахини-девственницы. «Девство – высочайшая добродетель»,– говорил старец, но не считал его единственным путём спасения, содействуя таковому и у людей женатых. Его личный подвиг являлся подвигом величайшего целомудрия. Перед тем, как сподобиться этого 12-го и, кажется, последнего видения Богоматери, Серафим Саровский прошёл очень длительный путь...

13 августа 1786 г. он был пострижен в монашество старцами Иосифом и Исайей и наречён Серафимом, что значит «пламенный», «горящий», «согревающий». Таким он и стал в отношениях с Богом и с людьми. В том же году его рукоположили в иеродиакона. В этом сане он однажды сподобился во время литургии увидеть Христа, прошедшего по воздуху от входа в церковь к алтарю в сопровождении Ангельских сил. Над амвоном Спаситель остановился, благословил молящихся и служащих и «вошёл» в Свою икону у Царских врат, особо благословив и о. Серафима. Об этом он поведал только своим старцам и никому более. 2 сентября 1793 г. о. Серафим принял сан священника (иеромонаха) в каковом оставался всю жизнь, решительно отказавшись в 1807 г. стать игуменом монастыря. В 1794 г. о. Серафим по благословению старца Исайи удалился в «дальнюю пустыньку» на подвиг пустынножительства. Там, живя в срубе без окон, он дал свои наименования окрестным холмам и иным местам. Были у него здесь и Афонская гора и Иерусалим, и Вифлеем, и другие места, связанные с земной жизнью Спасителя. Так самая земля, как место молитвенного подвига, превращалась в Святую Землю. В 1807 г. Серафим принимает на себя подвиг молчальничества, не говоря ни с кем ни одного слова. В 1810 г. он уходит в затвор, не видясь ни с кем. По повелению Богородицы он через пять лет несколько ослабил этот подвиг, кое с кем встречаясь, но не разговаривая по-прежнему. Еще через пять лет, вновь по особому благословению Приснодевы Марии, Серафим начал разговаривать с приходящими, но затвора ещё не оставлял. Наконец, 25 ноября 1825 г. Царица Небесная повелела ему полностью оставить затвор и посвятить себя общению с людьми, старчеству и руководству душ человеческих ко спасению. За всё предшествовавшее время преп. Серафим, восходя от силы в силу пережил и особые нападки демонов и мучительство от людей. В 1804 г. его пытали и убивали три крестьянина, требуя отдать им несуществующие сокровища. Обухом топора, который он сам (здоровый и сильный!) отдал им по слову Христа: «Не противьтеся злому...», дураки проломили голову старцу, связали его, перевернули всю келью, разломали печь (!), но смогли найти только немного картофеля... Потом старец под угрозой уйти из монастыря запретил отдавать под суд этих крестьян, которых все же нашли. На всю жизнь он остался согбенным после побоев. Затем преп. Серафим 1000 дней и 1000 ночей стоял на камне с воздетыми к небу руками на молитве, сходя с камня лишь для вкушения пищи и краткого отдыха, имея пред собой на сосне в лесу икону Св. Троицы. Лет 15 он питался только отваром травы снитки один раз в день, не беря в рот более ничего, даже хлеба. К его келье в лесу сбегались лесные звери: волки, лисицы, зайцы, прилетали птицы, частенько приходил медведь. Старец давал им иногда хлебные корки, или овощи, но у него самого всего этого было так мало, что он не мог накормить зверей. Поэтому невозможно предположить, что все эти твари Божий притекали к нему только ради пищи. С другой стороны, о. Серафим был всегда далек от сентиментального заигрывания с животными, а также от желания их приручать (он никого не приручал!). Значит, перед нами феномен частичного восстановления в этой земной жизни изначальных эдемских отношений человека с міром животных, с природой. Действительно, подвиги преп. Серафима, переходя границы естественных возможностей человека, восходили в область пачеестественного, поднимая и его самого отчасти над законами пространственно-временного бытия. Его дважды видели поднимавшимся немного над землей, один раз – на молитве, другой раз – шедшим по воздуху. Он приобрел некоторую власть даже над жизнью и смертью. Так однажды он точно предсказал неминуемую кончину мужа одной женщины, но по её слезному прошению, вымолил у Бога продлить жизнь этому человеку. В другой раз он предложил образованной дворянке помещице Елене Васильевне Мантуровой «по послушанию» умереть за своего брата Михаила Мантурова, который должен был умереть от болезни, но нужен был для Дивеевского монастыря, как устроитель мельницы и иных хозяйственных дел. Елена Васильевна, преодолев страх смерти, согласилась и через несколько дней умерла, а её брат выздоровел от смертельной болезни и много потрудился для женской обители! Родственники почившей скорбели, а старец очень был расстроен их скорбью и говорил: «Ничего не понимают! Плачут!... А кабы видели, как душа-то её летела!... Она удостоилась сидеть недалеко от Святой Троицы, аки дева!». Преп. Серафим обрел и дары прозорливости. Ему не нужно было долго объяснять и рассказывать, он почти сразу видел душу человека и то, что человеку нужно. Получая письмо, старец тут же давал по нему ответ, не распечатывая конверта и не читая. В келье его частенько лампадки в нужное время зажигались сами (по словам старца, это делал Ангел Божий). Единственной иконой в его келье в монастыре была икона Матери Божией «Умиление», где Она изображена со скрещенными на груди руками, без Богомладенца. Впрочем, была у него (но в молитвенном углу) и другая особо чтимая икона «Явление Матери Божией Преподобному Сергию Радонежскому». Он заповедал похоронить себя с этой иконой, что и было исполнено. Не десятки, не сотни, а тысячи (!) чудесных исцелений и иных знамений были совершены преп. Серафимом для безчисленного множества людей! Так, исцелил он в 1830 г. параличного помещика Николая Александровича Мотовилова, спросив предварительно верует ли он во Христа как Богочеловека и в Его Матерь, как Богородицу и что Она есть Приснодева, а затем, верует ли в то, что Христос может «мгновенно и одним словом» исцелить его. Получив искренние утвердительные ответы, преп. Серафим «мгновенно» и «одним словом» исцелил Мотовилова, принесённого к нему пятью людьми, а теперь твёрдо ставшего на ноги. Мотовилов стал потом очень близким духовным сыном Старца и удостоился получить от него особенное, теперь всемірно известное, переведенное на разные языки, Поучение о цели Христианской жизни. Говоря по существу то же, что и древние отцы и подвижники, преп. Серафим повернул вопрос новой гранью и выразил суть дела в понятиях, доступных «образованному русскому обществу XIX в. По слову Старца «Цель жизни христианской в стяжании (накоплении) благодати Духа Святаго Божия», что во всём почти подобно накоплению денежного (финансового) капитала, стой существенной разницей, что стяжание благодати совершается из безкорыстной любви ко Христу, ради Христа. В этом и многих иных своих поучениях преп. Серафим подробно говорил о том, как именно это достигается. Более того, Н.А. Мотовилову преп. Серафим прямо во время поучения показал, что значит пребывать человеку в Духе Святом: лицо его просияло как солнце, всё вокруг засветилось дивным светом, исполнилось неизреченной теплотой, радостью и благоуханием, хотя была зима и на них продолжал падать снег... Здесь пред нами развитие той самой «единой на потребу» науки духовного восхождения к Богу, которое началось в России параллельно с развитием наук «точных», «естественных» и иных безбожных. Обладая даром провидения будущего, преп. Серафим незадолго до кончины написал письмо Государю Царю Николаю Александровичу, которое запечатал хлебным мякишем и велел передать Николаю II лично, когда тот приедет в Саров. Письмо он отдал жене Мотовилова Елене Николаевне, сказав, что она доживёт до этого дня. И она дожила. Во время приезда Государя Николая II в Саров 19 июля 1903 г. на торжества причисления к лику святых Старца Серафима, когда Царь изволил посетить и Дивеево, вдова Мотовилова передала ему это таинственное письмо (о чём мы скажем ещё в своё время). Преп. Серафим предсказал, что «архиереи последнего времени и иные духовные лица отступят от Бога и не будут хранить веры Православной во всей чистоте», и что Господь не помилует их, т.к. «они будут учить учениям, заповедям человеческим, сердца же их будут далеки от Бога», что и сбывается в точности в наши дни, в конце XX века!

Среди многих тысяч людей, со всех концов России приходивших к преп. Серафиму, были уже и представители «образованного» общества из дворян и иных чинов. Это стало началом, обращения многих «русских европейцев» к своей собственной вере и Церкви! Тогда, в начале XIX в., такое обращение было ещё в значительной мере явлением новым и необычным!

Подвиг старчества преп. Серафима с особенной яркостью показывает природу и смысл старчества вообще. Оно – дар Божий и только – за особые молитвенные труды и подвиги. Старчество предполагает всецелую ответственность старца за душу человека, вверившегося ему, и способность, взяв эту душу в свою душу, действительно привести её ко спасению во Христе (а не куда-нибудь ещё...).

Заранее предуведомленный свыше о дне и часе своего отхода из этого міра, преп. Серафим Саровский тихо скончался 2 января 1833 г., оставаясь стоять на коленях со сложенными на груди руками пред иконой «Умиление», где Матерь Божия изображена в таком же молитвенном положении. Почитание его в народе, начавшись при жизни, всё более возрастало после его смерти. В 1903 г. он был причислен к лику святых. Но, пожалуй, в наши дни, в конце XX века (!) духовное влияние его на православное верующее русское общество достигает наибольшей силы!

Так в начале XIX столетия на Русскую Землю стал изливаться Божественный свет такой яркости и силы, которые можно сравнить только с временами преп. Сергия Радонежского и его учеников, т.е. с концом XIV – началом XV столетий!

Мы уже говорили выше о том, как из Саровского монастыря был взят на Валаам старец Назарий – руководитель духовной жизни многих монахов и в том числе Германа, прославившегося святостью и добрыми делами на о. Еловом близ Аляски. Он был в составе первой Русской духовной миссии в Америку. Остров Еловый Герман назвал «Новым Валаамом», а места окрест своей кельи именовал палестинскими названиями Фавора, Елеона, Вифлеема и т.д. Он скончался в 1837 г. и в час его отхода светлый столб поднялся к небу и был виден на очень отдалённых островах. Алеуты говорили: «Это о. Герман уходит к Богу». И не ошибались.

С 1823 г. начинается деятельность в Америке второй специальной церковной миссии, самым видным представителем которой оказался молодой священник о. Иоанн Попов-Вениаминов, впоследствии – митрополит Московский и Коломенский Иннокентий. Сей великий и дивный муж родился в 1797 г. в семье бедного сельского причетника близ Иркутска. Окончил Иркутскую семинарию, где проявил большой интерес как к богословским, так и к мірским наукам. Со всей семьёй, женой и детьми, он в 1823 г. приехал на о. Уналашку и начал апостольское служение среди алеутов, кадьякцев, эскимосов и индейцев западного побережья Аляски и Северной Калифорнии (г. Ново-Архангельск на о. Ситхе). Обучая местных жителей различным ремёслам и хозяйственным деланиям, он с их помощью построил церковь, завёл школы, богадельни, больницы, крестил тысячи туземцев, никогда не прибегая к насилию или иному давлению, но действуя только любовью и словом истины. Отец Иоанн овладел шестью тамошними языками, изучил и описал быт, нравы, антропологию племён, географию и климаты местностей, стал подлинным отцом «диких» народов, или, как говорил о себе св. Герман Аляскинский, «нянькой» их! Для алеутов он составил азбуку и перевёл на их язык Евангелие от Матфея и некоторые необходимые молитвы и иные книги. Его сочинения по этнографии народов Аляски, Калифорнии и прилегающих островов, а также по лингвистике, до сих по используются в науке и почитаются образцовыми. Ещё тогда, при его жизни, они были высокого оценены академиями наук России и Европы! Отец Иоанн Попов-Вениаминов продолжал лучшие традиции русских миссионеров Сибири, Алтая, Дальнего Востока. В те времена это было непросто, требовало особого мужества, подвига. Дело в том, что интересы апостольства Церкви в тех местах нередко входили в противоречие с интересами Российско-Американской Компании (РАК), занимавшейся промыслом пушного и морского зверя. «Промышленные» люди и чиновники РАК иной раз проявляли и жестокость, и иногда склонны были нещадно эксплуатировать туземцев, хотя надо сказать, что это были эксцессы, но не правило! Как правило, всё-таки даже наши «промышленные» относились к коренному населению Америки дружелюбно и по-братски. Шелихов предписывал, как очень желательное, браки русских с индейцами. Появились смешанные семьи. Дети от этих браков (креолы) часто оказывались весьма способными людьми, а некоторые дослужились в России до высоких государственных чинов. Екатерина II, Павел I предписывали под страхом наказаний только дружелюбное отношение к туземцам. Особый указ Императора Александра I повелевал РАК во всех народах Америки «прежде всего почитать человечество», ни в коем случае не прибегать к жестокости и насилию. Неоднократно Россия направляла ноты протеста США, чьи купцы продавали индейцам огнестрельное оружие. США отвечали, что у них «свобода»(!), и они не могут запретить торговлю смертью... Но в XIX в. среди наших деятелей РАК были люди совершенно далёкие от Православия, просто не понимавшие его (к примеру «летописец» РАК – Хлебников). И подчас нашим миссионерам трудно было определить, кого они должны прежде всего просвещать – алеутов, индейцев, или – своих, русских!.. В такой обстановке только всестороннее (духовное и светское) образование апостолов Америки, вроде о. Иоанна Попова, могло заставить иных чиновников РАК уважать Церковь и её миссионерство. В 1840 г. по рекомендации митрополита Филарета (Дроздова), подружившегося с о. Иоанном, Государь Николай I назначил овдовевшего к этому времени и принявшего монашество Попова-Вениаминова первым епископом новообразованной Камчатской, Курильской и Алеутской епархии. Когда Государь определил такое название епархии, ему заметили: «Но, Ваше Величество! На Курильских островах нет ни одной церкви!». «Построить!» – отрезал Император. Так появился новый Святитель Русской Церкви Иннокентий (Вениаминов). Среди многочисленных его сочинений осоое место занимала работа, написанная им для «дикарей» – алеутов «Указание пути в Царство Небесное». Её можно поставить в один ряд с вероучительными трудами древних отцов Церкви! В небольшой брошюре (!) в предельно кратком виде изложены все глубочайшие истины христианства языком простым, но исполненным «духа и силы», как говорил Ап. Павел. Синод был удивлен этой работой и приказал отпечатать её большим тиражом, как пособие для российских школ и училищ. Она потом выдержала множество изданий в XIX – начале XX в.в. и последний раз издавалась в 1993 г. Промыслом Божиим после многих трудов по просвещению народов Чукотки, Камчатки, Амурского края (где св. Иннокентий дал название г. Благовещенску, в честь своего первого прихода в Иркутске) он был поставлен на месте почившего Филарета (Дроздова) Митрополитом Московским и Коломенским (в 1868 г.). Вот когда и где пригодились ему навыки миссионерства! Вот когда Русская Америка стала «работать» на Россию! Ибо российское «образованное общество» того времени нуждалось в повторном поголовном оглашении и просвещении Православной Верой! Так и понял свою новую задачу Святитель Иннокентий и многие его единомышленники. И на этом поприще «внутреннего» миссионерства им сделано было очень многое, в частности начато издание знаменитых «Троицких листков» – подлинной здоровой духовной пищи для Русского народа. Даже в наши дни «Указание пути в Царство Небесное» используется для работы с приходящими к вере. Его подход к душе и сознанию дикарей с высшим образованием неизменно приносит самые хорошие плоды! Владыка Митрополит Иннокентий почил в Бозе в 1879 г. Недавно он причислен к лику святых, наряду с преп. Германом, священномучеником иеромонахом Иувеналием (он был убит индейцами-язычниками) и мучеником Петром Алеутом (его замучили в 1815 г. католики-испанцы, требовавшие отречься от Православной Веры).

По части «образованных» невежд российское общество в XIX в. не уступало Европе! И на поприще его просвещения Святой Православной Верой трудился тогда, конечно, не один Святитель Иннокентий. ХІХ-й век дал Русской Церкви и міру целое созвездие замечательных, просто великолепных святителей и учителей. Среди них самыми выдающимися оказались три Филарета: Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский, Филарет (Амфитеатров) митрополит Киевский и Галицкий, Филарет (Гумилевский), архиепископ Черниговский; затем – Игнатий (Брянчанинов), епископ Кавказский и Черноморский, Феофан (Говоров) Затворник, епископ Владимирский, Макарий (Булгаков), Митрополит Московский и очень многие другие! Так что развитию тёмных, демонических, революционных сил в России в XIX в. Промыслом Божиим было противопоставлено невиданное доселе развитие самых светлых, духовных, православных сил на Русской Земле – такое, какого ещё не бывало в Великороссийской истории!

Филарет Московский (26 декабря 1783 – 19 ноября 1867 г.) из духовенства, получивший высокое образование в Троицкой Семинарии, бывший затем там же преподавателем древних языков и поэзии, принял монашество с 1806 г. и был назначен инспектором и профессором философии С.-Петербургской столичной Духовной Академии. Одно время его даже пытались поставить священником дворцовой церкви для Императорских Особ и иных самых высоких лиц. Но за проповедь «о миролюбии» (т.е. о любви к «міру сему», его удовольствиям и благам), в которой усмотрели намёк на дворцовые обычаи и нравы и попытку учить Царей, как жить по заповедям Божиим, Филарет был деликатно, через почётное повышение удалён от Двора. Однако его духовный и учёный авторитет не только не уменьшился после этого случая, но даже вырос! Мы уже видели составление и хранение секретнейшего манифеста о наследовании Престола Николаем Павловичем. В 1812 г. своими патриотическими проповедями Филарет приобрел очень широкую известность. Его «Слово на смерть Кутузова» стало затем одним из самых высоких образцов проповеднического искусства. В 1817 г. он становится епископом Ревельским, потом после нескольких перемещений, в 1821 г. – митрополитом Московским, каковым и остаётся до смерти. Филарет поразительно сочетал в своей личности и жизни высоту аскетического молитвенного подвига с глубиной учёности, притом не только богословско-академической, но и светской, а также возвышенность интересов и занятий с огромным талантом администратора (что вообще крайне редко). Во всём (даже во внешнем облике) Филарета отличала некая удивлявшая всех утончённость. Благодаря таким сочетаниям, его авторитет как в Церкви, так и в «образованном» обществе был огромен. Но даже такой великий муж не избежал некоторых искушений и отдельных отклонений от Православия, им же достойно прёодолённых, как раз в силу тех особенностей мірской и школьно-богословской учёности, о которых мы уже говорили. С 1816 г. Филарет принял деятельное участие в Российском Библейском обществе. «Общество» было насквозь масонским и создано английскими масонами, как всемірная организация. Под благовидным предлогом распространения Священного Писания (Библии) во всех народах, общество на деле имело целью разрушение христианства. Так, в отношении России один из английских масонов-устроителей Библейского общества предельно откровенно определил такую задачу: «Чтобы отучить Русский народ от его суеверия (т.е. Православия) нужно дать ему текст Священного писания на его современном языке». Мы уже отмечали, что церковнославянский язык, несмотря на некоторые видоизменения в течение столетий, всё же восходил к боговдохновенному языку святых просветителей славян, равноапостольных Кирилла и Мефодия. Этот язык никогда не был разговорным, обиходным, хотя в древности недалеко отходил от славянских разговорных языков и был понятен славянам от Адриатики до Белого моря. Разговорные славянские языки, в том числе русский, подвергались затем очень большим изменениям соответственно изменениям и колебаниям духовной жизни народа. В связи с общим обмірщением жизни, русский обиходный и светско-литературный язык XIX в. уже не был в состоянии выразить в словесных образах те глубочайшие духовные и духовно-символические смыслы, которые легко выражались языком церковнославянским, как созданным по внушению Духа Святаго и проникнутым Его Божественной благодатью и силой. Поэтому текст Священного Писания на современном русском языке, сохраняя лишь некое поверхностное содержание, не давал возможности проникнуть в сокровенные его значение и смысл. На это и был расчёт у масонов «Библейского общества». В русском православном сознании язык Священного Писания сам тоже должен быть священным, то есть не таким, какой употребляется на улицах и торжищах, в обыденной уже слишком значительно обезбоженной жизни (подобно тому как нарочито изъяты из обиходного употребления все священные сосуды, предметы, облачения богослужебной жизни Церкви, как изъят из обыденного языка язык Православных молитв, которыми человек общается с Богом, – не так, как общаются падшие люди между собой в обыденной реальности). Кроме того, если малообразованному или совсем необразованному в церковном отношении человеку дать текст Св. Писания, без святоотеческих, церковных пояснений и толкований, – человек непременно и обязательно запутается, просто не поймёт Св. Писания (даже на самом что ни на есть обиходном своем языке!). Это подтверждалось тогда и подтверждается теперь практикой, жизнью на каждом шагу! К примеру, в наши дни, совсем недавно, две благочестивые старушки, раньше слышавшие Ветхозаветные и Евангельские чтения только в храме, купили в складчину Библию на русском языке издания Московской Патриархии и стали читать сами, с начала. И когда прочли книги Моисеевы, ужаснулись! Сам Бог (!) заповедал мужчинам обрезываться, священникам приносить в жертву животных, возлагать грехи на козла, отпускаемого в пустыню, не есть свинины и т.д. и т.д. А ничего этого не делают теперь ни в Православной Церкви, ни у сектантов. Значит, – решили старушки, все отступили от Бога и не нужно, даже нельзя ходить ни в Церковь, ни в синагогу (там хоть и обрезываются и свинины не едят, но нет жертвенных тельцов и козлов отпущения!). Старушки родились в советское время. Закона Божия в детстве не проходили, но всю жизнь посещали Церковь и поэтому считали себя глубоко верующими и к тому же грамотными, а значит способными понимать, что написано в Библии! Переубедить их стоило невероятных трудов, но, кажется, они до конца так и не поняли Божия определения о переходе от Ветхого Завета к Новому. А сколько ещё заблуждений и идиотизмов возникает на почве самостоятельного чтения Библии! Православные в отличие от католиков никогда не запрещали мірянам чтение Библии. Но всегда учили их прежде знакомиться с иными вероучительными книгами, с катехизическим изъяснением Символа веры, а при чтении Библии руководиться толкованиями святых отцов и разъяснениями служителей Церкви. Повреждённый грехом ум человеческий принципиально не способен, к индивидуальному постижению Библии так, чтобы при этом не заблуждаться. Он непременно и обязательно будет заблуждаться и не понимать очень многое! Пояснения ему должны поступать от соборного разума Церкви, как «Тела Христова», глава коему Он Сам, а верующие – суть члена этого тела, по ап. Павлу, т.е. – через духовное просвещение и назидание епископов и священников Церкви, основанной на апостольском и святоотеческом учении и просвещаемой Самим Господом Духом Святым. Так благоугодно было Богу, Господу Христу устроить свою Церковь, делая людей соучастниками Себе и помощниками друг другу в деле спасения, чтобы спасение совершалось исключительно и только в Церкви и никогда никак иначе (не в секте, и не в индивидуальном «изучении», не в произвольных мудрствованиях, домыслах и фантазиях относительно смыслов Св. Писания)!

Поистине демоническое лукавство «Библейского общества», в том числе и Российского, состояло как раз в том, чтобы по возможности каждому дать в руки Библию для индивидуального пользования (читай и понимай, как хочешь!). Великороссийскому «образованному» обществу это очень импонировало (как же – мы ведь «культурные»!). Но кроме того, во всём этом деле пряталось и другое – обыкновенное кощунство над Библией! Продаваемая по ничтожной цене, или даром даваемая каждому, кому попало, Библия, распространяемая по России энтузиастами – «книгоношами», заходившими в самые глухие углы и веси, стала во множестве обнаруживаться брошенной в самых непотребных местах – в кабаках, шинках, борделях, на мусорных свалках. Такого на Руси никогда не бывало! Брошенный «пред свиньями» «жемчуг» Слова Божия – это стало знамением времени.

Ученики прежних русских масонов Лопухина, Новикова, Кошелева и других кн. Голицын, А.Ф. Лабзин (издатель «Сионского вестника», впоследствии запрещённого), В.М. Попов стали ведущими деятелями «Библейского общества», посещая одновременно изуверские радения секты Татариновой. Немудрено, что в этом «обществе» открыто велись разговоры о том, что оно «сорвёт» с Православной Церкви «обветшавшие пелены», «разоблачит» её заблуждения, оживотворит «истинную веру» и т.п. Такие разговоры не были известны Государю, не велись в присутствии Филарета. Последний принял деятельное участие в «Библейском обществе» только в связи с увлекавшим его вопросом о переводе Библии на современный русский язык. Филарет искренне полагал, что такой перевод нужен, но не для церковного, богослужебного употребления, где вечно должен сохраняться только церковно-славянский язык, а для домашнего чтения. Всё же это была уступка обмірщённому сознанию, т.к. любой грамотный человек не только тогда, но даже и теперь, может без особого труда в течение очень небольшого времени (двух-трех месяцев, а то и недель) овладеть церковно-славянским в такой мере, какая вполне достаточна для понимания. Филарет здесь, конечно, поддался настроениям в некоторых кругах «образованной общественности», некоему «духу времени». Но будучи всё же глубоко православным и церковным человеком, Филарет приложил все усилия к тому, чтобы русский перевод Библии был сделан не так, как хотели английские и русские масоны. Последние настаивали на переводе Ветхого Завета с поздних (после Распятия и Воскресения Христова сделанных) еврейских талмудических текстов, где важнейшие пророчества о Мессии, о Христе были умышленно искажены талмудистами. Филарет настоял, чтобы к делу перевода был привлечён текст Септуагинты, – древнего (до Рождества Христова) перевода с древнееврейского на греческий, сделанного «70-ю толковниками» (переводчиками) ещё при Птолемее Египетском, с которого всегда делались переводы и на церковно-славянский язык, а также некоторые иные тексты (латинская Вульгата и другие). В итоге впервые в 1858 г. вышел перевод всего Священного Писания на русском языке, сделанный, в отличие от переводов на иные европейские современные языки, довольно удачно. Он стал основой «Синодального издания» Библии на русском языке, которое воспроизводится и поныне как православными, так и протестантами и сектантами (баптистами, например). Но это дело, как и вся деятельность «Библейского общества» вызвало большие споры и справедливые возмущения. Тогда ещё российская «общественность» не была так единодушна в отступничестве, как позднее. Уже при Александре I, как мы помним, было покончено с легальным масонством и «мистицизмом». Подвергся определённой опале и Митрополит Филарет. С 1824 г. его положение сильно пошатнулось. Его не без оснований критиковали не только за участие в «Библейском обществе», но и за написанные им Катехизисы (Пространный и Краткий), где содержались некоторые неточности и не вполне православные суждения, а цитаты из Библии были даны в русском переводе. Митрополит Филарет со смирением смог преодолеть и свои ошибки, и нападки противников. В 1839 г. были напечатаны его Катехизисы, исправленные автором, с цитатами на церковно-славянском. До сих пор они являются классическими, основополагающими пособиями для начального ознакомления с истинами Православной Веры, хотя содержат некоторые черты западной схоластики, нуждающиеся в коррекции. После его решительного выступления против «декабристов» и быстрых мер по успокоению народа, т.е. после 1825 г., влияние владыки Филарета восстанавливается. Он один явился целой эпохой Великороссийской жизни! Он много писал. Самые известные его сочинения: «Начертание Церковно-Библейской истории», «Записки на книгу Бытия», «Разговоры между испытующим и уверенным о православии восточной греко-российской Церкви» возымели очень большое положительное воздействие на умы. Его сборник «Слова и речи» был тогда же переведён на иностранные языки. Сборник резолюций митрополита Филарета – по сей день прекрасное пособие канонического руково