1913 год

 

ЗАВЕТЫ ВЕКОВ

21 февраля

Сегодня Россия поздравляет Государя своего и себя с большой исторической победой: победой времени. Прожить три столетия даже для великого государства не шутка. Три столетия — почти целая треть нашей истории народной. За эти три века исчезло немало тысячелетних родов, развенчано немало династий, наконец, некоторые большие народы сошли со сцены или отступили на задний план. Россия же милостию Божией и благородством предков, отстаивавших мужественно свою родину, не только держится, но за эти три столетия возросла и возвеличилась, заняла положение одной из немногих на земле великих держав.

Милость Божия обеспечена каждому народу, достойному этой милости. Что касается блага и долголетия на земле, то в древней заповеди указано вполне определенное условие их достижения: “Чти отца твоего и матерь твою”. Это значит: уважай предков своих, дорожи их наследием — нравственным и материальным, относись с священным чувством к разуму, накопленному в веках, — и наградой за все это явится счастье и долголетие на земле. В торжественный день, который мы переживаем, нелишне вдуматься в эту заповедь консерватизма, указанную в качестве разгадки счастья и долголетия. Именно в этой заповеди таится секрет государственного и национального могущества и залог достижимого на земле бессмертия.

Что повергло Московскую Русь в ужасы междуцарствия и самозванщины? Слишком заметное отступничество от некоторых заветов предков. Что спасло Россию и возвеличило? Возвращение к этим заветам. Напрасно думают, что эпоха Ивана Грозного была глубоко консервативной, а век Петра Великого — ярко прогрессивным. Это совершенно неверно, если оценивать тогдашнюю жизнь по существу. <...>

Избрание Романовых потому и оказалось спасительным для России, что с ними вернулись древнее единение и древние начала власти — власти благочестивой и с народом согласной. Опять, как при святом Владимире и святом Александре Невском, около любимых монархов видим собор лучших стихий государственных — духовенство, бояр и земских выборных. Никогда в истории не бывает так, чтобы в одну эпоху действовали только созидательные начала, а в другую — только разрушительные. Всегда действуют и те и другие, но в один период преобладает творчество, в другой — разрушение. И в XVI столетии Русь одновременно крепла и разрушалась, но последний процесс возобладал. Он привел к анархии Ивана Грозного и самозванщине (самозванцами, строго говоря, следует считать не одних “воров” Лжедмитриев, но и Бориса Годунова, и Василия Шуйского, и Владислава). То же и при царях Романовых — не сразу возобладали устроительные начала. Чрезвычайно сильными оказались семена смуты. Злой рост их мы видим поднявшимся при Алексее (в разных мятежах и расколах), при Петре и его преемниках. Но важно то, что творческие начала все-таки стали перевешивать анархические и государство продолжало — хоть и не слишком быстро — возрастать.

Петра Великого справедливо считают душой новой династии, раскрывшей главную необходимость народную — в культурной реформе. Была ли эта реформа отступничеством от заветов предков? В некоторых отношениях — да, в других — нет. Несомненно, Петр Великий напрасно пожертвовал многим великим, что заключала в себе наша средневековая старина, — патриаршеством, боярством, земским собором и пр. Но, с другой стороны, общий дух его реформы отвечал главному завету предков — величию России. Нельзя было считать истинным консерватизмом то, что наши предки коснели в невежестве. Наоборот, следовало счесть, как это и сделал Петр Великий, не невежество, а просвещение главным заветом предков, наиболее обязательным для потомства. Подобно святой Ольге и святому Владимиру, которые некогда приобщили новгородско-киевскую Русь к современной им христианской цивилизации, Петр Великий и Екатерина II приобщили Россию к неохристианской культуре. Последняя основана на эпохе Возрождения, на развитии наук и искусств, на утверждении идеи права и закона. Самые отдаленные предки — и святая Ольга, и святой Владимир, и Ярослав Мудрый, и Александр Невский — благословили бы культурную Реформу Петра, если бы они были в живых, и не сочли бы ее нарушением своих заветов. Как принятие артиллерии и ружей не было антинациональным еще и за триста лет до Петра, так и заведение им флота и регулярной армии. <...> Михаил и Алексей с трудом собрали русское царство из развалин, Петр Великий дал ему культурную душу и поставил на великодержавное место в мире. Но, к сожалению, некоторые древние заветы при этом были пренебрежены, и вследствие этого снова Русская земля, хотя и возрожденная омрачилась отсталостью и смутами, до сих пор не перестающими терзать Россию.

Вступая в четвертое столетие династии Романовых, Россия имеет случай торжественно повторить свои благословения и заветы данные три века тому назад. Если три века назад вся земля добровольно и единодушно призвала к правлению благочестивый род, то необходимо и теперь столь же искреннее и свободное в этом единодушие. Если тогда во главе народа шла Церковь с патриаршеством и освященным собором, то хорошо будет, если и теперь права Церкви будут поставлены на прежнюю верховную высоту. Если тогда боярство и земщина входили в систему, на которую опиралось самодержавие монарха, то хорошо будет, чтобы на тех же основаниях это было продолжено и в глубь веков. Нет сомнения, что тогдашние и теперешние условия чрезвычайно различны — они резко изменились и к худшему, и к лучшему. Эти изменения должны быть непременно приняты в расчет, ибо действительность должна быть основой факта, — тем не менее и в действительности ведь есть две стороны: хорошая и дурная. Нельзя строить возрождение Церкви на современном неверии и агностицизме. И патриаршество, и церковный собор возымеют действие лишь при условии той свободы проповеди, которая когда-то превратила языческий народ в православный, назвавший себя Святою Русью. Без свободы проповеди, без апостольского подвига и мученичества невозможно восстановление народной веры. Точно так же нельзя строить возрождение аристократии на развалинах бюрократического класса, традиции которого потеряли и феодальную, и культурную почву. Очевидно, необходимо оживить те способы, какими когда-то в древности создавалась аристократия, то есть способы не служения только и не породы, а действительного отличия. Нельзя так же строить восстановление народного совета на отживших московских началах. Теперь у нас другая земля и другая земщина; другими должны быть и принципы народного представительства.

Все остается, все портится и все отмирает, но бессмертие состоит в возвращении к источнику. Когда падает Церковь, государственность и народность, спасение в одном и том же: верните их к первоначальным заветам, и этим вы воскресите их. И революционеры, и реформаторы правы в том, что падающая жизнь должна быть изменена. Они только не правы в путях этого изменения и в целях его. Революционеры пытаются совсем отменить и Церковь, и государственность, и народность. Реформаторы довольствуются лишь легким ремонтом развалин. Между тем необходимо, как писал перед смертью своей Достоевский, возвращаться к корням. Это единственный консервативный способ прогресса. Поглядите на живую природу. Одряхлевшее растение и одряхлевшее животное восстановляются через новое зачатие, новое рождение и новое младенчество. Необходимо, чтобы и у нас, в России, беспрепятственно действовал тот же закон, что освежает всякую здоровую цивилизацию, — закон возвращения к заветам предков.

Около двух тысяч лет назад античный мир разлагался в пороках и преступлениях. Что спасло его? Первобытная добродетель христианства и первобытная простота германских варваров. Затем возникла сильная цивилизация средневековья, но через тысячу лет и она одряхлела в суевериях и грубых нравах. Чем же спасена была Европа? Возрождением, восстановлением древней языческой красоты и мудрости, то есть еще раз возвращением к заветам предков. Все прекрасное, что мы называем классическим, отрыто из могил. Всего лишь несколько поколений, воспитавшихся на древних классиках, и вот европейцам XV — XVI веков неудержимо захотелось плавать по океанам, как плавали некогда греки и карфагенцы, совершать открытия на манер финикийцев, исследовать далекие края и огибать материки по примеру египтян. Воскрешающим возгласом, своего рода: “Лазаре, гряди вон!” — было раскрепощение мысли под влиянием древних авторов. Толчок этого развился в неудержимое, до сих пор не затихшее движение. Новые европейцы не только приняли культуру древних, но и повели ее дальше. Обновилась, “яко орля”, юность арийских племен, и они в несколько поколений не только догнали, но бесконечно превзошли предков. То же повторилось в Америке и Австралии: добросовестно приняв начала европейской трудовой культуры, заокеанские миры обогнали европейскую родину и бодро идут куда-то в безграничную даль. Это не измена предков, а, наоборот, исполнение пятой заповеди. Ибо чем же больше можно почтить родителей, как не достижением того, что тем казалось сказочной, недоступной мечтой?

И при избрании Рюрика, и при избрании Михаила предки наши одержимы были одним пламенным желанием: завести порядок в России и тем спасти нашу национальную независимость. Завести порядок значит угадать естественный, органический закон и подчинить ему народную стихию. Если закон угадан верно, то он столь же благотворен, сколько нетруден для осуществления. Раз встречайся трудности и непреодолимые препятствия, это доказывает, что или закон угадан неверно и противен жизни, или власть не имеет Настойчивости, чтобы испытать его. Мы сейчас находимся в полосе истории, когда законы вырабатываются с чрезвычайной продолжительностью, доходящей до десятков лет и даже столетий, причем иногда мудрые законы, запаздывая, отстают от жизни и являются неприменимыми. Государственный суд, стоящий на страже закона, стеснен до крайности неразработанным законодательством, с одной стороны, и чрезмерной преступностью — с другой. При самых благих намерениях администрации и она часто бывает парализована плохим или недостаточным законодательством и анархией, возникающей из этого недостатка. Было бы недостойно закрывать на это глаза, и было бы малодушно страшиться этого; на теперешнем поколении лежит долг исправить все эти недостатки, так как по существу своему они исправимы. Спрашивается, какой путь был бы бесспорно одобрен предками, если бы они могли подать свой голос из царства теней?

Что касается законодательства, мы уже вернулись к древнему обычаю предков — не издавать законов иначе как с одобрения народных представителей. Если народное представительство, введенное поспешно и с неизбежными погрешностями, будет внимательно исправлено и доведено до законченности своей идеи, то, вероятно, законодательство наконец наладится и станет удовлетворительным. Если будет поднято значение Церкви и школы и если правительство сумеет дисциплинировать народ широкой организацией труда и отрезвить его, то сам собой наладится и суд. Наконец, при правильном законодательстве и бодро действующем суде облегчится и роль исполнительной власти. Управляет нацией всегда лишь едва заметная группа лиц. Совершенно невероятно, чтобы в столь огромной стране не нашлось нескольких тысяч людей повышенной совести и повышенного политического таланта. Призвание их к власти было бы лучшим восстановлением последней.

Оглядываясь на истекшее трехсотлетие царствующего Дома и принося благородным предкам глубокую благодарность, Россия сегодня повторяет их заветы и свои обеты. Да царствует державная власть Романовых на славу нам и на страх врагам! Да будет благословен мир народный и честный труд! Да будут божеские законы, переданные предками, законами потомства в долготу веков! Трехсотлетие Дома царя Михаила Россия празднует еще на высоте мирового могущества и независимости народной. Пожелаем, чтобы не было для России ступеней вниз. Пожелаем, чтобы каждое столетие было подъемом вверх, расширением русской царственности и славы, расширением счастия народа, исполнением долга, для которого и он призван в мир.

ЗАДАЧИ БУДУЩЕГО

23 февраля

Помянув с благодарностью все великое, что было в прошлом, невольно обращаешься к будущему, ибо «сердце будущим живет». За истекшие триста лет Россия многого достигла, но далеко не всего. Общее впечатление такое, что и теперь, как триста лет назад, мы находимся на переломе истории, на пороге громадных, еще не осуществленных возможностей, которые могут или низвести Россию в пучину бедствий, или, наоборот, придать ей новое, несравнимое с прошлым величие. Многое сделано. Но что еще осталось сделать, дабы потомство наше встретило новые государственные юбилеи с более удовлетворенным и гордым чувством?

Со стороны и внешнего, и внутреннего благополучия нынешняя Россия (правда, в более огромном масштабе) напоминает Московскую Русь, вышедшую из великой Смуты. Внешний враг отражен, крамола подавлена, но все еще чувствуется напряженное давление и внутреннего революционного духа, и внешней жадности. Как и в начале XVII столетия, ближайшие западные и восточные соседи наши, видимо, очень желали бы использовать нашу временную слабость. Роль Польско-Литовского государства как бы перешла теперь к Австро-Венгерской монархии, роль Швеции — к Германии, роль крымского хана и непокорных азиатских орд перешла к Японии и Китаю. Если Россия сильно выросла за триста лет, то в чудовищной степени выросли и соперничающие с нами стихии.

При всем миролюбии нашем нельзя забывать, что жребий войны и мира в руках Промысла, и совершенно невероятно, чтобы в следующие триста лет мы не были вынуждены воевать. Напротив, элементарный здравый смысл повелительно убеждает, что войны как были, так и будут, и если вконец расстроенное нашествиями и мятежами царство Михаила Феодоровича не обошлось без войн, то, наверное, придется воевать и нам, и может быть, в ближайшем будущем. Странно было бы, если бы столь великое существование, как Империи Российской, ровно ничего не стоило народу и не требовало бы от него ни малейших жертв. Мы присутствуем при новых титанических вооружениях ближайших соседей, не скрывающих, что эти вооружения направлены чуть ли не главным образом против нас.

Худо ли, хорошели. Московская Русь, оправившись от Смуты, Разбила всех своих соседей. За эти триста лет Россией многократными победами сокрушены три великие державы XVI века — Швеция, Польша и Турция. Да сверх того, одержаны были блестящие победы над Пруссией Фридриха Великого, над Францией Наполеона I, завоеваны Крымское царство и необъятные владения в Азии. Если бы история повторялась, то в предстоящие триста лет нам пришлось бы то же самое сделать с немецкими и монгольскими империями, что мы сделали с заслонявшими их народами. Кто знает, может быть, это и совершится. Желая своей родине счастья и славы, я вовсе не хотел бы новых несчастных войн — я только желаю, чтобы все неизбежные войны являлись победоносными для нас. Войны подобны болезням: все лучше не болеть, но раз вы заболели, непременно нужно одолеть болезнь, и к такому сокрушению всех болезней следует заранее подготовиться с величайшим старанием. После иных болезней, если они преодолены, хворавший организм расцветает с еще большей силой, ибо, истребляя одного явного врага, природа наша тем же крайним напряжением губит немало тайных, зачаточных врагов, незаметно подгрызавших корни здоровья. Я не думаю, чтобы нам, при всем миролюбии народа русского, удалось избежать войны с Австрией и с Китаем. Как первым царям Романовым нужно было от Польши возвратить “отторженную” Белую и Малую Россию, так и нашему потомству предстоит вернуть от Австрии до сих пор плененную вотчину святого Владимира — Червонную Русь. Можно не спешить с великими историческими задачами, но забывать их вовсе не следует. Нынешним ли летом грянет война с Австрией, или в 1915 году, или в 1925-м, мы должны готовиться к великому поединку с вполне определенной задачей — остаться победителями.

Я лично не разделяю мечты славянофилов о создании великой славянской империи (“Славии”, как неудачно называют ее славянофильствующие чехи). Следовало бы сделать все нетрудное, чтобы такая империя осуществилась, но добиваться во что бы то ни стало ее, рискуя своим существованием, у России нет оснований. Германская империя потому сложилась, что она уже существовала свыше тысячи лет, хотя и в крайне своеобразном, близком к анархии виде. Сложиться нетрудно тому, что заложено в потенции, к чему недостает лишь толчка для соединения. Славянской империи, к сожалению, никогда не было. Отдельные славянские народы не обнаруживали никакого химического сродства. Они не тянулись друг к другу, а скорее были заряжены силою отталкивания и расхождения. Если бы маленькие славянские народы, высвободившиеся из-под гнета Турции, помогли таким же маленьким славянским народам высвободиться из-под власти Австрии, то в благодарность за нашу помощь при этом, может быть, явилась бы мысль о славянской федерации. Противиться такой мысли в будущем, конечно, не следует, но и ставить ее серьезной целью нет причин. Собственно, мы, русские, ничего не ищем в славянстве, кроме одной лишь подъяремной Руси. Только русское племя должно быть воссоединено с Россией; остальные же славянские племена, как достаточно показывает пример Польши, не составляют выгодного для нас приобретения, и едва ли они сами желают вечного с нами союза. С внешней стороны Россия могла бы быть совершенно удовлетворена, если бы через триста лет граница наша с Западом опиралась на Неман и на Карпаты и на свободный выход из Черного моря. Подвинуться к западу еще столько же, сколько мы подвинулись за истекшие триста лет, и невозможно, и не нужно. Трудно допустить также слишком большое расширение нашей державы и в Азии, хотя самый ход вещей, может быть, вынудит нас дойти к югу до Персидского залива, а в центре Азии — до Великой Китайской стены и Гималаев. Если на западе мы соседствуем с густонаселенными и твердо сложившимися национальностями, то на юге и востоке до сих пор наша граница не имеет прочного упора, колеблясь в пустынных или полупустынных, охваченных всегдашней анархией пространствах. Важнейшей задачей будущего является разделение белой и желтой рас, и, вероятно, в Азии нам предстоит еще немало войн. Пожелаем, чтобы мудрая государственная власть обеспечила обиженному природой народу русскому побольше места под южным солнцем. Если мы навеки лишены незамерзающих океанов (воздухоплавание сгладит этот недостаток), так пусть, по крайней мере, будет упрочено за нами побольше тепла и света на материке. Раздел земного шара начался еще до Романовых, он продолжается и теперь, и, вероятно, XXI век увидит человечество окончательно размежевавшимся. Нашему поколению и ближайшему потомству следует напрячь все усилия, чтобы не лишиться приобретений предков, а умножить их. Если для нас прошли века завоеваний, то еще не прошло время, когда ближайшие слабые народы сами стремятся под наше покровительство. Подобно Хиве и Бухаре, под крыло России жмутся Монголия, Манчжурия, Тибет, Персия, турецкая Армения. Тяготение это нужно использовать более искусно, чем мы использовали в свое время тяготение к нам балканских славян.

Обратимся к внутренним задачам. Чего следует страстно желать и чего добиваться в ближайшее столетие?

Первейшей из великих задач я считаю организацию труда народного. Так как труд есть единственный источник средств, то прежде всего следует расчистить этот источник и дать полный выход народной энергии. Надо поставить основной целью то, чтобы сто миллионов пар рабочих рук ежедневно работали в России до утомления. Пусть треть населения Империи — дети, слабые женщины, старики — будет свободна от тяжелого труда, но остальные две трети нации должны вставать рано утром для того, чтобы, по крайней мере, половину дня работать с кипучим одушевлением. Труд не только дает богатство, которое страхует жизнь от бедствий нищеты, — труд дисциплинирует душу, труд просвещает, труд дает благородный облик, уподобляя человека Творцу. Только трудящийся человек нечто создает — праздный всегда истребляет, и сумма праздных граждан в период их рабочей способности всегда напоминает армию Тамерлана, рассеянную по стране. Они поедают, подобно саранче, то, что не сеяли. Перерождая людей в паразитов, праздность развращает высшие слои общества до злодейского типа прожигателей жизни вроде Долматовых и Гейсмаров и развращает низшие классы до дикого хулиганства. Расстройство труда народного, раскрепощенного пятьдесят лет тому назад, составляет опаснейшую язву народной жизни. Борьба с этой язвой, к счастью, ведется, но недостаточно энергически, ибо преступность — дочь праздности — все растет и растет. Только в нынешнее царствование предпринята великая реформа землеустройства. Она составит самую светлую страницу нашей истории, но она уже сейчас обессилена отсутствием необходимых законов — вотчинных, полицейских и судебных. Недавно же приступлено к государственному страхованию рабочего труда, к организации мелкого кредита и народных сбережений. Хотя уже чувствуются бесспорно благие результаты этих начинаний, но последние тормозятся общей бюрократической обструкцией нашей жизни. Раскрепощение крестьянства из губительных условий общины необходимо, но столь же необходима немедленная забота о том, чтобы хуторское хозяйство обеспечено было от разбойничества деревенской черни, от ростовщического кредита, от крайнего дробления переделов, от инерции слишком низкой хозяйственной культуры и от многого другого, что разрушает здоровую ткань народную. Нужно ли прибавлять, например, что, оставляя ужасающее народное пьянство в теперешнем виде, правительство обрекает все — даже величайшие — реформы свои на верную гибель?

Борьба с пьянством народным должна составить одну из благороднейших задач власти, и эту борьбу нельзя откладывать на дальнейшие века. Необходимо, как при пожаре, действовать немедленно и не жалея сил. Собственно, и великая московская Смута, юбилей победы над которою мы празднуем, возникла в значительной степени на почве пьянства. Хотя спирт проник в Россию одним лишь столетием раньше Смуты, но при легкости и дешевизне выработки он в одно столетие привел к развитию пьянства, прямо чудовищному. И русские бытописатели, и проповедники, и иностранцы отмечают безобразные формы пьянства того времени: не только простолюдины, но даже священники валялись пьяными по улицам. Рабочие люди пропивали все и поступали в кабалу, знатные люди опивались до смерти. Возможно, что именно этот разлив пьянства способствовал упадку благочестия и государственной дисциплины, что облегчало для авантюристов того времени способы бунтовать городскую чернь, казачество и крестьянские массы разными соблазнами самозванщины. Несомненно, что и нынешнее развитие в народе разбойного и мятежного духа стоит в теснейшей связи с алкогольным вырождением, отмечаемым учеными-психиатрами. Пока правительство не возымеет мужества осознать пагубность теперешней питейной политики, все остальные заботы о народных массах будут оставаться призрачными.

Величайшей задачей государственности в либеральных кругах считается борьба с невежеством, выражающаяся в постройке бесчисленных школ и в обязательном обучении детей. Я думаю, что ходячие взгляды в этом деле ошибочны. Школы, как они у нас поставлены, не дают образования, и грамотные крестьяне часто более невежественны, чем безграмотные. Безграмотные крестьяне путем непосредственной передачи народной мудрости и морали узнавали от старших поколений многое, что возвышало ум и душу, что просвещало совесть и облагораживало поведение. А необходимость трудиться с лет младенческих обогащала множеством сведений и практических искусств. Нынешняя школа, где грамота сближает детей с дурной литературой, дает множество пустых и ненужных знаний, а многих необходимых народу не дает. Учителя народные, сами обученные на плохих книжках, передают бессодержательность своего мнимого образования и крестьянским детям, и в результате грамотный крестьянин вступает в жизнь часто менее религиозным, менее нравственным, менее приспособленным к труду, чем неграмотный. Не лишено значения и то, что деревенская школа, подобно средней и высшей, делается часто орудием противогосударственной и противорелигиозной пропаганды. Озверевший до преступности деревенский и городской пролетариат отличается повышенной грамотностью. Босяки, герои Горького, “бывшие люди” — все грамотные и Развитые. Все это говорит о том, что великая задача просвещения народного в наступающий четвертый век Царствующей Династии Должна быть обдумана более строго: как бы вместо добра из нашего просвещения не вышло худа. Мне кажется, народ нуждается прежде всего в семейном и религиозном воспитании, затем в постепенном втягивании молодых поколений в практический труд, грамота же является благом лишь при условии, когда народу предлагается священное слово, а не поганое, и действительно полезное знание, а не шарлатанская чепуха. Отрезвлением народным и организацией народного труда можно поднять нравы вообще и семейный быт в частности. Строгим законодательством и полицейской охраной можно подавить анархию. Раскрепощением веры можно поднять религиозный дух в народе <...>. В России необходима великая религиозная реформа, и дай Бог, чтобы падающий до хулиганства народ вернулся к благочестию своих прадедов...

Трехсотлетний юбилей Дома Романовых мы отпраздновали при зачатии нового народного представительства и при тяжком раздумье о возрождении Церкви через патриаршество. Нельзя сделать предсказаний слишком решительных ни для восстановленного в новых формах “земского собора”, ни для все еще ожидаемого канонического уклада Церкви. Ведь все великие учреждения черпают свое величие не из декрета, а из общественного духа, которым они определяются. Будь наше племя не столь перемешано инородчиной, а более породистым и национальным, оно было бы, может быть, талантливее и сильнее характером. Будучи талантливее и тверже духом, оно создало бы более зрелую общественность, а не столь стихийную, как теперь. И государство, и общественная культура давно бы выработались в более определенных и более художественных формах. Достаточно сильный политический инстинкт создал бы потребность в народном представительстве более напряженную, и мы вместо зачаточного парламента давно имели бы вполне созревший. Достаточно сильный религиозный инстинкт создал бы неодолимую никакими канцеляриями потребность в более торжественном культе, и мы давно имели бы и патриарха, и собор епископов. <...> Да будут последующие столетия благоприятнее истекших. Да пошлет нам Господь правящий класс, одушевленный национальным разумом и государственным патриотизмом. Состояние России чрезвычайно запутанное, но нет таких запутанных состояний, с которыми не справился бы человеческий гений. На переломе веков, владея державной мощью, народ русский должен проклясть свое малодушие, праздность, пьянство, невежество, цинизм, влекущий к преступности. Все падающее пусть падает и проваливается в вечное забвение; все же способное восстать из мертвых пусть призовет имя Божие и память благородных предков и деятельно выступит за лучшее будущее. Лучшим же будущим следует считать такое, когда народ будет неустанно трудолюбив, свободен, трезв, честен, просвещен религией и любовью к родине, заслуживающей этой любви. Еще триста лет тому назад мировые условия вынудили нас вступить в состязание с культурными народами. Из века в век это состязание делается более трудным и сложным, захватывая все свойства племени физические и интеллектуальные. Будем так жить, чтобы через три века никому на свете не завидовать, а возбуждать лишь зависть и общее уважение народов.

 

НИ ТВОРЧЕСТВА, НИ ПОДРАЖАНИЯ

30 марта

Наша крайняя незадачливость в политике — одинаково и внешней и внутренней — заставляет спрашивать: в чем же, однако, дело? В чем основной секрет этого странного неудачничества, слишком затяжного, чтобы не вызывать тревогу? Стоит задать себе этот проклятый вопрос, чтобы потонуть в ответах. Громадное явление, какова судьба народная, хотя и просится под какой-то алгебраический х, но этот х в действительности развертывается в бесконечно сложное уравнение. Что сводить к жалким итогам энергию народа, его талант, здравый смысл и совесть? Сравнительная незначительность этих качеств или преобладание противоположных им? Не вдаваясь в дебри этого вопроса, я позволю себе высказать не столь обидную для нашего народного самолюбия мысль: неудачничество наше, может быть, есть просто результат сравнительного невежества и ничего больше. Если западные (а иные и восточные) народы устроились удачнее нас, то главным образом потому, что они дольше нашего находились под влиянием старых и умных цивилизаций, больше учились, больше накапливали точных знаний, и дисциплина опыта перешла у них более прочно в инстинкт, в народный характер. Что такое сила характера, которой иностранцы, несомненно, превосходят нас (по мнению Лебона [1], только в этом и состоит их превосходство пред нами)? Может быть, сила характера есть просто сгущение сознания, уплотнение идей до степени воли. Вспомните теорию idees forces. Воспитание не только отдельных людей, но и народов, как справедливо выражается тот же Лебон, есть превращение сознательных состояний в бессознательные. Наш народ в общем значительно меньше своих западных соседей учился, и результат обученности — понимание — у него стоит ниже, чем у них. Могут сказать: наш народ сравнительно невежествен, зато образованные классы в просвещении нисколько не уступают западным. Русская интеллигенция отличается высоким и разнообразным развитием. Русская литература блещет — или, по крайней мере, блистала недавно — талантами, которым завидуют на Западе. На страже государственности нашей стоят отменно воспитанные, тонко-культурные люди. При знании иностранных языков им открыт всемирный опыт ничуть не меньше, чем германским и французским государственным людям. Все это так, отвечу я, но действительность показывает, что это не спасает нас от неудачничества. Названные русские тонко-культурные люди именно тем и отличаются от западных, что имеют слишком тонкий слой культуры вместо сравнительно толстого, зато более мощного, имеющегося на Западе. Что касается широкого будто бы умственного развития нашей интеллигенции, то это развитие отдает поверхностным дилетантизмом. Еще Гончаров («Фрегат "Паллада"») отмечал, насколько английские инженеры кажутся тупыми и односторонними в сравнении с нашими; в то время как наши инженеры могли философствовать о чем угодно, английские всей душой погружались, точно в колодец, в свою специальность. Полстолетия английского и нашего инженерного прогресса показали, на чьей стороне было преимущество развития. Математик и кавалерист Хомяков занимался богословием, артиллерист Лавров — философией, лесовод Шелгунов — политическими вопросами и пр., и пр. В результате столь распространенной наклонности заниматься не своим делом явился широкий развал и Церкви, и народного быта, и разных отраслей государственности. Трудно быть точным, где нельзя опереться на цифры, но, по-видимому, не одна интеллигенция наша страдает верхоглядством. Этот порок, к сожалению, встречается и в том слое общества, который составляет наш командующий класс. Бесконечная возня с выработкой законов, причем самая незначительная тема перебрасывается с рук на руки многочисленными комиссиями в течение десятков лет, — что это такое, как не следствие общего невежества? Как английский хронометр, выброшенный после кораблекрушения на дикий берег, становится загадкой для многих поколений дикарей, так и иной государственный закон, выброшенный на канцелярскую волокиту. Неполнота понимания заставляет передавать его из рук в руки, причем накопление темных догадок нисколько не уясняет дела. Что нужно было бы дикарям для постижения чуда, именуемого хронометром? Простого часовщика, не более. <...>

Не имея настолько пытливости, чтобы не переставать учиться, мы рвемся к творчеству, презирая подражание. Это, мне кажется, большой и непоправимый грех. Творчество — что ж об этом спорить? — это высшая роскошь природы, но оно отпускается такими мелкими дозами, что даже на Западе не служит методом государственной и общественной деятельности. Даже на Западе если бы рассчитывали на одно творчество, то жизнь сразу остановилась бы в миллионах точек. Если же она движется, то благодаря лишь честному подражанию, то есть добросовестному повторению чужого опыта. Каждый выдавшийся результат на Западе стараются укрепить повторением; ждут нового накопления изобретательности, чтобы продвинуть технику дела еще на одну линию. При этом культурнейшие народы с алчной жадностью высматривают друг у друга все гениальное и уворовывают без зазрения совести. Юбиляр, которого Петербург собирается на днях чествовать, В. В. Андреев [2], рассказывал мне, какую великую сенсацию произвела в Англии и Америке его, казалось бы, столь бесхитростная музыкальная машина. У нас, на родине балалайки, этот инструмент оставался сотни лет в пренебрежении, но открытый В. В. Андреевым ключ к этому сокровищу звуков нигде не был так мгновенно понят и оценен, как практическими англо-американцами. Они сразу сообразили чрезвычайные выгоды простоты и общедоступности балалайки и не только приняли инструмент, но чуть было не похитили у России и самого проповедника балалайки. Подобно лампочкам Яблочкова и Лодыгина, много русских «счастливых идей» расхватано иностранцами на корню и возвратилось в Россию уже в культурно разработанном виде.

Творчество — вещь великая, но если вдуматься в его психологию, вы увидите, что творчество есть почти всегда продукт настойчивого и честного подражания. Доводите подражание до крайнего напряжения — и вы непременно закончите чем-то новым; оригинальность прорвется, она есть не более как сверхбанальность. К глубокому сожалению, нашему обществу недостает основной добродетели — скромности. Мы почему-то в делах государственных, а часто и в практических не хотим подражать чужому опыту, а стараемся изобрести что-нибудь свое, доморощенное. К сожалению, для изобретений нужна изобретательность; она же даром не дается, она составляет обыкновенно награду долгой и устойчивой культуры. Да и нельзя одну и ту же задачу решать на разные лады, или придется Решать ее неверно. Я думаю, не столько национальная гордость, сколько национальная лень и отсутствие любопытства не позволяют нам настойчиво искать примеров, достойных подражания, и, найдя их, усваивать весь их разум. Плохое творчество, видите ли, гораздо легче хорошего подражания. Тяп-ляп — вышел корабль, но такой “корабль” не идет дальше речной барки, на которой привозят дрова в Петербург. Гораздо труднее, подражая иностранцам, построить дредноут.

По поводу предстоящего рассмотрения закона о свободе печати один юрист мне пишет: “Наши юристы дальше французских, немецких и подчас итальянских руководств упорно не идут; по их стопам следует и наша средняя интеллигенция. Это очень жалко. Если уже что копировать — лучше копировать оригинал, чем переделанные снимки. Во всех вопросах государственного и уголовного права (парламентаризм, суд присяжных, состязательный процесс и т.д.) первоисточником знания является Англия, ее наука и практика. Именно их и следовало бы изучать, их, в чем нужно, копировать. А мы, наоборот, предпочитаем переводить к себе итальянские судебные уставы, французскую технически абсурдную систему присяжного суда, немецкие судебные приказы. Большинство всех этих пересаждений прививается плохо, и тогда мы прибегаем уже к российским мероприятиям — обязательным постановлениям в той или иной форме. А будь наши заимствования удачнее, будь они ближе к первоисточнику, пожалуй, и к обязательным постановлениям не пришлось бы прибегать, и мы действительно приблизились бы к принципам правового государства, управляемого лишь строгим и точным законом и властным судом”.

Так жалуется на свое ведомство юрист (с известным именем), хотя, казалось бы, где же, как не в юриспруденции, чужое творчество всего доступнее подражанию? Если не пользуются своевременно и в полной мере этою доступностью, то не столько, повторяю, вследствие самомнения, сколько по странному русскому безразличию ко всему на свете. “К добру и злу постыдно равнодушны, в начале поприща мы вянем без борьбы”. Мы ревностно перенимаем то, что вне добра и зла, например моды и манеры, но пониженное любопытство мешает нам идти в глубь культурного подражания и усваивать до конца все серьезное на Западе, чему мы завидуем. При Петре Великом мы почти с японской стремительностью принялись было усваивать европейские порядки, но довольно быстро охладели в этом. Может быть, никогда Россия столько не отставала от Запада, как через столетие после Петра. Эта отсталость есть просто школьная отсталость: как в школе плохие ученики при тех же условиях отстают от хороших, так и некоторые народы — от своих соседей. Объясняйте это малоспособностью, но что такое этот недостаток, если не отсутствие наследственного и органического накопления умственной силы, развиваемой знанием? Скотоводы выводят любое повышенное качество, встречающееся у животных. Так точно подбирается и любое качество человеческой расы, в том числе интеллектуальность и характер. Для этого нет иного способа, как настойчивое повторение полезных признаков, то есть деятельное подражание образцам. В московские времена русские упорно подражали предкам, и это воспитало народный характер, источник имперского нашего величия. В петербургскую эпоху, переменив образцы подражания, мы как бы потеряли инерцию обучения. Отстав от одной школы, мы плохо пристали к другой. В результате обнаружился заметный упадок жизни и ее странная растерянность, представляемая политикой.

Да разве в одной политике мы постыдно топчемся? Разве не на всех фронтах мы отстаем? Не то ли же в устройстве материальной и идеальной жизни? Чрезвычайно желательны, например, такие новшества, как элеваторы и рефрижераторы, но вот уже второе десятилетие, как о них идут одни разговоры. Чрезвычайно желательно восстановление таких древностей, как патриаршество и соборность Церкви, но и о них, очевидно, будут говорить десятки лет без всякого видимого результата. Недавно я писал о столь неотложных, давным-давно оборудованных на Западе законах, каковы санитарный, вотчинный, межевой, майоратный и пр. Полстолетиями и даже веками у нас о них толкуют и не могут натолковаться. С такой же медленностью движутся — если движутся — и чисто технические вопросы вроде мелкого кредита, земельной мелиорации и т.п. Почему все это? Прошу разрешения сказать большую ересь: может быть, вся беда в том, что управляющее страной сословие несколько невежественно во всех столь важных вопросах, может быть, оно просто не может с ними справиться, как неосведомленный человек — с заданной ему задачей. Ибо представьте себе обратное, то есть полную осведомленность правительства о том, как те или иные великие вопросы решены и испытаны в соседних странах. Ведь такая полная осведомленность явилась бы живой совестью г-д министров, сознанием беспокойным, не дающим спать. Наши крестьяне, например, не имеют представления о предохранительных прививках, Дающих в ряде болезней чудесные результаты. Не зная об этом лекарстве, крестьяне не интересуются им, но представьте врача, вполне Уверенного, что спасительное средство найдено. Может ли он хоть один день оставаться спокойным? Может ли он изобретать свое средство или передавать вопрос в комиссию, в целый ряд комиссий, где часто теряется самая память о возбужденном деле? Совершенно, мне кажется, то же значение имеют усовершенствованные формы жизни для вполне осведомленного о них правительства. Какой смысл слишком долго рассуждать на тему вполне выясненную, не возбуждающую никаких сомнений? Если же неизменно всякий вопрос у нас сдается в комиссию, как в древности всякий подозрительный человек сдавался в застенок, то не есть ли это прямое доказательство, что ни в одном вопросе наши сановники не чувствуют себя вполне уверенными? Вместо того чтобы приобрести эту уверенность личным изучением предмета, у нас заставляют других изучать вопрос. Но эти “другие”, члены разных комиссий и совещаний, как подчиненные люди, вовсе не заинтересованы в государственном понимании предмета. Не будучи государственными людьми, они часто даже не способны стать на государственную точку зрения. Чужая работа — скучная работа, она проделывается для вида, с ней не спешат, ее откладывают по тысяче пустейших предлогов, ее стараются отпихнуть или книзу — в подкомиссию, или кверху — в особое совещание, и в результате бесконечной волокиты является какая-то вытяжка из всех мнений, подобная настойке из сорока трав. Нечто требующее особого любителя, на которого все дивятся. Когда собирательная из разных комиссий вытяжка доходит до решающего вопрос сановника, чаще всего он оказывается нелюбителем подобной работы. Безличная и сборная, она кажется бездарной, людям талантливым она претит — и вот, просмотрев доклад комиссии, сановник сморщивает нос: плохо! Удивительная вещь: и председатель комиссии, и члены ее люди в отдельности неглупые, а общая их работа — хоть брось ее. Не желая подписывать своим именем безвкусную стряпню, сановник делает некоторые замечания и направляет дело в другую комиссию. Затем на том же основании вопрос переходит в третью комиссию и т.д. Чтобы хоть что-нибудь делать, члены комиссии собирают материалы, справки, межведомственные отзывы, заключения и т.п. Дело не медведь, в лес не убежит. Проходят годы, десятки лет, умирают министры, возбудившие вопрос, умирают наиболее заинтересованные члены. Случается, вымирает вся комиссия — и проходит много лет, прежде чем спохватятся о ее исчезновении.

Согласитесь, что это вовсе не похоже на разумное изучение вопроса. Это не похоже не только на творчество, но даже на самое посредственное подражание. Это отлынивание и от творчества, и от подражания. Это какой-то третий вид деятельности, сводящий всякое задание к нулю. Поразительно то, что в состав правительства выдвигаются не только умные, но иногда очень сведущие люди, люди с огромной трудоспособностью, то есть такие, которым ровно ничего не стоило бы (при их государственной подготовке!) изучить в одну неделю любой вопрос. Если говорить о законах, то неужели И. Г. Щегловитов [3], будучи ученым (он магистр и профессор), будучи многолетним практиком суда, — неужели он при замечательной памяти своей и соответствующей эрудиции не мог бы сам лично, не прибегая к комиссиям, посмотреть, как решается тот или иной вопрос в культурном свете и как его целесообразнее было бы решить у нас? Мог бы, тысячу раз мог бы. Как артист своей профессии (а в министры должны выбираться артисты ведомств), каждый сановник мог бы дать не только художественное подражание, но, может быть, и гениальное творчество, но он весь связан комиссиями из подчиненных ему чиновников. Эти чиновники, сравнительно с министром, молоды, менее опытны, гораздо менее его осведомлены, чаще всего менее его даровиты, не говоря об отсутствии у них государственной заинтересованности. Выходит так, что всемогущее на вид правительство закрепощено невежеством своих же канцеляристов.

[1] Лебон Густав (1841 — 1931) — французский писатель, социолог, естествоиспытатель. Автор книг “Арабская цивилизация” (1884), “Индийская цивилизация” (1887), “Психология толпы” (1895), “Эволюция силы” (1905 — 1907), “Массовая психология” (1912).

[2] Андреев Василий Васильевич (1861 — 1918) — русский музыкант, балалаечник. Националист. Организатор и руководитель первого оркестра русских народных инструментов (с 1896 — Великорусский оркестр).

[3] Щегловитов Иван Григорьевич (1861 — 1918) — русский государственный деятель. В 1906 — 1915 — министр юстиции. Расстрелян большевиками.

ВОСПИТАНИЕ ЭНЕРГИИ

20 августа

В напутственном слове Государя Императора юнкерам, произведенным в офицеры, указано исполнение долга “честное и изо всех сил”. Это важная истина, постоянно забываемая на родине Тентетниковых и Обломовых. Если от чего хиреет Россия, то не столько от неисполнения долга, сколько от слишком вялого его исполнения, несвоевременного и неполного. Как в анемичном теле все функции протекают медленно, без того яркого одушевления, которое вносит с собой горение железа крови в кислороде, так и в обленившейся стране. Все отправления народной, общественной и государственной жизни у нас постоянно опаздывают, точно поезда на плохо управляемой дороге. Вдумчивые люди, бывавшие в Англии и особенно в Германии, поражены общею картиной удивительной кипучести тамошней жизни, невероятной для нас общей охотой к труду, потребностью в нем, переходящей иногда в страсть. Никому не кажется тяжелым встать рано и лучшую часть дня провести в привычных занятиях — напротив, за работу принимаются веселыми и оканчивают ее свежими. Проработав восемь часов, иностранцы способны остальную часть дня провести не в сонном, как у нас, безделье, а в развлечении другими, иногда столь тяжелыми вещами, как физический спорт, или столь утомительными, как разные собрания, театры, концерты и т.п. По-видимому, западный человек вырабатывает в себе новую биологическую черту — неутомимость, ибо чем больше он работает, тем больше — подобно динамо-машине — развивает в себе энергию. У одних в большей, у других в меньшей степени, но эта черта сама бросается в глаза при сравнении западного рабочего с нашим или с китайским. При том же — только более тренированном — телосложении, при тех же физических силах средний англичанин вырабатывает чуть не вдвое против среднего русского. Примеры поразительной неутомимости, конечно, встречаются и у нас в России, но у нас они, к сожалению, составляют исключение, тогда как на Западе становятся постепенно правилом. Все работодатели — особенно из иностранцев — в один голос жалуются не только на недобросовестность, но и на болезненную лень русских рабочих. Ленивая же работа и в количестве, и в качестве не идет ни в малейшее сравнение с работой энергической.

Откуда эта грустная национальная черта наша — лень? И где средство, чтобы отделаться от нее? Я думаю, в наше время возможен уже научный ответ на эту загадку, которая столько волновала русских читателей и критиков в эпоху появления “Обломова”. Всякая лень есть следствие главным образом долгой невынужденности к усиленному труду. И единственное средство против лени — это постепенно развиваемый усиленный труд, труд “изо всех сил”. Основная причина сравнительно меньшей энергии славянской расы та, что, заняв слишком широкое пространство на земле, она была более англичан и германцев обеспечена сырой природой и менее вынуждена к труду. Для резкости примера возьмите, например, старинного англичанина и старинного малоросса. На своих охваченных океаном небольших островах англичанам в течение уже многих веков было действительно тесно, не хватало земли (особенно при низкой в старину культуре), не хватало хлеба. Не только суровый феодальный режим, при котором земля принадлежала потомству завоевателей, но и чисто географическая теснота заставляла работать усиленно и торопливо искать работы. Когда не стало хватать ее на материке, англичане выступили в океаны, в далекие колонии, и взгромоздили мировой по значению коммерческий флот, оберегаемый таким же чудовищным военным. Но что также был флот, особенно в парусные времена? Это была усиленная народная гимнастика, пожалуй, никогда в истории более неповторимая. Бесчисленные рыбаки Англии и бесчисленные матросы обоих флотов были вынуждены в течение веков не только трудиться, но трудиться усиленно, тренируя свою ловкость, отвагу, настойчивость, зоркость, крайнее напряжение тела и духа. Небольшая нация, пропускаемая через мореплавание, находила в нем превосходную школу чисто физического развития. Труд парусного моряка имел ту особенность, что он совершался всегда на краю бездны, то есть был принудительным в высшей степени. Кроме слабого вначале чувства долга непрерывно действовал категорический императив: оплошаешь — погибнешь. Вот источник британской энергии, изумительной настойчивости англичан, их священного и всесильного чувства долга (Duty). Самое это чувство выросло и накопилось как многовековая привычка каждое маленькое и большое свое решение доводить до конца. Море и теперь, а в парусное время особенно не любило шуток: всякая не подтянутая как следует снасть, всякий плохо взятый риф у паруса или переложенный слишком руль немедленно влекли наказание, часто жестокое.

Сравните со старой Англией старую Малороссию, хохлацкая лень которой вошла в пословицу. Широта земли в сравнении с Англией была безграничная: тут тоже океан, только твердой суши. Да какой суши: чернозема, равного которому не было ничего в тогдашнем мире. Чудные леса на севере и дивные степи, благодатный климат — ну, словом,

Край, где все обильем дышит,

Где реки льются чище серебра...

Мудрено ли, что великая раса, как индусы в их райских условиях, еще в скифские времена обленилась и изнежилась, изнежилась до позорной неспособности отстоять себя от более голодных соседей — от татар и литовцев? Когда судьба скрутила наших южнорусов, они начали постепенно выправляться. Изнеженность стала проходить. Бедственные условия жизни заставили усиленно трудиться, быть настороже, учиться давать отпор. Великороссы, менее избалованные природой, успели раньше малороссов сломить татар и литву и выдвинули славное донское казачество. Малороссы выдвинули Запорожье и гайдаматчину — свидетельство накопившейся народной энергии. Но когда при новой нашей династии произошло объединение русских племен, Империя оказалась настолько сильной, ^о внешняя опасность казалась почти исчезнувшей. Двести лет Малороссия, охраняемая Империей Русской, не знает, что такое нашествия, и полтораста лет не знала, что такое земельная теснота. Из Гоголя вы помните, какой это был сытый, пьяный, ленивый край и до чего были изнежены и старосветские помещики, и старосветские крестьяне. Для изнеженности вовсе не нужно слишком высокой культуры: она встречается и на крайне низкой ее степени, у дикарей или наших хулиганов. В мире животных низшие породы часто изнеженнее высших. Мне кажется, русская лень вообще, а малороссийская в особенности есть просто многовековая отвычка от принудительного и ответственного труда. И накопление, и растрата сил, к сожалению, одинаково закрепляются повторением нарастающего процесса в первом случае и убывающего во втором.

Если бы эти строки попались на глаза молодым офицерам, только что произведенным из юнкеров, я советовал бы им познакомиться с той главой “Психологии” знаменитого киевского профессора Сикорского, где говорится о нарастании работоспособности. Оказывается, это драгоценнейшее из человеческих свойств можно приобрести и усилить в себе иногда в степени чрезвычайной. Каждой деятельности соответствуют известные участки мозга. Если вы или сами принуждаете себя, или если, при недостатке воли, вас кто-нибудь принуждает работать и постепенно развивать работу, то соответствующие центры головного мозга увеличиваются, нарастают в числе клеток, и трудная работа становится уже легкой. Прибавляя еще работы, вы заставляете еще более разрастаться рабочие центры мозга, и чрезмерное опять становится нормальным. Конечно, тут существует свой предел, но что он у некоторых одаренных натур (то есть с прирожденно большим числом клеток) способен отодвигаться на чудесное расстояние, доказывают простые фокусники, акробаты, наездники и т.п. Еще древняя аксиома гласила: repetitio est mater studiorum (повторение — мать учения. — Ред.), но только теперь выясняется ее физиологическая основа. Но для поддержания максимума культурной работоспособности необходимо, чтобы известная деятельность не прерывалась на долгий срок. Для некоторых профессий передышка в два дня ведет уже к регрессу: число нервных клеток начинает уменьшаться, способности слабеют, вероятно, до полного одичания, то есть до прирожденной нормы клеток. Даже гениально одаренные артисты, вроде Антона Рубинштейна, не могут себе позволить “полного отдыха” даже на один день без того, чтобы не почувствовать понижения своих сил. Вероятно, это же значение имели выработанные древними правила: “Carpe diem”, “Nulla dies sine linea” (“Лови мгновение”, “Ни дня без строчки”. — Ред.).

К глубокому сожалению, наша национальная лень выработала другую мораль: “Над нами не каплет”, “Поспешишь — людей насмешишь”, “Дело не медведь — в лес не убежит” и т.п. С этими формулами народной глупости давно пора покончить. Жизнь страшно коротка, возможности неисчерпаемы, следует “спешить делать добро”, как проповедовал святой доктор Гааз, и единственно, в чем не грех полениться, — это в делании зла. Молодежь, вступающая в жизнь, должна знать, что от нее зависит или закопать свои таланты, подобно евангельскому ленивому рабу, или внести их родине с блестящими процентами. Старикам, конечно, поздно мечтать о развитии погасающих сил, но молодежь должна дорожить возрастом, когда ее природа пластична, когда есть полная возможность досотворить себя, довести до высшего развития сил. Многие не понимают, как это сделать и почему практика всех деятельностей неизменно усиливает их. Теория, изложенная профессором Сикорским, бросает на это научный свет. В дополнение этой теории я предложил бы следующую, более поэтическую, чем научную, схему. Организм наш, подобно улью пчел или муравейнику, представляет огромное скопище живых индивидуумов — клеток, которые делятся на касты сообразно разделению труда. Как у названных насекомых, в организме есть клетки-трутни, клетки-воины, клетки-рабочие всевозможного рода. В обленившемся организме происходит то же самое, что у пчел, у которых отродилось слишком много трутней. Пчелы справляются с этой бедой довольно жестоко, но, мне кажется, и человеку-лентяю нечего жалеть свои бездеятельные клетки. Для уменьшения их нет нужды принимать иные меры, кроме увеличения работы. Упражняйте свои рабочие способности — этим вы заставите кровь приливать к рабочим органам, начиная с специальных участков головного мозга, для усиленного их питания и равновесия. Прилив же крови к деятельным клеткам повлечет отлив ее от бездеятельных: последние будут хиреть и атрофироваться. Каждый молодой человек, сознательно глядящий на свое место в природе, может или превратить себя в больной и заглохший улей, наполненный трутнями, или в улей клеток деятельных, жизнерадостных, жизнеспособных, строящих соты существования и наполняющих их медом счастья. Аналогию эту можно провести и далее, распространив на организм общественный. Легко понять, что отдельное тело, охваченное засильем клеток-трутней, в своем целом представляет исполинского трутня. Илья Ильич Обломов при всех его симпатичных качествах был вредный трутень; хуже того, он даже не годился для функции трутня, превратившись заживо в паразита своих крепостных. Чрезмерное умножение таких паразитов ведет к краху весь строй народный, органически сложившийся.

У нас провозгласили великой реформой освобождение крестьян от помещичьей власти. И в самом деле реформа была благодетельна, ибо Илья Ильич — какой же он был помещик? Какие же были помещики Чацкий, Рудин, Лаврецкий, Райский и пр., не говоря о гоголевских героях? Но у нас не заметили, что нужда-то в деятельных руководителях народа была и осталась. Осталась ничем не возмещенная, но крайняя нужда в таком человеческом типе, как Костанжогло, Штольц и даже Собакевич, если расшифровать его из карикатуры. Если бы аристократия (во всем свете) не изнежилась не потеряла своих рабочих способностей, она никогда не уступила бы ни третьему, ни четвертому сословию. Древние бароны, завоеватели Европы, были и физически, и психически более деятельными, более сильными людьми, чем те рохли, которыми они овладели. Древние аристократы упражнялись каждый день в военном искусстве и были артистами насилия. Обеспечив победу, они совершенствовали свои способности побеждать не только мечом, но и повелением, распоряжением, более умным, нежели могли додуматься их вассалы. В каменных раковинах многовековых замков жила одно время не только по титулу высшая раса, а и по существу. Но когда покорение народа за страх и за совесть было закончено, когда исчезла необходимость трудиться ежедневно и “изо всех сил”, великая раса изнежилась, впала в бездеятельность и бессилие. Революция смела не силу, а бессилие.

Каждое поколение офицерства, вступающее в жизнь, должно помнить, что оно главный носитель аристократического принципа в обществе. Офицерское звание есть рыцарское и несет в себе заветы рыцарства. Офицеры по происхождению даже не из дворян получают личное дворянство. Из всех профессий, конечно, наиболее благородной является та, что ставит задачей, когда потребуется, “положить душу за други своя”, за родину, за ее державу. Но мне кажется, мало хотеть быть благородным — надо суметь сделаться таковым, надо воспитать в себе какие-то особенные способности. Многие не подозревают, что в область благородства входит трудоспособность, но, в конце концов, может быть, это главное условие благородства. Что толку в том, если вы желаете честно исполнить долг свой, да не можете это сделать — не хватает сил? Очень глубокое и решающее значение имеет повеление Государя Императора офицерству трудиться не как-нибудь, а “изо всех сил”. Иначе — если говорить о честном долге всей жизни — и нельзя его выполнить, как напрягая все силы. Чуть вы оставили праздными часть сил, эти бездействующие силы отмирают и вы становитесь ниже себя. Если из пониженной нормы оставляете праздными еще часть сил — и они атрофируются, как все бездействующее, вы еще понижаетесь на одну ступень и идете постепенно до дна ничтожества. Может ли быть речь о честном исполнении долга при наклонности не доделывать его, не доканчивать, не доводить до идеальной высоты? Идеальная же высота задачи требует напряжения всех сил и в награду за этот героизм прибавляет энергии. Верно сказал Шиллер: “Человек растет по мере того, как растут его цели”. Поэт говорил, очевидно, о целях осуществляемых, а не тех, о которых господа Обломовы и Рудины умели говорить, и только говорить.

Офицерству более, нежели какому сословию, необходимо быть благородным не на словах только, а на деле. Благородство на словах повело нас к севастопольскому и маньчжурскому разгрому. Я не хочу омрачить этим память действительных героев, работавших и до этих кампаний, и во время них изо всех сил и отдавших жизнь за Отечество. Но, очевидно, кроме героев у нас были и не герои, и именно на совесть последних должны пасть ужасные результаты последних войн. Если бы все были герои, если бы все, подобно Макарову, “помнили войну” еще в мирное время и подготовлялись к войне изо всех сил, то, конечно, Россия не переживала бы теперь нравственных мучений, а могущество ее было бы безмерно укреплено новой славой.

Обленившимся героям вроде Бельтова и Рудина бесполезно было бы говорить самые святые истины и напоминания. Но офицерская молодежь, только что вступающая в жизнь, несомненно, имеет в своих рядах и героев дела, — но даже герои дела, то есть люди искренние, способные на подвиги, не всегда в состоянии их выполнить, ибо этому нужно научиться. Наука длинная, можно сказать — бесконечная, но необыкновенно простая: работайте “изо всех сил” — вот и все. По повелению Государя Императора недавно установлены начала физического воспитания, гимнастики и военного строя. Это воспитание должно коснуться всей народной молодежи, будущих солдат, и офицеров. Во главе великого дела поставлен генерал Воейков; ему следует пожелать всевозможного успеха, как заслуживает большой благодарности и главный до сих пор инструктор потешного движения — полковник Назимов. Ходят слухи, будто с назначением генерала Воейкова полковнику Назимову придется оставить дело, над которым он столько потрудился. Как жаль, бели это правда. Гимнастика и военный строй есть первое, с чего начинается воспитание энергии — не только физической, но и душевной. Приучаться постепенно преодолевать препятствия, сначала маленькие, затем все больше и больше, — вот простой способ побеждать великие препятствия. Исчерпайте производительно весь свой запас сил. Даже у слабых людей этот запас огромный — они только не знают об этом и не умеют открыть себя. Часто маленькие люди, измученные своей незначительностью, умирают, не подозревая, что могли бы быть великими.

 

ВЕЛИКОРОССИЙСКАЯ ИДЕЯ

5 сентября

Нам нужна великая Россия.
Из речи Столыпина

Сегодня открывается памятник государственному мученику, павшему от руки еврея. В лоне “матери городов русских” упокоился великий гражданин, в сердце которого горели те же государственные начала, что свыше тысячи лет назад вдохновляли государей новгородских и киевских.

П. А. Столыпин не был создателем русского национализма, но, как все благородные люди, он родился с преданностью своей стране, с чувством гордого удовлетворения своею народностью и с пламенным желанием защитить ее и возвеличить. Все русские люди с честью и совестью — сознательные или несознательные националисты. Они, как порядочные немцы, англичане, французы, поляки, финны, евреи, несут в душе своей наследственный завет служения своему племени, своему народу. Иначе и не может быть, если говорить о людях вполне здоровых, не поврежденных духом. Отдельная личность — лишь звено в бесконечной цепи рода, и все призвание этого звена — не разрываться, удерживать в себе полную передачу жизни из прошлого в будущее. Для этого каждое звено должно быть такой же железной крепости, как род, которого он является продолжателем. Эта родовая крепость, преобразуясь в личное сознание, дает патриотизм, расширяющий отдельную душу до неизмеримого объема родины. Люди столыпинского склада в России еще юношами, в ранние годы, ощущают радость чувствовать себя не какими иными, а только русскими людьми. Они на отечество свое глядят как на мать, с жалостливой любовью: “Земля родная! Люблю тебя, и молюсь за тебя, и за твое благо, если нужно, иду на смерть”.

Столыпин еще до мученической смерти сделался дорог России тем, что сумел показать ей в своем лице некий пленительный образ — образ благородного государственного деятеля, имеющего высокую историческую цель. Сразу, в первые же дни, почувствовалось в нем бесстрашие и неподкупность, то непоколебимое упорство, которое в конце концов дает победу. По правде сказать, Россия истосковалась по такому историческому человеку, она давно ждет его не дождется. Возможно, что люди такого пошиба не раз появлялись на высоте власти: Яков Долгорукий [1], адмирал Мордвинов [2], граф Киселев [3], граф Пален и другие, но они не встречали надлежащих для себя условий. Их мысль встречала отовсюду гранитную стену непонимания или своекорыстной вражды, и они хоронили с собой неиспользованный для отечества талант. Среди множества министров, имя которых гремело в годы их власти и покрывалось странным забвением на другой же день после отставки, бывали люди умные, ловкие, энергические, трудолюбивые, но на их фигуре и на их работе лежала та facies Hippocratica [4] государственности, что называется бюрократизмом. Оттенок неизбежной мертвенности, восковой налет оторванных от корней жизни решений. Столыпин в роли министра не был бюрократом. Для подземелья русской жизни это показалось струёй свежего воздуха, возможностью молодого, восстановляющего творчества власти, что в годы революционные многих примиряло с нею и вновь заставляло надеяться и верить в нее.

После неслыханного позора, который пережила Россия на Востоке, и общество русское, и народ русский были близки к отчаянию, к самоубийственному мятежу. Для всех представлялась ясной простая причина нашего разгрома: чиновно-дворянская бесхозяйственность, неумение овладеть огромными средствами Империи, чтобы сделать ее непобедимой. Чиновники этого не могли сделать; сама собою сложилась мысль, что нужна иная, не канцелярская власть и что эта власть — что касается законодательства — должна быть в согласии с народной волей. Наскоро создано было народное представительство, о котором русское образованное общество мечтало целое столетие и ради которого деды нынешней аристократии шли на эшафот и в рудники Сибири. Но одно народное представительство, крайне невыработанное и случайное, не могло вывести нас из анархии. Необходимо было и новое правительство в стиле великой реформы. Столыпин чрезвычайно подошел к этому стилю "ли, по крайней мере, к главным его координатам. С первых же шагов и заявлений нового премьер-министра стало ясным, что глава власти нелицемерно предан идее народного представительства и что Государственная Дума дорога для него, как для самих ее членов. Это тоже было великой новостью, встреченной в обществе с восхищением. Министр, уважающий народ, не только допускающий народное представительство, но внимательно выслушивающий его и соображающийся с его волей, — этого мы ждали столетие и почти отчаялись, не дождавшись. И народ, и образованное общество к началу XX века были утомлены затянувшимся бюрократическим режимом, душой которого было неуважение к родине. Любовь к родине, может быть, у многих чиновников и была: но любовь как известно, не исключает жестокости. Вспомните, как любовь к детям и к жене извращалась самодурством у купцов Островского — любовь любовю, но главное — “чего моя нога хочет”. Этот самобытный тон жизни — наследие средних веков — был усвоен и государством и ясно вел к одичанию страны. Великая реформам первый страж ее — Столыпин — внесли в наш заглохший патриотизм благородную прививку. Как для одичавшей яблони мало своих корней, для государственности мало любви к родине — необходимо еще и уважение к ней. Без уважения народа к власти невозможно здоровое государство, но и, наоборот, без уважения власти к народу невозможно культурное государство, по крайней мере современное.

Чтобы уяснить себе образно эту мысль, сравните плохой крестьянский огород с культурным. Крестьянин может очень и очень любить свои чахлые насаждения, но по темноте своей и лени он не уважает законов их роста, не дает растениям того, что они требуют. Культурный огородник может гораздо менее любить свои растения, но он уважает их природу, дает ей полный простор и питание, облагораживая полезным скрещиванием, подбором и прививкой, — и, глядишь, его огород получает волшебные преимущества перед крестьянским. Бюрократия наша при всех ее (мне мало известных) добродетелях имела этот основной порок: неуважение к природе общества, нежелание считаться с естественными правами народными. В результате упадок народной жизни через пятидесятилетие отмены крепостного права сделался местами угрожающим.

Когда заявлены и любовь к народу, и уважение к нему, этого уже почти достаточно для плодотворной государственной работы. Но Столыпин кроме этих драгоценных качеств принес в своем лице еще одно великое — государственный талант. Это совсем особый талант, настолько же специальный, как в науке и искусстве. Основной чертой государственного таланта, как и всякого, я считаю способность угадывать лучшее и осуществлять его. Это та же изобретательность, которая особенно ярко проявляется в гениальных умах. Источник изобретательности есть глубокая индивидуальность, несвязанность характера тем, что думают все. Благодаря возможности подумать самому гениальный человек нащупывает то, мимо чего все ходят и не замечают. Часто не замечают нечто давно уже открытое, но брошенное и забытое, что выпало из поля зрения или вытеснено наплывом новых, более низких мод. Как талантливый государственный человек, Столыпин без труда нашел униженную, но великую идею — национальную. Она древняя, древнее самой государственности и веры, она жила у нас века и иногда господствовала но после царя Алексея пришла в упадок прямо плачевный. Хотя третий член славянофильской формулы и указывает на народность как на одно из непререкаемых условий культуры, но славянофилы сумели только назвать идею национализма и не сумели ни развить ее содержания, ни примирить противоречий ее с другими своими основами. Национализм русский, конечно, не исчез совсем, как ничто в природе не исчезает, но без культурного ухода он одичал, как все дичает без ухода. Столыпин и умом, и сердцем примкнул к национальному движению, разбуженному у нас неслыханными бедствиями отечества. Талант Столыпина позволил ему понять, что приниженная народность не может дать высокой государственности, способной побеждать, и что лечить государство надо начиная с народа.

Слово “народ” у нас имеет, к сожалению, два смысла, и это придает ему двусмысленность. Чаще под “народом” разумеется простонародье, и это придает высокому понятию оттенок вульгарности. Государственный талант Столыпина подсказал ему, что в унижении у нас находится не одно простонародье, но и нация, которой простонародье составляет 98 процентов. Поднимать нужно не только простой народ, но и самое племя русское во всем объеме этого слова. Чернорабочий народ нуждается в культуре, но нуждается в государственной культуре и образованный класс, без которого нет нации. Если в опасной степени расстроена материальная жизнь народа, то, может быть, гораздо опаснее то расстройство духа, потеря веры в себя, потеря самоуважения, без которых невозможна никакая победа. Что такое национализм? Это алгебраический х, обозначающий очень сложное и многочленное содержание. Но суть национализма составляет благородный эгоизм, сознательный и трезвый, отстаиваемый с упорством, как душа, как совесть.

Столыпин явился в ту эпоху растления души русской, когда под иностранным и инородческим культурным засильем мы почти совсем забыли, что мы русские. Почти два столетия кряду нам прививалось отрицательное отношение ко всему своему и почтительное — ко всему чужому. “Иностранное” сделалось как бы штемпелем всего лучшего — “русскому” усваивалась оценка как второсортному и совсем негодному. Это началось при прапрадедах наших, и они не заметили, как очутились во власти морального завоевания, не менее вредного, чем завоевание физическое. Вместо того чтобы совершенствовать свое, мы начали хватать чужое, причем достаточно было даже чужому усвоиться как следует, чтобы на него распространилось презрение, относимое к своему. Хорошо усвоенное византийское православие, как только сделалось своим, стало казаться неудовлетворительным. Наша Церковь, когда-то возвеличенная до возможности появления таких святителей, как Филипп, Гермоген и Никон, была унижена до материального и морального нищенства в столетия Протасова и Победоносцева. Самодержавие наше заимствованное из разных иностранных источников — Византии Золотой Орды и у западных самодержцев, — как только сделалось своим, стало внушать недоверие в значительной части образованного класса. Заимствованный главным образом из Польши и Голштинии крепостной феодализм, лишь только сделался национальным начал казаться отвратительным, подлежащим отмене. Превосходно усвоенное в век Миниха и Суворова западное военное искусство показалось в эпоху Милютина слишком “своим” и только потому подлежащим отмене. Может быть, во всем этом сказывается общий закон, в силу которого заимствованное чужое не надолго делается своим: чужое добро впрок нейдет. Так или иначе, но перед Столыпиным стояло два громадных факта, органически связанных. Несомненный упадок русской жизни, и государственной, и народной, с одной стороны, и потеря в народе веры в свое родное — с другой. Сложился гибельный гипноз, будто мы ничего не стоим и ничего не можем и будто в таких условиях нам всего лучше уступать иностранцам и инородцам, уступать и уступать... Из всех государственных людей Столыпин на своем посту наиболее определенно примкнул к русскому национальному движению, ставящему целью восстановить Россию в ее величии. “Вам нужны великие потрясения, — говорил Столыпин инородческой смуте, — нам нужна великая Россия”.

При всей бессовестной клевете на русский национализм необходимо помнить, что это не какая-нибудь новость в природе. Это просто национализм, только русский. Он точь-в-точь схож со всеми национализмами на свете и разделяет все их добродетели и грехи. Вообще, национализм — будь он английский или еврейский — есть лишь племенное самосознание, или, как нынче любят говорить, племенное самоопределение. Вот это небо — наше родное небо, слышавшее молитвы предков, их плач и песни. Эта земля — наша родная земля, утучненная прахом предков, увлажненная их кровью и трудовым потом. В этой родной природе держится тысячелетний дух нашего племени. Каковы мы ни есть — лучше иностранцев или хуже их, — мы желаем вместе с бессмертной жизнью нашего племени отстоять и натуральное имущество, переданное прошлым населением для передачи будущему. Желаем, чтобы это небо и земля принадлежали потомству нашему, а не какому иному. Желаем, что бы тот же священный язык наш, понятный святой Ольге и святому Владимиру, звучал в этом пространстве и в будущем, и та же великая душа переживала то же счастье, что и мы. сегодняшние. Да будет мир между всеми народами, но да знает каждый свои границы с нами! И иностранцы, и инородцы могут жить в земле нашей, но лишь под двумя условиями: или они должны быть временными гостями, не стесняющими хозяев ни количеством своим, ни качеством, — или они должны усваивать нашу народную душу через язык, обычаи, законы и культуру нашу. Никаких иных государств в нашем государстве, никаких чуждых колоний, никаких отдельных национальностей, внедренных в нашу, мы допустить не можем, не обрекая себя на гибель. Вот почему мы миримся с крохотными народностями, растворяющимися в нашей, господствующей, если это растворение идет безболезненно и не слишком понижает качество нашей расы. Но если чужеземцы принимают огромную славянскую империю за питательный бульон для своих особых национальных культур, если они заводят особые, враждебные нам колонии, особые племенные сообщества, чуждаясь языка и духа русского, — мы обязаны всемерно этому препятствовать. Унаследовав от предков такое бесценное благо, как независимая государственность, мы обязаны передать его дальше, в долготу веков, усовершенствовав и возвеличив. Если никому не кажется странным, что Англия по всему неизмеримо огромному пространству своей империи поддерживает строгое господство своего языка, государственности и культуры, то пусть не кажутся странными те же требования и нашей политики в черте Российской империи. Если признается естественным, что немцы прежде всего покровительствуют немцам, поддерживая их победоносное положение среди покоренных народностей, экономическое и культурное, то пусть сочтено будет естественным и покровительство русской государственной власти прежде всего своей собственной, основной исторической народности, чье имя она носит.

Столыпин пришел в годы великого испытания. После двух столетий всевозможного покровительства инородцам Россия оказалась покрытой могущественными сообществами поляков, финляндцев, евреев, армян, немцев и проч. Когда бюрократия наша, обессиленная и обездушенная инородческим засильем, оказалась разбитой на Востоке, поднялось восстание, вдохновленное по преимуществу теми инородцами. Столыпин довершил борьбу с восстанием и провел ряд мер против финляндского, польского и еврейского натиска. Не погибни он от еврейской пули, возможно, что эти разрозненные меры сложились бы в строго национальную государственную систему, отсутствие которой так глубоко чувствуется...

Древнерусскому Киеву выпала грустная честь упокоить в себе прах нашего последнего государственного героя.

Как змея, выползшая из черепа верного коня, убила вещего Олега, так черная еврейская измена вышла из священных стен киевских, чтобы поразить самое могучее, что имела в себе наша живая государственность. Но как с Олегом не погибла Русь, со смертью Столыпина не погибла еще державная наша сила и мы все еще в состоянии бороться с государственным предательством и одолевать его.

Да помянет же Господь во Царствии Своем великого страдальца, кровью своею запечатлевшего верность Отечеству. Да помянет и народ русский из рода в род одного из благороднейших своих сынов, показавшего, как надо жить для России и умирать за нее!

[1] Долгорукий Яков Федорович (1639 — 1720) — князь, русский государственный деятель. Один из ближайших соратников Петра I. Участник Азовского похода. Попал в плен к шведам, где находился с 1700 по 1711. С 1712 сенатор, а с 1717 — президент Ревизионной коллегии.

[2] Мордвинов Николай Семенович (1754 — 1845) — русский государственный деятель, адмирал. В 1802 — министр морских сил.

[3] Киселев Павел Дмитриевич (1788 — 1872) — граф, русский государственный и военный деятель. С 1835 — член Секретного комитета по крестьянскому вопросу. В 1837 — 1856 — министр государственного имущества. Провел реформу управления государственными крестьянами.

[4] “Гиппократово лицо” (лат.) — лицо, отмеченное печатью смерти. — Ред.

 

ЕВРЕЙСКИЕ ПРЕТЕНЗИИ

10 сентября

Закончившийся в Вене XI Сионистский конгресс разразился крайне наглой резолюцией по адресу России. Хотя на каждое еврейское чиханье не наздравствуешься, поданная выходка заслуживает быть замеченной. Сионистские конгрессы обратились в своего рода парламент всемирного еврейства, собирающийся или, точнее, кочующий регулярно по всем крупным центрам необъятной еврейской “диаспоры”. Десятилетие проходит за десятилетием с тех пор, как новый Моисей современного Израиля — доктор Герцль [1]— бросил клич о новом “исходе” в старое еврейское отечество, но до сих пор евреи что-то не двигаются в Палестину. Все дело ограничивается шумным галдежом на сионистских конгрессах да собиранием шекелей — особого налога с простодушных жидков, которые в самом деле ждут новых казней египетских над современными фараонами и огненного столба впереди еврейской эмиграции. Сионистская эмиграция подвигается очень туго, но зато сионистская агитация с ее всемирными еврейскими съездами слагается незаметно совсем в особое, очень загадочное и даже подозрительное явление. По-видимому, тут все сводится к тому, чтобы обморочить христианское общество сладкой надеждой на добровольное выселение евреев в Палестину, а под шумок это рассеянное племя номадов явно организуется в своего рода всесветную империю, располагающую паразитным манером упрочиться совсем в другом Ханаане, гораздо покрупнее древнего. Имя новому Ханаану — земной шар, ни более ни менее. Предполагаемые потомки Иакова собираются проделать тот же гешефт, что их предки три с половиной тысячи лет назад. Тогда они напали, как саранча, отродившаяся в пустыне, на целый ряд маленьких ханаанских держав и не столько силой, сколько хитростью, вроде иерихонских труб, овладели ими. Удостоверено, что разноплеменные народы Палестины были разбиты их же собственными силами. Подметив раздор между хананеями, евреи нанимали один народ против другого и руками преимущественно мужественных арийцев (филистимлян) утвердили свою власть, которой пользовались затем со свирепостью палачей. Утвердили, правда, ненадолго, ибо ни физически, ни духовно евреи не могли выдержать государственного соперничества с великими арийскими соседями — персами и греко-римлянами. Теперь еврейством, размножившимся как песок морской, становится, по-видимому, задача овладения уже всеми народами земли, не замечающими еврейского плана, и тем же путем — путем внедрения, мирного захвата богатств и натравливания народов друг на друга. Почти все нынешние христианские войны ведутся на государственные займы, сделанные у евреев, и часто военные займы похожи на военные наймы. Последний пример еще свеж в памяти. Бедная деньгами Япония могла вести войну с Россией лишь благодаря слишком любезному финансированию ее еврейским золотом. Хотя, как уверяют, уже давно существует в связи с “Alliance Israelite” (тайное правительство всемирного еврейства), но для объединения и большого сплочения этой расы необходимо и гласное народное представительство, регулярные съезды выборных или хотя бы самозваных “вождей” Израиля. В такого именно рода сеймы, не религиозные, а чисто политические, превращаются и сионистские “конгрессы”. На этих сеймах, как на недоброй памяти польских, идут, правда, жаркие споры и перекоры, но есть нечто, что объединяет евреев всех стран и партий, — это общая ненависть к христианству, и особенно к России. Последний конгресс, как и предыдущие, не обошелся без грубых демонстраций против нашего отечества, оказывающего гостеприимство большей половине иудейского племени. Вот текст резолюции последнего заседания конгресса, напечатанный в венских газетах:

“XI венский сионистский конгресс, как легитимный представитель величайшей, охватывающей страны всего мира еврейской организации, заслушав заявления по делу Бейлиса, сим заявляет торжественный протест против неслыханного обвинения в том, что будто бы существуют евреи употребляющие для своих религиозных надобностей человеческую кровь. Рассматривая это обвинение как позорнейшее явление, несмываемое пятно нашего времени, конгресс выражает свое удивление, как смеют бросать это сумасшедшее подозрение в лицо еврейского народа, прожившего три тысячелетия в атмосфере величайшей человеческой культуры, даровавшего всему человечеству законы гуманности и просветившего мир учением любви к ближнему! Во имя солидарности всего гуманного человечества мы требуем, чтобы весь культурный мир совместно с нами вступил в борьбу с мрачным варварством и помог нам защитить поруганное человеческое достоинство и оскорбленную честь нашего народа”.

На этой крикливой и глупо-надменной резолюции стоит остановиться, так как это последний документ со всеми “паспортными приметами” современного юдаизма.

Во-первых, обратите внимание на титул, присваиваемый себе сионистским съездом: “легитимный представитель величайшей, охватывающей страны всего мира еврейской организации”. В самом деле, это что-то имперское и даже всесветное. Конечно, претензии евреев, как всегда, и тут крайне преувеличены: из “стран всего мира” для точности придется вычеркнуть такую мелочь, как Китай, Япония, Индия, Аравия, Афганистан и пр., где сионистских организаций, насколько известно, нет. Пусть их совсем нет или они ничтожны, но, подобно папству, претендующему до сих пор на вселенскую власть, еврейство уже начинает громко подчеркивать всесветность своей организации. Это очень знаменательно, если вспомнить, что и библейский идеал евреев, выразившийся в мессианской мечте, — это именно овладеть всеми народами, дабы пасти их “жезлом железным”. Затем проследите в указанной еврейской резолюции следующие “наглядные несообразности”. Обвинение евреев в употреблении человеческой крови для религиозных надобностей называется “неслыханным”. Но почему же это “неслыханное” обвинение, если оно насчитывает уже двенадцать, а может быть, и все девятнадцать веков с целыми сотнями судебных процессов в разных странах? “Несмываемое пятно нашего времени”, — говорят евреи. Да нисколько не “нашего” времени, а и иных времен, причем остается большим вопросом, в чем, собственно, состоит пятно — в обвинениях ли, направленных на еврейство, или в лужах невинно “выточенной” христианской крови, преимущественно детской. Ведь не только утверждениями отдельных лиц, в том числе евреев, но и некоторыми судебными процессами и в давнем, и в недавнем прошлом было выяснено, насколько это доступно суду, что ритуальные убийства бывают у евреев, и если они открываются крайне редко, то в силу лишь исключительной таинственности подобных преступлений. Сами же преступники иногда сознавались в подобных злодействах. Что касается данного дела — убийства несчастного мальчика Андрюши Ющинского, то ведь бесспорно, что он был убит не простым способом, а так, как был бы убит, если бы ритуальные убийства существовали. Это утверждает профессорская экспертиза. Чего же, казалось бы, волноваться евреям до суда? На то суд и существует, чтобы устанавливать преступления, насколько, повторяю, это доступно человеческой добросовестности (не надо забывать, что очень многие преступления остаются для суда неуловимыми и оправдываются не за отсутствием злодейства, а за отсутствием доказательств его). Еврейский гвалт, поднятый во всем свете задолго до суда над Бейлисом, не представляет ли психологическое доказательство, что дело тут очень нечисто и что яростным галдежом евреи просто хотят запугать сознание христианских судей или сбить его с толку? Подобный маневр, как свидетельствуют историки, проделывался евреями еще в Древнем Риме, в эпоху Цицерона, — он проделывается всюду и теперь, от Нью-Йорка до Петербурга. Оцените психологическое состояние этого племени, когда из рассеяния оно собирается хоть в маленькую кучу: евреям мало отвергнуть обвинение, еще не проверенное судебным следствием, — они впадают непременно в судорогу самовосхваления, просто жалкую при всей забавности. “Как смеют, — вопит резолюция, — бросать это сумасшедшее подозрение в лицо еврейского народа, прожившего три тысячелетия в атмосфере величайшей человеческой культуры, даровавшего всему человечеству законы гуманности и просветившего мир учением любви к ближнему!”

Если бы человечество услышало этот еврейский писк, раздавшийся из съехавшейся в Вене кучки сионистов, оно ответило бы, конечно, добродушным хохотом. Это евреи-то жили три тысячи лет в атмосфере “величайшей” культуры! Но на деле культура эта была такого сорта, что буквально всем народам, начиная с Египта, приходилось отгораживаться от нее или крепкими заборами, вроде гетто и черты оседлости, или тяжкими ограничениями этой культуры, а иногда и полным истреблением ее — почти теми же средствами, какими борются против “культуры” холеры и чумы. Почему же так вышло, что народец, живущий в душистой атмосфере “величайшей” талмудической культуры, уже в глубокой древности был объявлен “врагом человеческого рода”, самым бессовестным и мятежным? Раскройте Библию и прочтите в ней отзывы о евреях египетских, персидских и греческих завоевателей. Эти отзывы единодушны и смахивают на проклятие. В той же Библии у летописцев и самих пророков еврейских вы найдете и объяснение этой ужасной репутации. Черным по белому написано, что с самого зачатия своего это народ жестокий, глядящий на весь мир жадными и хищными глазами, как на свою добычу, народ, истребляющий почти всякую самобытную культуру, как саранча — почти всякое поле, на которое садится. Буквально все страницы Библии залиты кровью погубленных евреями народов и кровью пророков, кричавших против глубокого нравственного упадка своего племени. Теперешние еврейчики уморительно топорщатся, примазываясь к славе нескольких своих пророков и даже к славе распятого их предками Христа: мы-де “даровали всему человечеству законы гуманности”, мы-де “просветили мир учением любви к ближнему”. Но почему же вы сами-то, господа евреи, не приняли этих законов гуманности? Почему вы самих себя не просветили учением любви к ближнему? Своих пророков, ужасавшихся мерзости ваших нравов, вы побивали каменьями, перепиливали деревянной пилой, как Исайю, или вешали как собак. Величайшего из пророков вы замучили и распяли, как разбойника, провозгласив, что кровь Его на вас и на чадах ваших, и вдруг теперь хвастаетесь, будто “просветили мир учением любви к ближнему”. Но ведь вы же это учение отвергли, вы прокляли его, объявили его преступным, и до сих пор, в течение девятнадцати веков, в своих священных книгах и молитвах оплевываете имя Христа как самое для вас презренное, ненавистное и злодейское. Как же это у вас хватает духу хвастаться даже тем, что вы отвергаете и отбрасываете как нечто возмутительное для вашей природы? Если бы XI сионистский конгресс не был простой еврейской толпой, нагло орущей, как всякая толпа этого племени, чуть соберется покрупнее, и если бы господа еврейчики серьезно вдумывались в то, что они галдят и пишут, то, составив названную выше резолюцию, им следовало бы ради логики всем сразу отречься от закона Моисея и объявить себя христианами: просветив, мол, мир, желаем наконец немножко и сами просветиться тем же учением. Однако современные Моисеи и Аароны и в голове не имеют ничего подобного. Из протоколов их “конгресса”, как со страниц Талмуда, брызжет то же застарелое человеконенавистничество, та же вечная вражда против всех народов, которые в целях самосохранения гнали этого номада отовсюду, где бы он ни угнездился.

Я лично искренний сторонник идеи сионизма. Всем сердцем желаю ему успеха, хоть и не верю, что выйдет из него толк. Но что такое самая идея сионизма, как не оглушительное доказательство зловредности еврейского племени? Скажите, какому народу придет в голову возвращаться в ту страну, которую его предки покинули две тысячи лет назад? Надо заметить, что до окончательного разгрома Титом Иерусалима уже большинство еврейского племени добровольно покинуло свою родину, как саранча добровольно покидает одно съеденное поле, чтобы перелететь на другое. Если в наш век, когда племя Иуды безвозбранно гуляет по всему свету, издеваясь даже над последней архаической чертой их оседлости, если и теперь они мечтают о собственном государстве в Палестине, то не есть ли это доказательство того, что евреи нигде не чувствуют себя дома и всюду окружены атмосферой отвращения, которое они вызывают у всех народов? Будь это народ благородный, благочестивый, “гуманный”, “просвещенный учением любви к ближнему” — помилуйте, да ведь такой народ всюду был бы желанным гостем. Его не только не обижали бы, его сажали бы в передний угол, и ему не пришлось бы метаться по свету, выискивая, куда бы деться — в Палестину, Синай, Уганду, Аргентину или еще в какое-нибудь убежище. Если идея сионизма возникла, то уже одно это доказывает близость момента, когда терпение христианских народов будет истощено и когда евреям придется уже чисто практически переселяться куда-нибудь “на другую квартиру”. Заявляя претензии на всесветную империю, раскинутую на теле чуждых им народов, объявляя весь земной шар своей добычей, шустрые еврейчики, однако, чувствуют, что во всем свете их империя трещит по швам и близко время, когда их отовсюду попросят о выходе. Антисемитизм (точнее — антиюдаизм) — явление еще молодое, но нарастающее с грозной быстротой. Вовсе не одно оспариваемое евреями употребление ими христианской крови делает их страшными и ненавистными среди народов. Ритуальные убийства — дела очень темные, для расследования их требуется много мужества и энергии христианской юстиции. Но ведь самая история евреев есть сплошное ритуальное преступление — и с христианской, и с еврейской точки зрения. За убийство ли Мессии, посланного Богом, или за убийство длинного Ряда пророков, обличавших Израиль, — но это племя считается по суду Божию в вечной ссылке из своей родины. Как все тяжко уголовные ссыльные, евреи не пользуются хорошей славой в местах изгнания. Преступную репутацию свою они поддерживают, как наши “чалдоны” в Сибири, систематическим паразитизмом, желанием жить непременно на чужой счет. Чалдонам это далеко не всегда удается. Евреям же удается почти всегда. На глазах наших идет медленное замучивание, вытачивание если не крови, то трудового пота, и не у какого-нибудь отдельного христианского мальчика, а у целых народностей христианских, попавших в рабство этому сирийскому кочевнику. Уже не первый раз евреи призывают “весь культурный мир” к борьбе с Россией, но “весь культурный мир” немножко осведомлен, что такое представляют сами г-да евреи, взятые в общей их массе.

[1] Герцль Теодор (1860 — 1904) — еврейский писатель. Основоположник политического сионизма. Организатор I Сионистского конгресса в Базеле в 1897. Автор книги “Еврейское государство”.

 

МАЛЕНЬКИЙ ЗОЛЯ

6 октября

Кто-то в Киеве был так любезен, что прислал мне конфискованный нумер “Киевлянина” с его нашумевшей защитой Бейлиса. Прочел я бурную статью В. В. Шульгина [1] и изумился: что тут было конфисковывать? Статья легкомысленная — и только. Если бы она появилась не в “Киевлянине”, не в старой твердыне русского народного дела, на эту статейку никто не обратил бы ни малейшего внимания. Она прогремела по России как “скандал в благородном семействе”, серьезного же значения общественного иметь не может. В. В. Шульгин человек даровитый, но, к сожалению, нервный; он более художник, чем публицист, и в его политике всегда возможна неожиданная licentia poetica (поэтическая вольность. — Ред.). Преемник мудрого и уравновешенного Пихно [2], молодой издатель просто “переборщил” в данном случае, “погорячился”. Что он был движим наилучшими намерениями, благородство которых так и просится на выставку, в этом нет сомнения... “Приняв, — пишет г-н Шульгин, — редакторское перо из умолкнувшей (?) руки покойного Дмитрия Ивановича Пихно, мы над гробом его поклялись, что неправда не запятнает страниц "Киевлянина"...”

Клятва милая, что и говорить. Но такие наивные клятвы не афишируют, а серьезные редакторы и не дают их. Скажите, как это поклясться, чтобы никакая неправда, вольная и невольная, не проникла в миллионы суждений, сведений и известий большой ежедневной газеты? Не равносильна ли такая клятва папской или, если хотите, институтской непогрешимости? Ведь и папе непогрешимость приписывается лишь в области церковных поучений, ex cathedra. Правда, вообще говоря, чудная вещь, но справедливо говорит Банко, герой Шекспира:

Как часто, чтоб вернее погубить,

Созданья мрака говорят нам правду...

“Макбет”

В. В. Шульгину показалось правдой, что обвинительный акт по делу Бейлиса составлен несправедливо, с нарушением даже законных требований от прокуратуры. Ему показалось правдой, что привлеченный к суду Бейлис совершенно невиновен. Ну что же? Почему же г-ну Шульгину и не иметь своего собственного мнения на этот предмет? Мнения свободны. Почему и не высказать их откровенно? Это право, Божиею милостию, всех русских граждан, умеющих держать перо и даже не обладающих этим нехитрым искусством. Право бесспорное, и не оно огорчило в данном случае национальную Россию. Огорчила излишняя в пользу евреев поспешность в осуществлении этого права и излишняя страстность нападения г-на Шульгина на русскую государственную власть. Ведь прокурор не частное лицо, а представитель государства. Дело так стоит. Христианский мальчик был кем-то подвергнут страшным мучениям — нисколько не менее тяжким, чем претерпевали христианские мученики. Его медленно пытали, нанесли ему шилом или отточенным долотом 47 ран, проникших до черепа, до мозга, до сердца, до разных артерий и внутренностей, пока почти вся кровь несчастного не была выцежена, как сок из дерева. Преступление зверское, но характерное, воскресившее легенду о ритуальных убийствах евреев. Эту легенду выдумал вовсе не прокурор Киевской судебной палаты г-н Чаплинский, не следователи и вообще не русская юстиция. Эта легенда пришла в Россию вместе с евреями еще пятьсот лет назад, как вместе с ними пришло все, что их сопровождает: чесночный запах, мошенничество, ростовщичество и склонность организовывать в гостеприимно принявшей их стране всякое преступление и всякий соблазн. “Легенда” зародилась на Западе в глубоко давние века, когда, может быть, и России еще не было на свете. Очевидно, евреи дали легенде какой-то серьезный повод. Мало того, по-видимому, они поддерживают эту легенду, давая ей подходящее питание. Нет дыма без огня, говорит народ, и при всей таинственности предполагаемого преступного ритуала раскаленный уголек его чувствуется под холодным пеплом и обжигает то одну христианскую семью, то другую. Говорят: процессы об употреблении евреями христианской крови велись в средние века, в века пыток, и только под пытками евреи сознавались в этом преступлении. Можно ли верить суду, прибегающему к пыткам? Конечно, нельзя, соглашусь я, однако и сплошь не верить ему тоже нельзя. Под пытками может наклеветать на себя и праведник, однако и преступник под пытками может сказать правду. Не все же подсудимые средневековых трибуналов, подвергавшиеся пыткам, были праведники. Но, оставив под большим сомнением средневековые суды, не забудьте, что несколько процессов о ритуальных убийствах христианских детей евреями прошли уже в XIX столетии, когда пыток не было. Эти суды чаще оправдывали евреев за отсутствием улик, но иногда и обвиняли, если верить специальным сочинениям по этому вопросу. Понятно уже a priori, что оправдательных приговоров было гораздо больше, ибо такого рода преступления по натуре своей обставляются глубочайшей тайной и только совсем неожиданная случайность может дать какую-нибудь улику.

Не один суд в обществе открывает преступления, во многих случаях злодейства очевидны для обывателей и без суда. В деревне например, часто все знают поджигателей, торговцев краденым, конокрадов, тайных шинкарей и т.п. Иногда сами преступники почти не скрывают своего ремесла, но уличить их или очень трудно, или слишком опасно для отдельных граждан. Одна известная писательница со слов знакомой дамы рассказывала мне, что мать этой дамы, случайно загнанная непогодой на еврейский постоялый двор, сквозь дверные щели видела, как евреи истязали какого-то взрослого мальчика и проливали его кровь. Она чуть не умерла от ужаса и считала себя счастливой, что уехала благополучно из этого вертепа. Конечно, она не донесла властям, но была глубоко убеждена, что это было ритуальное убийство. Сказки, скажете вы, нервной даме просто померещилось! Может быть. Но может быть, и нет. Не так ли? Подсмотрев случайно невообразимый ужас и не имея возможности доказать вину, не каждый решится вызвать на себя месть злодеев, которые судом непременно будут оправданы за недостатком улик. Вот почему так называемые народные поверья и легенды вовсе не так нелепы: иногда они держатся на реальных фактах, только труднодоказуемых по их природе.

Что касается данного дела, то само собою оно не поражает роскошью доказательств, бесспорных и самоочевидных. Но многие ли преступления совершаются среди толпы свидетелей? Почему же “обвинение против Бейлиса — это лепет, который мало-мальски способный защитник разобьет шутя”? Дело, казалось бы, не в лаврах защитника, а в розыске правды. В. В. Шульгин юрист по образованию (хотя, кажется, без судебной практики). Но ведь и прокуроры, ведшие данное расследование, — тоже юристы, притом с продолжительным опытом и специальными познаниями, приобретаемыми большою практикой. Тактично ли, спрашивается, со стороны г-на Шульгина было в первый же день процесса, едва опубликован был обвинительный акт, наброситься на представителя государственного правосудия с такими словами: “Становится обидно за киевскую прокуратуру, за всю русскую юстицию, решившуюся выступить на гуд всего мира с таким убогим багажом”? Но, во-первых, русская юстиция выступила не на суде “всего мира”, ибо подобный суд существует только в воображении г-д евреев. Русская юстиция сама привлекла к русскому государственному суду лицо, которое ей показалось подозрительным и заслуживающим судебного следствия. До суда “всего мира”, то есть до всемирного кагала, захватившего христианскую печать, уважающей себя юстиции не должно быть ни малейшего дела, иначе ведь пришлось бы всех преступных евреев освобождать от суда. Вспомните дело Дрейфуса: тот обвинялся в менее важном преступлении, и то всемирный кагал вырвал его из рук правосудия.

Еврейские янычары

В. В. Шульгин возмущается “убогим багажом” обвинительного акта. Но где же взять багаж более крупный? Все-таки это багаж, хоть и бедный, и имела ли право прокуратура бросить немногие доказательства потому только, что нет многих? Неужели погубленная жизнь ребенка (даже троих детей), неужели его предсмертный ужас и мучения так-таки ничего не стоят? Не стоят того, чтобы государственная власть поставила на суд даже немногие свидетельства, которые удалось добыть? Поразительно, до чего жалостлив г-н Шульгин, когда дело коснулось взрослого еврея, далеко не убитого, далеко не замученного, а только арестованного, не больше. Уже один арест Бейлиса заставляет г-на Шульгина кричать: “Вы сами совершаете человеческое жертвоприношение! Вы отнеслись к Бейлису как к кролику, которого кладут на вивисекционный стол! Господа, берегитесь! Есть храмы, которых нельзя безнаказанно разрушать!” Вот какой, чисто иудейский, взрыв жалости к этому бедному, несчастному еврею, который, по показанию детей, все-таки тащил Андрюшу Ющинского к обжигательной печке. Но успокойтесь, г-н Шульгин, — ведь дорогой для вас Бейлис еще не обвинен и никакого наказания по суду еще не потерпел. Всего вероятнее, он будет оправдан за недостатком улик — зачем же вам преждевременно впадать в истерику? Неужели же со стороны государственной власти даже заподозрить еврея в убийстве или сообщничестве к Убийству составляет преступление, равносильное “разрушению храма”? Неужели посадить подозреваемого еврея под арест есть “человеческое жертвоприношение”? Это, знаете ли, просто неумно, даже технически бесталанно с чисто журналистской точки зрения. Сравнить Бейлиса с кроликом на вивисекционном столе, забыв о сорока семи ранах Андрюши Ющинского, который действительно погиб как кролик в зубах собаки, — это и неумно, и жестоко... “Да ведь Бейлис невиновен!” — кричит г-н Шульгин. То есть вам кажется, что он невиновен. Если вы убеждены в этом, то что же вы волнуетесь? Суд оправдает невинного, вот и все. Но как же вы решаете еще до суда, до опроса свидетелей, до приговора присяжных громогласно настаивать, что подсудимый невиновен? Прилично ли это для юриста? Прилично ли кричать в унисон с евреями, что “вся киевская полиция была терроризована решительным образом действиями прокурора судебной палаты и поняла, что если кто слово пикнет невпопад, будет немедленно лишен куска хлеба и посажен в тюрьму”? Прилично ли утверждать, что “прокурор запугал своих подчиненных, задушил попытку осветить дело со всех сторон”? Ведь это значит возводить на прокурора палаты тяжкое профессиональное преступление. Но если последнее совершено, мало сказать: “Мы утверждаем”, — надо привести доказательства. Г-н Шульгин их не привел. Может быть, он приберег их для судебного ответа, который ему предстоит дать, но лучше бы серьезному органу с традициями “Киевлянина” не ставить бездоказательных обвинений против власти, особенно в момент, когда она находится в осаде со стороны враждебных России сил. Не дитя же г-н Шульгин — он отлично знает, чем рискует г-н Чаплинский, прокурор палаты, со стороны раздраженного до бешенства еврейства. Кровь Столыпина, убитого евреями в том же Киеве, еще свежа в памяти. Г-н Шульгин отлично осведомлен о еврейском терроре против всех, кто имеет мужество громко усомниться в невиновности Бейлиса. Своей травлей против прокуратуры разве не присоединяется г-н Шульгин к еврейскому террору? Разве не подбрасывает он скверного масла в очень скверный огонь и без того удушливых в Киеве племенных страстей? Г-н Шульгин хорошо знает, что следствие велось под наблюдением не только киевского прокурора палаты, но и самых высших чинов юстиции. Очень опытные и беспристрастные юристы рассматривали обвинительный акт прежде предания Бейлиса суду. Прилично ли в таком случае еще до суда публично опорочивать столь серьезно поставленное обвинение? Не похоже ли это на попытку морального насилия над судом, на попытку вместе с евреями во что бы то ни стало сорвать процесс?

В. В. Шульгин читает киевской прокуратуре и через нее министерству юстиции целую лекцию по уголовному процессу, доказывая, что обвинять можно лишь при наличии достаточных улик. Но это само собою подразумевается. В глазах киевской прокуратуры улик против Бейлиса было достаточно, чтобы привлечь его к суду в глазах  г-на Шульгина их может быть недостаточно, но ведь он не суд, не высшая юридическая инстанция, а просто человек, неприкосвенный к делу. Как таковой он осведомлен в деле во всяком случае менее, чем прокуратура. А если так, то в своих суждениях о деле ему подобало бы быть несколько скромнее. Суд человеческий — не Божий; он не безгрешен, он часто до крайности затруднен в распознавании истины, которую преступники прячут, затирая и заметая всякие ее следы. Требовать от прокуратуры, чтобы она собирала каждый раз неопровержимые улики, — это равносильно отрицанию суда. Зачем же, в самом деле, суд, если уже прокурорское обвинение неопровержимо? Достаточно было бы последнего. Но статистика говорит, что около 50 процентов обвиняемых оправдываются судами, стало быть, или прокуратура не безгрешна, либо суды ошибаются, а может быть, и те и другие не свободны от заблуждений. Красиво ли отдельному гражданину, едва выслушав обвинительный акт, кричать громогласно: позор юстиции! Она, мол, не поняла дела, она пристрастна, а я вот настолько умен, что понял его, настолько беспристрастен, что без всяких следствий и опросов свидетелей, без экспертизы и прений сторон объявляю приговор: Бейлис невиновен! Он просто кролик под ножом прокурора! Г-н Шульгин, мне кажется, мог бы сравнить уголовный суд с другой операцией — не вивисекторской, а хирургической. Тяжкое, страдальческое, до крайности болезненное дело. Не ради только чести некоего Бейлиса, но ради жизни невинных детей, довольно часто пропадающих без следа, ради жизни замученного ребенка Андрюши Ющинского и отравленных Жени и Вали Чеберяковых государство обязано если не найти, то искать истину. Искать без устали, до исчерпания всех средств. Государство это и делает. Не прокурор г-н Чаплинский, а русский государственный суд производит теперь крайне тонкую и нежную операцию, стараясь доискаться источника смертельной опасности. Не мешайте же, г-н Шульгин, операции! Не вопите под ухом вашего коллеги (так как вы юрист), не толкайте его руку, вооруженную юридическим ножом. Золя, крикнувший в Деле Дрейфуса “j'accuse!”, был, может быть, большой писатель, но плохой политик; с хорошими побуждениями он сыграл на руку захватившему Францию еврейству. Уже теперь доказывают, что Золя при этом не совсем был чист, а когда потомство вскроет все документы, французские и немецкие, может быть, окажется, что он был и совсем нечист. Ведь если бы господа Дрейфусы, Ферреры, Бейлисы и т.п. были вполне невиновны, зачем бы еврейству поднимать великий гвалт, производить землетрясение, хвататься за солнце, луну и звезды, клянясь, что их сородичи невинны как голуби? Добродетельный народ на месте евреев сказал бы: раз вы подозреваете в преступлении кого-нибудь из наших, пожалуйста, судите их со всей строгостью закона! Мы отнюдь не мешаем правосудию, а готовы помочь ему, ибо ни на минуту не берем на свою совесть злодейств тех выродков, которые возможны во всяком народе. Оправдан будет Бейлис или обвинен — это его дело. Нация к которой он принадлежит, не скрывает преступлений, а вырывает их из себя беспощадно и перед глазами всего света. Ритуальное убийство не тем ужасно, что оно ритуальное, а тем, что оно преступление. Если суд удостоверится в существовании тайной секты, обряда учения, требующего человеческой крови, это будет громадной услугой еврейству, так как укажет зло, с которым необходимо бороться.

Так вела бы себя нация, действительно считающая себя невинной. Так вела себя русская нация, узнавшая о религиозном изуверстве скопцов, бегунов-душителей и др. Не так ведут себя евреи, поднявшие всемирный вопль о том, что они все до одного невинны. Вместе с ужасным и неразгаданным иероглифом на документе вечной неопровержимости — на коже убитого мальчика — этот страх евреев и сумасшедшие старания закричать суд, заглушить его, ошеломить, расстроить — доказательство, что их роль не вполне безупречна. И сами евреи, и большие и маленькие Золя, охваченные гипнозом еврейским, в состоянии только похвастаться своей “правдой”, но не доказать ее...

Я говорю о гипнозе еврейском, не желая заподозрить русских прихвостней этого племени в чем-нибудь худшем. Турки некогда набирали христианских мальчиков, воспитывали их на турецкий лад, давали им богатое содержание, внушали им мусульманский фанатизм — и из христиан выходили лютые, как волки, янычары, защитники Магомета, а не Христа. Нечто подобное проделывают и евреи. Оглушая немолчным гвалтом своим христианские уши, внушая ежедневно через печать свои идеи и настроения, они совершенно перевоспитывают таких “христианских” мальчиков, как, например, глуповатый г-н Набоков, нервный г-н Шульгин, хитренький г-н Короленко и пр., и пр. Одевая их в богатое платье рекламы и похвалы, давая кое-кому богатое содержание, евреи вручают им кинжалы — то бишь писательские, отточенные на христиан перья. Получается еврейская гвардия янычар, готовых растерзать отечество за одно подозрение в чем-то дурном еврея, тащившего ребенка в обжигательную печь...

 

ТРАГИКОМИЧЕСКОЕ ПЛЕМЯ

12 октября

Еврейский народ принято считать самым трагическим из всех, ибо он растерял в своей истории все, что делает нацию величественной: утратил территорию, государственность, язык, независимость и даже кровь свою (ибо, по уверению ученых, чистых семитов среди евреев не более 5 процентов, остальные — помесь с сирийцами, неграми, туранцами и арийцами). Чего трагичнее — потерять десять из двенадцати колен? Чего трагичнее — считать себя избранным народом Божиим и одновременно — отверженным Богом? Чего трагичнее — иметь историю, состоящую из “исходов”, то есть из изгнаний отовсюду, куда бы это племя ни проникло и где бы ни укоренилось? Чего трагичнее — перебывать в плену у всех соседей и всем внушить презрение и ненависть, доходившую не раз до попыток окончательного истребления этого племени еще в дохристианские времена? Чего трагичнее — иметь национальное имя, которое на всех языках является ругательным словом? Но, пересчитывая свои беды, сами евреи не замечают очень сильного и неразрывного с их трагедией комического оттенка — ив древней их истории, и в современной. Не забавна ли, в самом деле, их претензия быть на первом месте, когда, по их же учению, Бог лишил их всякого определенного места на земле? Не смешна ли эта трехтысячелетняя история с постоянным пролезанием евреев куда их не просят, с постоянным захватом ими хозяйских прав и с неизменным изгнанием нахального гостя за порог дома? Вся еврейская история — трагикомический водевиль, с переодеваниями и всевозможными фальсификациями, которые рано или поздно всегда раскрываются. Трагедией историю евреев нельзя назвать потому, что трагедия вещь благородная — это страдание высокого духа, гонимого слепым роком. У евреев же страдает очень низкий и преступный дух, гонимый не роком, а чувством самосохранения у всех народов, имевших несчастие довериться этому вкрадчивому и с виду невинному паразиту. Именно паразитизм этот, стремление жить на теле чуждых народов, и придает комический характер еврейской драме. Насекомые, желающие жить непременно на теле человека и в волосах его, могут горько жаловаться на гонения против них, — но не комичны ли были бы эти жалобы по самому существу их? Не забавны ли были бы их воззвания к благородству человеческому, к чувству сострадания и т.п.? Самый простоватый и близкий к святости человек ответил бы на стон, например, блошиной нации: “Да ведь не мы же, люди, скачем на вас, а вы на нас. Оставьте нас в покое — и будьте уверены, что мы за вами не погонимся”.

Трагикомический оттенок имеет не только история евреев, но и самый тип их: сколько в нем, с одной стороны, трусости и с другой — наглого самомнения! Раскройте любую написанную евреем историю еврейского народа (например, двухтомную историю профессора Греца в издании Хашкеса) — разве это не клиническая картина mania grandiosa, явного помешательства на идее своего народного величия? Даже ученые из евреев (впрочем, ученые в особенности) до такой степени лишены чувства самокритики, что не замечают, насколько их напыщенность наивна и смехотворна.

Мне не раз уже приходилось отмечать курьезные резолюции разных жидовских сборищ за границей, наполненные угрозами по адресу России.

<...> А на днях в связи с делом Бейлиса венские иудеи разразились прямо площадной бранью против русского Государя и русского народа. Из вороха смрадных ругательств, неудобных для печати, могут быть приведены лишь те умозаключения еврейских журналистов, которые свидетельствуют о явно ненормальном состоянии их мозгов. “Брошен вызов царственному еврейскому народу, — кричат (печатно) евреи. — С чувством омерзения, скрежеща от боли и стыда зубами, поднимаем мы запятнанную нашей святой кровью перчатку”. Вызов, брошенный евреям, заключается, видите ли, в том, что русское правительство “осмелилось” привлечь киевского еврея Бейлиса к суду. Но почему же еврейский народ “царственный”? Не отдает ли это царственностью гоголевского Поприщина, вообразившего себя Фердинандом VII? И почему кровь еврейская — “святая”, в отличие от всякой другой человеческой крови? Читатель может улыбнуться жидовскому самохвальству, но улыбка в данном случае неуместна: перед нами больной народ, не в отдельных своих представителях, а чуть ли не всей массой свихнувшийся на мысли, что он царь между народами и свят, как Бог. “В Киеве, — голосят газетные еврейчики, — русское правительство решило дать генеральное сражение еврейскому народу. От исхода этой титанической борьбы зависит судьба... выдумаете, еврейского народа? О нет! Еврейский народ неуязвим. На карту поставлена судьба русского государства: быть ли ему или не быть? Победа русского правительства будет началом его конца. Тут ему выхода нет... В Киеве перед лицом всего мира мы покажем, что с евреями шутить нельзя. Если до сих пор еврейство по тактическим соображениям скрывало тот факт, что оно являлось руководителем русской революции, то теперь, после инсценировки русским правительством киевского процесса, маскараду этому должен быть положен конец. Каков бы ни был исход киевского процесса, русскому правительству нет спасения. Так еврейство решило, и так будет...”

Скажите, разве при всей змеиной злости этих угроз они не отдают глупейшим шутовством? Мне показалось странным, что национальная русская печать отметила этот вздорный выпад венских жидов как нечто очень серьезное. Тут ни капли нет здравого смысла, а один лишь озлобленный бред. Подумаешь, какую новость открыли венские жидки, заявив, что именно их сородичи руководили недавней русской революцией. Но разве это неизвестно русскому правительству, имеющему в руках точные цифры еврейского участия и в рабочей, и в студенческой, и в печатной, и в простонародной смутах? Этот секрет полишинеля еврейчики могли бы преспокойно хранить для себя, но раз они его так “ужасно” раскрыли, русское правительство могло бы ответить: глупенькие! Да что же вам пользы-то афишировать вашу роль в русской революции? Ведь одно ваше прикосновение к революции в состоянии было убить ее в глазах русского народа. Пока народ не догадывался, кто именно дергал его за нервы, кто возбуждал его против Престола и веры, — народ еще волновался и бунтовал, но стоило еврейским руководителям высунуть свои черные головы наружу — народ очнулся и отхлынул от них. В тех городах, где еврейские руководители революции выдвинулись из толпы особенно заметно, результатом было возмущение народа... не против русского правительства, а против евреев. Припомните-ка, какой кровавой полосой прошли погромы евреев в 1905 году именно в тех городах, где еврейских руководителей революции было особенно много. Хорошо вышло “руководство”, не правда ли? Несомненно, и впредь оно будет встречено в России столь же трагикомически для евреев. Ведь и тогда, восемь лет назад, жиды всего мира и всей России проявляли достаточную степень ярости. И тогда они вопили, раздирая рот до ушей, что “русскому правительству нет спасения”. Ведь и тогда они выносили смертные приговоры русской государственности. Но Бог помиловал, и еврейская свинья не только не съела, но сама едва живой выскочила из переделки, потеряв изрядное количество своей щетины. Результатом оборудованной евреями первой нашей “революции” был не только разгром этой революции, но и такое “беспокойство” для г-д евреев, что около миллиона их сочли полезным для себя эмигрировать в Америку. Остались на своем прежнем месте и русский трон, и русский народ, и даже русское правительство нисколько не потерпело в своих правах.

Никакой революции (в смысле государственного переворота) на самом деле у нас не было; если было введено народное представительство, то ведь оно не новость ни в древней, ни в новой нашей истории. Государство наше началось с народного представительства (вече) и продолжалось им (земскими соборами). Прерывавшееся временами, оно возобновлялось в учреждениях Екатерины II, Александра I, Александра II, не раз обсуждалось при Александре III, и если не вводилось, то лишь вследствие бесконечной волокиты, обычной у нас и в малых, и в больших вопросах. Несчастная война, а вовсе не еврейская бунтовка заставила поспешить с коренной реформой. Если бы евреи обладали хотя бы скромной дозой здравомыслия, они увидали бы, что торжествовать им и хвастаться революцией не приходится. Государственная Дума, на которую они возлагали все надежды, вовсе не оказалась ни жидовской, ни даже жидофильской. Проскочившие в нее еврейчики не имели даже среднего успеха в ней, и единственная их роль ограничилась тем, что они скомпрометировали одну из русских партий, имевшую малодушие поступить к евреям на содержание. Пока русское общество еще не видело воочию всех этих Герценштейнов, Иоллосов, Нисселовичей, Винаверов, Пергаментов, Гессенов и прочих, оно считало кадетов искренними и стойкими представителями русского либерализма; но когда из-под овечьей шкуры показались еврейский хвост и характерные клыки — огромная жидорусская партия пошла на убыль. Все порядочные, верные народным интересам русские люди ушли из нее, и остались люди или очень корыстные, или очень придурковатые, то есть или шабесгои, или янычары, о которых я говорил недавно. То же проделали евреи и с русской радикальной печатью: они наложили на нее точно масляное пятно специфически еврейской бесчестности, фальсификации, подлога, клеветничества и наглой лжи, что не могло не уронить этой печати в глазах добропорядочных русских людей.

Я не скажу, чтобы русские политические движения, партии и газеты сами по себе были безгрешными, но грехи христианские г-да евреи как бы фиксируют и проявляют, чудовищно усиливая своей особенно едкой, отстоявшейся в веках бессовестностью. С этой точки зрения русскому правительству не только нет причин страшиться евреев, угрожающих еще раз взять руководство революцией, но есть основания счесть их участие даже желательным в этом деле. Если шайкой воров берется руководить сумасшедший, то мешать этому до времени не следует. Один еврей — Азеф, задумавший перехитрить самого дьявола в руководстве русской революцией, нанес ей такое поражение, какого не могла нанести ей коалиция всех наших охран и полиций.

Из сказанного, конечно, не следует, что угрозы евреев ровно ничего не значат. Как змеиный шип или волчий вой, угрозы вообще безвредны, но они обнаруживают присутствие озлобленных и всегда вредоносных творений. Можно поручиться, что и без всяких угроз евреи наносят России, как и всему христианству, всю сумму зла, на какое они способны. Для этого евреям даже не надо быть озлобленными, а только евреями. Разве саранча озлоблена на поле, на которое она садится? Она может глядеть на него даже с нежностью — отчего, впрочем, полю нисколько не легче. Русское правительство, которое “осмелилось” (буквальное выражение еврейских газет) тронуть одного подозрительного еврея в Киеве, хорошо сделает, если встретит всесветные угрозы этого племени пренебрежительной улыбкой, но еще лучше сделает, если, памятуя долг свой перед русским народом, примет более строгие и методические меры к освобождению России от отверженного племени. Не нужно контрпредупреждений, не нужно, по возможности, крутых насилий, но необходим очень стойкий нажим в ответ на наглое нашествие врагов России, не стесняющихся уже более кричать о своей вражде перед целым светом. Если нельзя мечтать о такой роскоши, как новый поголовный исход евреев под предводительством Винавера и Гессена, то необходим все-таки железный отпор им на всех позициях, государственных и народных. Дело Бейлиса ярко показывает, как ошибочно и опасно было либеральное простодушие нашей бюрократии при Александре II. Чиновники тогда не разглядели, что такое еврей, они не поняли, как быстро это племя из ничтожного паразита делается паразитом угрожающим и смертоносным. У нас ждут, чтобы непременно все ткани народного тела были пропитаны ростовщической и мошеннической еврейской культурой, — ждут, когда лечиться от заразы будет уже поздно... Если сами евреи не замечают комизма своего положения, то христиане, наоборот, за комической стороной не разглядывают глубокой и органической опасности, сопряженной с еврейским внедрением. Трихины и стрептококки могут быть невиннейшими с их точки зрения существами и глядеть на ваше тело как на священный Ханаан свой, но лучше подальше держаться от такой невинности. Не будь евреев в Киеве, не было бы и процесса, который лежит одинаково на христианской и еврейской совести.

Трагикомедия еврейского племени сказалась и в данном процессе во всем блеске. Возьмите хотя бы эту черту: евреи клянутся и божатся, что не употребляют человеческой крови для ритуальных целей, они заставляют в этом клясться сотни и тысячи раввинов и еврейских ученых — и все-таки им не верят. Чем объяснить это доходящее до смешного недоверие к оглушительному, доведенному до трагизма еврейскому гвалту? Мне кажется, ничем иным нельзя объяснить его, кроме исторического, накопленного в тысячелетиях предубеждения против этого племени. В столь темном вопросе, как подпольное убийство христианских детей с целью мести или жертвоприношения Иегове, конечно, мы, христианская публика, ничего вполне определенного не знаем. “Говорят”, что евреи режут детей, но своими глазами никто из нас этого не видел. В таких условиях, казалось бы, как не поверить шумной клятве всего еврейского духовенства и ученого их класса? Однако доверия нет как нет. Дело в том, что если возможны отдельные честные евреи, то как народ, во всей массе, это племя далеко не имеет репутации честного. Отдельному еврею (по достаточном испытании) вы еще можете поверить, но можно ли дать веру еврейской толпе, хотя бы она подтверждала свои слова самыми торжественными клятвами? Увы, нельзя. Христиане за две тысячи лет привыкли видеть себя систематически обманутыми со стороны евреев. И у нас, при известных стеснениях, и в Америке, при широчайшей свободе, евреи ухитряются быть вдвое, втрое, вчетверо более преступным племенем, чем все другие вместе с ними живущие народности. Притом преступность еврейская по преимуществу ютится в области обмана. Если не ошибаюсь, такие преступники, как убийцы, воры, грабители, представители грубого насилия, среди евреев встречаются реже, чем среди христиан. Но зато в необъятной области мошенничества, связанного с обманом, они главенствуют. Притворяясь честными и скромными людьми, евреи удивительно умеют втянуть христианина в сделку, по видимости совершенно безукоризненную, — и она чаще всего оказывается для него роковой петлей. Даст, например, еврей деньги в долг — всего по пяти процентов, но затем окажется, что пять процентов насчитывается за месяц, а в год это составит шестьдесят процентов. При заключении сделки она представляется крайне выгодной для обеих сторон, а на деле она крайне выгодна только для еврея, для христианина же разорительна. Что бы ни купил христианин у еврея, непременно обнаружится какая-нибудь незамеченная фальшь, и дешевое выходит дорогим. Евреи фальсифицируют все решительно на свете, начиная с монеты и кредитного знака. Они подделывают векселя, документы, всякую пишу, вина, лекарства, материи, утварь, золото, серебро. Огромные промыслы еврейские возникли на подделке одних аптекарских товаров. А засорение зернового хлеба евреями чего стоит! Оно прямо убивает нашу внешнюю торговлю. Евреи подделывают и женскую невинность, и многоэтажные каменные дома, стены которых оказываются набитыми мусором и рушатся часто недостроенными. Подделывают и всякого рода идейный товар — литературный, научный, художественный, юридический, политический. Не все случаи обмана разоблачаются. В громадном большинстве они остаются безнаказанными, но в конце концов у народов, пораженных этой язвой, — у христиан, как и у магометан, — складывается стихийное в отношении евреев недоверие. Даже в средневековых арабских сказках, рассказанных Шахразадой, евреи неизменно фигурируют как обманщики.

Заработав тысячелетиями столь прочную и столь нелестную репутацию, евреи трагически требуют, чтобы мы им поверили на слово относительно ритуальных убийств. Не комично ли это с их стороны? Чем труднее доказуема область еврейских преступлений, тем более строгого требует над ней надзора.

 

ЕВРЕЙСКАЯ ПОБЕДА

31 октября

Будем иметь мужество сознаться, что в деле Бейлиса Россия понесла поражение. Без долгих доказательств — попробуйте прислушаться к вашему сердцу, к вашему внутреннему чувству, — разве не тяжело ему? Очень тяжело. Вопрос не в Бейлисе, а в том, что не нашли виновного, или если почти нашли, то испугались назвать его и в самую критическую минуту отступили. Растерялись, опустили руки и безнадежно отпихнулись от решения, в котором замешан державный долг России — долг правосудия, связанный с национальной честью. Да, как ни грустно признать, подобно Франции, понесшей тяжкое поражение в деле Дрейфуса, и Россия склонилась перед тем же внутренним врагом, торжествующим теперь победу. О, как они торжествуют! О, как они визжат и горланят теперь в обоих полушариях и как сатанински издеваются над несчастным народом русским!

Что особенно трагично — это состав оправдательного приговора. Через минуту (по вынесении приговора), говорит “Свет”, “стало известно, что по вопросу о виновности Бейлиса голоса присяжных Разделились шесть против шести”. Но что же в таком случае это за приговор? Может ли Россия и все христианство быть обеспечены, чт0 суд присяжных в данном случае вынес твердую уверенность в невиновности Бейлиса? Напротив, суд в приговоре, сложившемся шесть против шести, вынес абсолютную неуверенность в истине своего решения. “Либо да, либо нет” — вот ведь что означают собою эти 6=6. Очевидно, только сомнение, толкуемое в пользу подсудимого, позволило выйти правосудию из этого состояния равновесия, равносильного параличу суда. И вот это нечто случайное, нечто невесомое — каково сомнение при одинаковой вероятности утверждения и отрицания — и склонило чашу весов в пользу евреев. Но по чистой совести, может ли подобный приговор удовлетворить Россию? Мне кажется, что, как мы ни устали с этим проклятым делом, при обилии кассационных поводов его следовало бы вести дальше, следовало бы, как японскую войну, продолжать до вполне благоприятного результата, удовлетворяющего нравственное чувство народное. Нужен не Бейлис, нужен виновный, ибо жертва налицо, и если на Бейлисе сходятся все невидимые и видимые лучи как на единственном вероятном соучастнике преступления, то следовало бы не спешить с его освобождением от судебного преследования. Если бы завтра открылись другие убийцы и оказалось, что Бейлис ни при чем, он, конечно, должен быть отпущен, но ведь в данном состоянии вопроса только один Бейлис и составляет определенно подозрительное лицо. Так неужели ради одной лишь причины, что он еврей, отказываться от обязанности окончательного расследования этого черного дела?

Первой частью приговора того же суда присяжных безусловно установлено, что убийство христианского мальчика произошло на еврейском заводе, где управляющим служил Бейлис, и при обстоятельствах, раскрытых на суде, то есть указывающих на обстановку ритуала и прикосновенность к нему Бейлиса. Как же согласить первую часть приговора со второй? Как понять, что еврей, в час убийства тащивший христианского мальчика к обжигательной печи завода (по показанию детей-очевидцев) и бывший последним из тех, кто был замечен вблизи мальчика, совсем-таки невиновен, не только в убийстве, но даже в соучастии? Шесть из двенадцати присяжных признали Бейлиса виновным, как признали его виновным очень опытные представители коронной и профессиональной юстиции: прокурор, председатель суда (по отзывам еврейских газет, председательское напутственное слово присяжным носило явно обвинительный оттенок), а также такие знаменитые адвокаты, как Замысловский [3] (бывший прокурор) и Шмаков [4]. Вы скажете, что другие представители юстиции — адвокаты Бейлиса — отрицают его виновность. Да — но ведь беспристрастие этих адвокатов и экспертов со стороны защиты кое-чем скомпрометировано, — например, тем, что они получили слишком внушительные гонорары. О, конечно, они получили их только за свой труд — но если бы они выступили против Бейлиса, то позволительно усомниться, получили ли бы они “за свой труд” хоть медный грош...

Тут мы подходим к основному центру судебной драмы. Что же значит, что, несмотря на доказанность зверского убийства христианского мальчика на еврейском заводе, в дни еврейского мстительного праздника, в тайной еврейской молельне, в которой присутствовали хасиды, пекари и развозители мацы, — евреи все-таки остались в стороне? Что же значит, что глубокое убеждение русской государственной юстиции в наличии в данном случае ритуала, как и убеждение в том же следственных властей и независимых экспертов, сведено к нулю? Что же значит, что против шестерых присяжные, убежденных в виновности Бейлиса, выступили шесть будто бы не убежденных в этом?

Эту страшную загадку нужно пытаться сколько-нибудь распутать и осветить. Еще в Древнем Риме была отмечена поразительная сила еврейского террора, когда дело касалось суда над евреями. Даже такие судебные ораторы, как Цицерон, старались говорить чуть слышно, обвиняя кого-нибудь из этого “презреннейшего”, по мнению римлян, племени. Невероятный шум и гвалт, поднимавшийся еврейской толпой на площади вокруг суда, на ближайших улицах, смущал римлян, заставлял их иногда теряться, поддаваясь софизмам подкупленных адвокатов и, может быть, подкупленных судей. В истории многих арийских царств отмечены эпохи глубокого нравственного упадка, когда подкуп со стороны мошенников поражает шаткую совесть не только мелких стражников и низших агентов власти, но и весьма значительную часть аристократического класса. Если не деньгами, то красивым телом своих дочерей и жен евреи проникали до таких грозных престолов, как Нерона и Ксеркса. За пятьсот лет до эпохи Цицерона и за двадцать четыре столетия до дела Бейлиса евреям удалось через Есфирь, воспитанницу Мардохея, изменить более чем судебный приговор — торжественный манифест царя-деспота, причем ближайший к царю сановник, имевший “вторую честь по царе”, был погублен, а с ним множество невинного народа было зарезано иудеями. Ведь доходило до того, что царь арийского племени позволял иудеям, находившимся во всяком городе, “истребить, убить и погубить всех сильных в народе и в области, которые во вражде с ними, детей и жен и имение их разграбить” (Есфирь, 8, 11), что евреи и сделали. Список с этого добытого через Есфирь указа был послан “как закон, объвляемый для всех народов, чтобы иудеи готовы были к тому дню мстить врагам своим”, и в результате “многие из народов страны сделались иудеями, потому что напал на них страх перед иудеями” (Есфирь, 8, 17).

Вот какие победы одерживало это племя, враждебное (по словам манифеста Артаксеркса) всякому народу и “совершавшее величайшие злодеяния”. Умалять эти еврейские победы, совершавшиеся всегда подкупом, подлогом и террором, никак не следует. Империя великого Кира просуществовала очень недолго после того, как сородичи Мардохея забрали над простодушным арийским народом указанную чудовищную власть. Недолго просуществовал и железный Рим, не остерегшийся впустить в Италию паразитный иудейский народ. Засилье евреев, как засилье туберкулезных бацилл в теле, всегда было предвестием падения царств.

Если мы хоть сколько-нибудь дорожим будущностью своего народа, изучим как следует дело Бейлиса: в нем, как в зеркале, отражается все довольно жалкое состояние нашей теперешней государственности. Разве вы не видите, что евреи действительно захватывают Россию, как во времена Ксеркса захватили Персию? От времен Изяслава I, князя киевского (считавшего недостойным “пачкать мечи” еврейской кровью), идут погромы евреев; другими словами, восемьсот лет кряду простой народ выражает нежелание жить с евреями — и этот хищный народец все-таки живет в России, внедряется все глубже и глубже, презирая все официальные ограничения. “Черта оседлости” существует теперь уже не для евреев, а для самих русских, вытесняемых из всех первых мест на своей родине, из промышленности и торговли, из науки и искусства, из всякой области сколько-нибудь выгодного труда. Нас, потомство строителей государства, тысячу лет сражавшихся за его честь и свободу, кочевое племя, ненавидящее Христа, отгоняет от наших колыбелей и очагов и порабощает как низшую расу. Несмотря на категорический запрет еврейскому вселению всех монархов наших до самого XIX столетия, несмотря на решительные повеления Петра Великого и Елизаветы не пускать жидов в Россию, жиды уже наводняют ее и делаются господствующей кастой. Приспособив к своим операциям наш Государственный банк, евреи чрезвычайно быстро переводят наши национальные богатства в свои карманы. Овладев командующей силой интеллигенции — печатью, евреи совсем вытеснили авторитет правительства из сознания общественного и поставили свою волю выше государственной. <...> Еще не вполне удалось евреям сломить упорство национальной, хотя и сильно разреженной инородцами и обеспложенной бюрократии, но многое уже удалось... Если не вполне еще разгромлен евреями и государственный суд наш, то именно в деле Бейлиса вы видите, до какого края пропасти он уже доведен.

Скажите, что в этом кошмарном деле не подделано? Что не подкуплено? Что не оболгано? Что не терроризовано евреями? Ведь единственно, что не подделано, не подкуплено и не поддалось террору, — это русская государственная юстиция да гражданские истцы. Исторической по нашему времени заслугой следует признать решимость И. Г. Щегловитова, несмотря на всевозможные давления, все-таки поставить это возмутительное дело. Никто не может сказать, что русская юстиция подкуплена, а казалось бы, для евреев это был редкий случай испытать свою силу. И прокурор, и судьи, с достойным председателем своим, вели себя так, как должны вести себя граждане великой страны, не отрекшиеся от отечества. Той же похвалы заслуживают и бескорыстные страдатели этого процесса — гражданские истцы и эксперты, кроме нанятых защитой. Но вот и все здоровые, еще не сгнившие клетки суда. Подсчитайте, сколько лжесвидетельства широкою волною впущено евреями в этот процесс! Сколько следственного подлога, добровольческого усердия затушевать, замазать всякие следы преступления, направить следствие совсем в другую сторону! Несомненно, кроме лжесвидетелей, в этом “умученном жидами” деле есть и лжеадвокаты, и лжеэксперты, и лжеполиция, и громадная еврейская лжепечать. Мудрено ли, что за тридцать три дня тяжелых до мучительности заседаний непривычные к ним крестьяне-присяжные дошли до душевного состояния, близкого к помрачению ума. Не только крестьяне, но и люди с какой угодно интеллигентностью не могли бы безнаказанно вынести четырехнедельного выслушивания изворотливой, лживой, фальсификаторской, явно недобросовестной человеческой речи. Евреи и били на то, чтобы “запорошить глаза” присяжным, заговорить их до одури, привести в полусознательное состояние, когда начинает действовать любой гипноз. Скажите, возможен ли серьезный суд в подобных условиях?

Поговорите с любым судебным деятелем черты оседлости — все они утверждают, что юстиция, основанная на свидетельских показаниях и на документах, становится благодаря евреям уже почти невозможной. Лжесвидетельство и подделка документов доходят до такой цинической простоты, что правосудие прямо терпит крушение. Обвиняемому еврейчику ничего не стоит выставить любую толпу “свидетелей” и представить любую подпись на документе. Но этого мало: еврейское золото, выжатое гешефтами из христианских кошельков, несомненно, парализует добросовестность полицейских агентов, как и было в деле Бейлиса, где сыскные агенты сразу взяли неверный курс. Еврейское золото пробует влиять и на менее твердых представителей следственной власти, и даже на присяжных эаседателей. Не далее как вчера в “Новом времени” сообщалось из Кременчуга о попытке одного обвиняемого еврея подкупить присяжных заседателей. Покушение это было разоблачено одним из присяжных, не согласившихся взять взятку, но при наших нравах, при крайней бедности и неразвитости присяжных заседателей на иных процессах можем ли мы быть вполне уверены в том, что еврейский подкуп совершенно не влияет и на суд присяжных? Во множестве случаев удостоверено, что за бутылку водки православные крестьяне, свидетели и волостные судьи охотно “берут грех” на свою совесть, вообще не слишком требовательную. Но еврейские преступления обслуживаются в нужных случаях не несколькими рублями достаточными для ведра водки. На выручку попавшемуся иудею кроме собственного награбленного золота является весь кагальный фонд, а иногда, как в деле Дрейфуса, Ферреро или Бейлиса, — всемирно-еврейский капитал. Это — сила. Тут уже не “ведеркой” водки пахнет, а целыми состояниями, щедро рассыпаемыми направо и налево. Вера Чеберяк показывает, что ей Марголин предлагал 40 тысяч за принятие убийства на себя. Есть указания и на другие попытки подделать подсудимого за известный гонорар. Существует в публике и такая версия: почему бы евреям не нанять вполне невинного своего соотечественника, который за хорошую плату согласится выступить в качестве обвиняемого и будет оправдан, дав возможность действительным преступникам скрыться? Еще лучше в этой роли мог бы служить не вполне невинный, а явно замешанный в деле соучастник, уличить которого, однако, нельзя. Наконец, если не в данном деле Бейлиса, то во многих подобных делах разве не возможен и такой случай, классически простой: юстиции предоставляют сажать на скамью подсудимых кого она пожелает, но еврейский кагал входит в соглашение с известной частью присяжных и остается совершенно спокойным. Нет нужды оплачивать всех присяжных — достаточно половины их или даже одной трети. Ах, это невозможно! — воскликнет читатель, пребывающий на лучезарном Олимпе русской жизни. Но то, что невозможно на Олимпе, весьма обыкновенно у его подножия. Еврейский софист, смущающий совесть какого-нибудь землероба или жалкого писарька, вечно голодного, окруженного голодной семьей, будет говорить: “Да вы вовсе не покривите душой. Вы скажете только то, в чем безусловно убеждены, и не скажете, если есть хоть малейшая тень сомнения. А посмотрите, сколько тут сомнительно. Лучше десять виновных оправдать, чем обвинить одного невинного, говорит сам закон. Ведь вы лично не видали, как наш обвиняемый убивал мальчика? Если не видали, так и не утверждайте, что именно он убил. А вдруг не он? Не судите, да не судимы будете, сказал Христос, — прощайте и вам простится. В награду же за труд ваш и нежелание вредить евреям мы предлагаем вам маленькую сумму: двадцать-тридцать тысяч рублей. Подумайте немножко. Навсегда будете обеспечены и вы, и семья ваша. В купцы выйдете”.

Вот приблизительно какой разговор возможен между евреями и неевреями в процессах, где еврейское преступление очевидно. Как вы думаете, все ли полунищие конторщики и бывшие лакеи останутся непреклонными перед такими позолоченными софизмами? А еврейский кагал может пообещать и не двадцать, не тридцать тысяч. Вместо того чтобы раздать целый миллион жадным адвокатам, экспертам, лжесвидетелям и русским прихвостням из журналистов, подбирающим крохи, падающие с еврейского стола, не проще ли поговорить кое с кем из господ присяжных заседателей с глазу на глаз? С ними, скажете вы, нельзя разговаривать, они изолированы. Ну что там нельзя: ничего нет невозможного на этой планете...

Возможно и такое еврейское давление. В тех местностях, где чаще всего встречаются еврейские преступления, обыкновенно вся русская беднота опутана еврейским ростовщическим кредитом, и не одна беднота, а и мелкие торговцы, чиновники, домовладельцы. Вместо соблазна “дать” может быть употреблен соблазн “не взять” — не взыскать по векселю или разорвать его. Ведь известно же, что все христианское население еврейским кагалом расписано на участки и сдано в аренду отдельным еврейским эксплуататорам. Маневрируя всевозможными соблазнами и нажимами, обморочивая лжесвидетельствами и подлогами, не является ли еврейство хозяином нашего бедного правосудия и не смеется ли оно над совестью великого народа?

Председательствующий Государственной Думы князь Волконский имел вчера мужество сказать важную мысль о процессе Бейлиса: “Дело еще не кончено: могут быть еще другие инстанции”. Да! “Могут быть” — и ради ответственности перед Богом за кровь невинно замученного ребенка, мне кажется, государственная юстиция обязана довести свое благородное дело до конца.<...>


[1] Шульгин Василий Витальевич (1878 — 1976) — русский политический деятель, публицист. Сотрудничал в газете “Киевлянин”, будучи националистом. В 1917 — член Временного комитета Государственной Думы. 2 марта 1917 ездил требовать отречения у Императора Николая II. Участвовал в создании Добровольческой армии. Белоэмигрант. В 1944 арестован в Югославии и приговорен в СССР к тюремному заключению. В 1956 освобожден. Автор книг “Дни” (1925), “1920-й год” (1927), “Три столицы” (1927), “Что нам в них не нравится...” (1928).

[2] Пихно Дмитрий Иванович (1853 — 1913) — русский экономист. В 1870 — 1874 учился в Императорском Киевском университете. С 1877 — приват-доцент Императорского Киевского университета. В 1888 — 1902 — профессор кафедры экономических наук того же университета. Будучи с 1885 чиновником особых поручений Министерства финансов, подготавливал материалы о выкупе частных железных дорог в казну. В 1907 — 1913 — член Государственного совета. Возглавлял Киевский отдел Союза русского народа. Автор книг “Основания политической экономии” (1890), “Закон спроса и предложения” (1886), “Политическая экономия” (1887).

[3] Замысловский Георгий Георгиевич (1872 — 1920) — русский общественный деятель, крайне правый. Был мировым судьей в Прибалтийском крае, товарищем прокурора Гродненского окружного суда, далее и. д. товарища прокурора Виленской судебной палаты. Один из лидеров Союза русского народа, с 1908 — член Союза Михаила Архангела. Член III — IV Государственных Дум. Автор книг “Правые в III Государственной Думе” (под псевдонимом Юрский) (1912) и “Убийство Андрюши Ющинского” (1917).

[4] Шмаков Алексей Семенович (1852 — 1916) — русский общественный деятель, крайне правый, публицист. Присяжный поверенный Московской судебной палаты. Участвовал в защите православных христиан в судебных процессах но делам о еврейских погромах. Автор книг «Свобода и евреи» (1906), «Еврейский вопрос на сцене всемирной истории» (1912), «Международное тайное правительство» (1912).

 

НАЦИОНАЛЬНАЯ БОРЬБА

26 ноября

Сегодня день решительный у Национальной партии. Думская Фракция националистов бросает жребий: быть ли ей независимой и, так сказать, суверенной в черте своих парламентских прав или объявить себя еще раз покорным вассалом октябризма. Мне приходилось не раз писать, что октябристы — весьма неустойчивая порода двуногих. По убеждениям своим они вовсе не настолько далеки от националистов, чтобы союз с ними был принципиально невозможен, но едва ли возможен союз искренний и достойный, с соблюдением своих, то есть национальных, интересов. Собственно союзных отношений октябристы, как партия, родившаяся под коварным созвездием Скорпиона, по-видимому, и не желают и даже органически не способны к добросовестному союзу. Впрочем, в некоторое оправдание их достаточно спросить: допустим ли вообще тесный союз между различными партиями? Ведь такой союз делает само существование отдельных партий бессмысленным. Искренний союз должен оканчиваться слиянием; если же таковое нежелательно, то и союз сколько-нибудь прочный невозможен. Временные соглашения, конечно, неизбежны, но плоха та партия, которая все время ищет соглашений. Тем самым она обрекает себя на роль просительную и в конце концов — служебную. Но из всех партийных принципов национальный наименее подходящ для службы чему-нибудь, ибо нация есть господство. Нация по природе своей государственна, и партия, отстаивающая национальность, может только подчинять, а не подчиняться,

С политическими настроениями бывает то же, что с отдельными профессиями. Как часто у нас генералы забывают свое призвание и занимаются штатскими делами, священники — коммерческими, коммерсанты — искусством и т.п. Забвение своих призваний — верный признак общего упадка. Наоборот, достаточно вспомнить человеку, кто он, или партии, что она, и достаточно отдаться своей идее всецело, чтобы тотчас же получился крупный результат. Относительная слабость национальной фракции в том, что она все время изменяла себе, впадала в политическое многобожие, больше думала о посторонних интересах и о соглашении с ними, нежели о своем собственном. Отграничиться, сосредоточиться, вернуться к своим заветам — вот в чем спасение и отдельных людей, и партий, и народов.

В чем коренное различие между октябристской партией и Национальной, мешающее им при общей умеренности программ слиться или войти в союз? Мне кажется, у октябристов, как и у их ближайших соседей слева, — буржуазный идеал, тогда как националисты с их правыми соседями имеют идеал героический. Вероятно, излишними были бы слишком долгие объяснения, что такое буржуазность и героизм. Под буржуазностью я разумеваю то узкое и слишком материальное миросозерцание, которое вмещается в горизонте текущего дня, в черте будничных задач, решаемых компромиссом, причем люди довольствуются полууспехом, полудостижением коротенькой формулой: “кое-как”. Буржуазное миросозерцание не дает одной великой культуры, а множество мелких и нестойких. В государственной жизни буржуазия выдвигает как свой орган бюрократию, канцелярски-полицейский способ править народом — способ, при всей черствости и бездушии его очень слабый. Буржуазно-бюрократический строй есть пышно декорированное бессилие. Гений жизни, гений удачи, таланта, счастья отлетает от такой государственности, и она на глазах народов делается “больным человеком”. Пример — все отставшие страны Востока начиная с Турции, Персии, Китая, Индии и кончая иными. А ведь все эти заболевшие государства были когда-то великими и сильными. Когда? — вы спросите. Когда они были героическими, отвечу я.

В чем же состоит героический идеал и почему он у нас настолько утрачен, что его приходится отстаивать и за него бороться?

Мне кажется, объяснение всех понятий следует искать в их источнике. Припомните век героев, когда зачинались древние государства, или век наших богатырей, стоявших на страже нашей слагавшейся национальности. И Геркулес, и Илья Муромец не знали компромиссов, они вели не словесную, а реальную борьбу с чудовищами, угрожавшими их родине, они отстаивали высочайшие народные святыни. Героический идеал религиозен, он аристократичен — в смысле торжества лучшего над дурным. Героизм самоотвержен, то есть не боится ни трудов, ни лишений, ни самой смерти. Наконец, героизм национален, ибо он движется общим благом, а не личным или узкопартийным. Героизм — тот солнечный фокус, в котором соединяются все лучи народной души, весь ее жар и свет. Всякая нация, чтобы быть нацией, непременно должна быть героичной и вне, и внутри себя, иначе она делается растленной, впадает в старческие грехи и делается добычей более благородных соседей.

Еще отличие буржуазных партий от героических: первые отстаивают главным образом права свои перед властью, вторые — главным образом обязанности свои перед народом. Казалось бы, нужно ли отстаивать обязанности? Достаточно исполнять их. Но при буржуазно-бюрократическом засилье героические партии, как и весь народ, бывают сильно стеснены в исполнении своих священных обязанностей. Мы обязаны служить Богу и народу в лице его державной власти, а нас тянут служить всевозможным идолам, всевозможному мелковластию разных личных и партийных эгоизмов. Бог и народ в высоком их понимании вовсе не враждебны. “Аз и Отец — едино есьмы”, — может сказать всякая нация, чувствующая себя благородной. Но эту основную координату жизни, выражающуюся словом “religio”, отстаивать вовсе не так легко. Необходимы постоянные и героические усилия, чтобы не смешать благочестие с об рядностью и не подменить божественные интересы жреческими. Точно так же необходимо постоянное и зоркое напряжение, чтобы идеалы национальные не смешать с вожделениями черни народной, которая вовсе не есть нация. Нацией называется не народная протоплазма, не сырая человеческая стихия, а некое организованное, высокое существо, именуемое культурным народом. Вне цивилизации нет и национальности, ибо нет атрибутов последней — героического единодушия и свободной гражданственности.

Что делать русской национальной партии в теперешние смутные дни? Мне кажется, ей следует быть тем, чем она называется, и ничем иным. Националистам следует представительствовать величайшую из русских, политических идей — национально-русскую идею. Пусть иные партии преследуют, если позволяет им совесть иные, партийные цели, пусть революционное крыло мечтаете насильственном ниспровержении осужденного им общественного строя, пусть буржуазный центр мечтает о бескровном перевороте путем более или менее легальной борьбы, пусть оптиматы наши и феодалы составляют фронду для восстановления старого политического рабства. Национальной партии следует мужественно и твердо держать свое собственное знамя и ни на малое время не становиться под чужое. На священном знамени этом должна быть написана независимость народа русского как от внешних, так и от внутренних врагов. Националисты должны поддерживать всякое правительство, умеющее защищать народную честь и безопасность — и вне, и внутри страны. Напрасно думают, что русский национализм сложился без всякой нужды и есть политический каприз, не более. В действительности нужда в нем исторически неотложная: он есть необходимое пробуждение народного сознания от политического наркоза. Слишком долго мы верили в подмененные начала — в чиновную буржуазию как в аристократию и в полицию как в героизм. Нужны были великие унижения и бедствия, чтобы наиболее сознательная часть общества проснулась от спячки. И вне Империи, и внутри нее отечество наше находится в осаде. Нужна снова великая энергия, как в первые века истории, и великое мужество, чтобы отстоять от кручения самый предмет русского национализма — русскую нацию.

Не будем заглядывать в прошлое: возьмем последний момент нашей истории, последние политические впечатления. Разве только что закончившийся процесс в Киеве не доказал бессилия нашей государственности перед осаждающим Россию жидовством? Чего стоило юстиции нашей решиться поднять это возмутительное дело! Но поднятое, оно при всех стараниях власти окончилось ничем. Правда, судебным приговором подтверждено, что несчастный христианский мальчик был замучен на еврейском заводе с изуверски-ритуальными целями, — но ведь это и без суда было ясно, и вовсе не в этом состояла задача суда. Задачи всякого суда — нахождение виновных и государственное возмездие — в данном случае остались невыполненными. Злодеи скрылись, и единственный их захваченный сообщник остался неуличенным, ибо, сбитый с толку еврейскими фальсификаторами и подкупленными элементами на самом судбище, суд присяжных разделился надвое: шестеро высказались за оправдание, шестеро — за обвинение [1].

Как часто бывает, у нашей государственности и слишком добродушного общества не хватило упорства вести это судебное расследование до конца. И русское, и всесветское еврейство отпраздновало еще раз обидную для нашего национального достоинства победу. Пусть еще раз доказано, что еврейские фанатики приносят в жертву своему талмудическому богу похищенных христианских детей. Но ведь доказано и то, что подлейшее преступление это остается, как обыкновенно, безнаказанным.

Нужно ли придавать серьезное значение тому взрыву негодования в русском независимом обществе, который вызвал процесс Бейлиса? “Взрывы негодования” против евреев бывали не раз, и еще более грозные — стоит вспомнить 1905 год, — и, однако, еврейство всегда оставалось на своих позициях, укрепляло их и продвигалось все глубже в наше народное тело. На днях в Петербурге чествовались в Дворянском и Русском собраниях мужественные борцы за Россию — Г. Г. Замысловский и А. С. Шмаков. Вполне разделяя общее почтительное призвание их энергии и таланта, я очень боюсь, как бы эти громкие манифестации не остались бесплодными. Забросать политических героев цветами, оглушить их рукоплесканиями, выпить с ними много шампанского, прочесть блестящую, в стиле В. М. Пуришкевича, эпиграмму и затем опять вложить христианскую голову в еврейское ярмо — на это мы большие мастера...

Еврейство — зло очень древнее на Руси, мы не раз гибли в борьбе с ним и одолевали его. После того как сын великой Ольги сокрушил еврейскую монархию, угнетающую тогда пол-России, евреи как будто исчезли на Руси (хотя погромы их, а стало быть, и засилье отмечаются в Киеве и при Изяславе I). За 736 лет до мученической смерти мальчика Андрея Ющинского был варварски замучен при участии двух жидов другой Андрей — Андрей Боголюбский, “первый великорусский государь”, как его называет Костомаров. Именно еврей спрятал меч — единственную защиту князя. Цареубийцы выбросили тело великого князя на огород и хотели отдать собакам. Когда преданный слуга Андрея нашел это тело на огороде, один из евреев стал отгонять его: “Ступай прочь, мы хотим бросить его собакам”. “Ах ты еретик, — сказал ему на это Кузьма, — собакам выбросить? Да помнишь ли ты, жид, в каком платье пришел ты сюда? Теперь ты стоишь в бархате, а князь нагой лежит...” (Соловьев С. М. История России. Т. 2)

Эту многознаменательную сцену следует хорошо помнить всем, кто думает, что еврейское племя — несчастное и везде гонимое. На деле оно всегда приходит в рубище, а уходит в бархате, да еще с претензией бросить убитую им христианскую власть собакам. Запомните, господа, этот символ! Может быть, если бы не было цареубийства в 1174 году, совершенного жидами и русскими их сообщниками, и если бы не погиб могучий духом и телом государь, боровшийся с тогдашней анархией, совсем иначе мы встретили бы через пятьдесят лет надвигавшуюся татарщину. Может быть, замученный на еврейском заводе христианский мальчик Андрей нарочно послан теперь судьбой, чтобы напомнить беспечному русскому народу о роковой и гложущей его болезни, о той хазарской язве, что снова одолевает Россию...

Мой совет национальной фракции в Государственной Думе и всей национальной партии в России: не увлекаться мелкой политикой, игрой в соглашения и в борьбу с октябристами, игрой в оппозицию и т.п. Есть постоянная, огромная, глубоко важная историческая задача — задача освобождения России от всяких засилий и нашествий, и над нею именно надо работать. Что еврейство не довольствуется детской кровью, а ведет систематическую осаду национальной власти — тому доказательство убийство евреями Столыпина<...>

 

ТЕНЬ УБИТОГО

7 декабря

Как убежавший вор уносит иногда с собой тяжелую рану, при которой и свобода не в радость, так и еврейство, выигравшее дело Бейлиса. Оно вышло как будто благополучным и даже в первые дни торжествовало “великую победу”, но затем, когда восторги прошли, начал чувствоваться ужас: а ведь победа-то далась недаром! А ведь проклятый процесс все-таки сделал свое страшное дело! Бейлис оправдан государственным судом, но чудовищное преступление ведь осталось, и тем же приговором суда вся вина в нем переведена, как зловещая тень, на все еврейство. Ведь что такое приговор суда присяжных, если достоверно известно, что шестеро из них признали виновность Бейлиса и шестеро не вполне в этом были убеждены? Это вовсе не значит, что Бейлис нравственно оправдан. Он оправдан только юридически, и то лишь в силу безвыходности уголовной задачи при столкновении двух одинаково сильных, но противоположных мнений. В подобном случае принято (и может быть, очень неосторожно) сомнение толковать в пользу подсудимого. Такое оправдание, в сущности, не есть оправдание, а только засвидетельствование недостаточности улик. При разделении голосов присяжные как бы говорят: улики виновности есть, для некоторых они убедительны, но не для всех, и потому только мы вынуждены сказать “невиновен”. Вместо “невиновен” было бы вернее сказать не уличен или, еще точнее, недостаточно уличён. Старое, более гибкое судопроизводство оставило бы подобного подсудимого в подозрении, но нынешнее, перестроенное в интересах преступности, не признает оттенков последней, и если обвиняемый не вполне уличен, его объявляют “невиновным” и даже “оправданным”, не замечая глубокой пропасти между этими на вид родственными понятиями. Можно иногда не винить человека, решившегося на преступление под давлением толкающих на него обстоятельств, но оправдать совершившего преступление нельзя. На родине суда присяжных — в Англии — от этой судебной коллегии требуется единогласное решение, притом относящееся более к факту преступления, чем к суду над ним. Если бы киевский суд присяжных вынес единогласный приговор о невиновности Бейлиса — это в глазах всего христианства имело бы, конечно, большое нравственное значение. Но так как приговор был не единогласный и даже расколовший суд на два равных лагеря, то он вынес не нравственное оправдание

Бейлиса, а скорее нравственное осуждение его. Пусть ты, голубчик не вполне уличен и тебя выпустили, однако при гениальном искусстве у евреев скрывать улики, при сатанинском напряжении их замести следы, при всем могуществе легального и нелегального подкупа — все-таки улик набралось достаточно, чтобы убедить в твоей виновности половину судей. Стало быть, о полном нравственном оправдании в данном случае не может быть и речи. Как половина христианского суда, так, по крайней мере, половина христианского общества не может быть убеждена в невиновности Бейлиса а остается убежденной в его виновности.

Это одна часть приговора, победоносная для евреев. Если она не решает вопроса, а как бы переносит его на апелляцию истории, то другая часть приговора еще убийственнее для еврейства. Уже гораздо более единодушно и чуть ли не единогласно присяжные признали, что несчастный христианский мальчик был замучен на еврейском заводе с изуверскими, то есть извращенно-религиозными, целями. По способу обескровления этого малютки-мученика для всего света бесспорно, как и для суда присяжных, что это дело еврейское, и ничье иное. Всесветный кагал довольно быстро понял, какую глубокую занозу вогнал процесс Бейлиса в и без того отвратительную репутацию международного паразита. Занозу, способную нарывать и вызывать очень длительные и небезопасные состояния. Есть, правда, способ вырвать эту занозу — найти убийц Ющинского, и киевские хохлы-присяжные так и объяснили свой приговор: “Желаем правду открыть. Пускай жиды ищут виноватых”. Но в этом-то и состоит трагическое положение еврейства. Как найти виновных, если они прячутся в самом еврействе? Подделать виновных из христиан гораздо труднее, чем подделать христиан-лжесвидетелей, лжезащитников и лжеэкспертов, — это даже труднее, чем подделать лжесудей. Во-первых, найти желающих без вины идти на каторгу не так-то легко. Во-вторых, даже если бы за хорошие деньги нашлись такие, им бы пришлось создать в глазах суда обстановку, доказывающую, что убили мальчика именно они. Евреи чувствуют, что их победа выходит хуже пирровой, — они понимают, что дело Бейлиса нравственно не решено, и в качестве такового пойдет в глубь будущего как постоянное обвинение, постоянная угроза. <...>

Хотя г-н Валишевский (вместе с многими независимыми мыслителями) вполне правильно называет евреев низшей расой, но они все-таки настолько умны, чтобы оценивать опасный для них поворот событий. Если не все они, то кагальные вожаки прекрасно понимают, какая буря завязалась около обескровленного отрока Ющинского. Евреи чувствуют, что на этот раз им совсем не удалось обморочить христианство. Как бы ни раздували они неистовый иерихонский гвалт, сколько бы ни писали оглушительных статей в захваченной у христиан печати, сколько бы ни собирали подписей и митинговых резолюций, все же переубедить независимое христианство им не доведется. Напротив, именно этот скандальный гвалт, именно бессчетные способы замять дело, засыпать кровавую лужу золотом подкупа и грязью клеветы — именно все ухищрения евреев на этот раз произвели обратное действие. Они-то и убедили бесповоротно, что виновато все еврейство, иначе оно не заметало бы следов. А если еврейство виновато, если действительно кровь христианских младенцев нужна для изуверских жертвоприношений этого темного выходца из Азии, ненавидящего в лице Христа все христианство, то совершенно невероятно, чтобы христианское общество совсем-таки не очнулось и не приняло вовсе никаких мер. Евреи с ужасом видят, что сделали ошибку: если бы они хранили глубокое молчание о деле Бейлиса, то оно прошло бы, может быть, совершенно незаметно. Мало ли, сколько тысяч евреев ежегодно судятся в христианских судах за всевозможные мерзости и мало ли их выходят неуличенными. Но своим режущим уши галдежом евреи разбудили сонное христианство, заставили его протереть глаза, принудили вглядеться в дело — и стоило в него вглядеться, чтобы заволноваться, вспыхнуть острой жалостью к замученному мальчику и негодованием к его палачам. Что еще хуже, внимание к полузабытому изуверству евреев повело к исследованию этого изуверства, к собиранию ритуальных процессов в прошлом и восстановлению их в памяти. Совсем было уничтоженная евреями убийственная для них брошюра Даля [2] вновь была переиздана и, кажется, широко распространяется в обществе. Не менее широко расходится трактат Урануса о Каббале, брошюра Пранайтиса и многие другие. Христианское читающее общество с удивлением узнало, что даже на русском языке имеется целая литература научно обоснованного изучения еврейского вопроса и что, например, А. С. Шмаков не только мужественный защитник замученного мальчика, но не менее мужественный автор обстоятельнейших трактатов о еврействе.

Некоторые ученые, например профессор Бронзов [3], начали изучать вопрос о ритуальных убийствах “для себя” и приходят к убеждению, что это преступление в еврействе действительно существует. До киевского процесса и Шмаков, и Замысловский, и Никаноров читались известными ораторами и адвокатами. После процесса они — в особенности первые два — приобрели и всероссийскую знаменитость, и даже всесветную; между тем те русские знаменитости, что прикоснулись к еврейскому золоту в этом процессе, быстро заржавели в общем к ним презрении. Все это для еврейства, обволакивающего Россию, как хищный паук, своей паутиной, вовсе не с руки. Паутина еще в силах захватывать кое-каких христианских мошек да букашек — но взволнованный черным киевским злодейством арийский мир легко может порвать еврейскую сеть, и колоссальная добыча еще раз угрожает выскользнуть... Евреи и рады были бы теперь погасить как-нибудь дело Бейлиса, водворить молчание о нем, но как это сделать?

Отголоском жестокой еврейской тревоги звучит растерянная и бессвязная статья в «Русской мысли» одного из «бейлисаров» — г-на Василия Маклакова, того, кто вместе с г-ном Карабчевским и г-ном Зарудным сражался с тенью замученного мальчика на киевском суде. Им и до сих пор приходится сражаться с этой тенью, и, очевидно, борьба эта потянется до их гроба. Они умрут, весь этот «тушинский лагерь», как их характеризует С. И. Смирнова, — все эти В. Маклаковы, Набоковы, Шульгины и пр., повымрут и еврейские внушители их, а зловещая тень замученного христианского мальчика все будет стоять перед еврейством, грозная и живая, как бы целящаяся в него сорока семью ранами... Естественна растерянность самоуверенного жидокадетского лидера, но все-таки он что-то еще лепечет в свое и еврейское оправдание. «Я, — говорит г-н Маклаков, — готов сделать уступку, готов признать, что присяжные хотели признать ритуал...» Но «если сошлись люди, принципиально признающие ритуал, и они нашли Бейлиса невиновным, значит, действительно против него нет подозрения». Оборот мысли ловкий, и он был бы, пожалуй, убедителен, если бы присяжные единогласно оправляли Бейлиса. Но так как половина их обвинили его, то как же против него «нет подозрения»? Оно есть, и в степени подавляющей, именно в пятидесяти процентах вероятия. Именно это обстоятельство и заставляет евреев и их прихвостней извиваться от какой-то невидимой огромной раны, корчиться от ее боли, залечить которую никакими софизмами невозможно. Казалось бы, процесс уже окончился, г-да евреи и их христианские янычары могли бы успокоиться, так нет — они устами г-д Маклаковых и Маклаковеров все еще пронзительно воют: как смело русское правительство поставить процесс Бейлиса? Ответ присяжных, по мнению г-на Маклакова, еще раз подтверждает, «как неосновательно, как недопустимо было предание суду невинного Бейлиса, как справедливо этот процесс взволновал всю Россию!». А в действительности наоборот: именно приговор присяжных, которому недоставало лишь одного голоса для обвинения, еще раз подтвердил, как основательно, как необходимо было предание Бейлиса суду — не «невинного», а заподозренного пятьюдесятью процентами вероятной виновности. Если бы юстиция русская пренебрегала такой заподозренностью, то половина преступников ускользала бы от ее преследования. Хотя евреи подняли все силы ада, чтобы сорвать процесс, смешать сознание судей, уничтожить улики, и хотя им удалось отстоять маленького агента своей расы, но тем с большей выпуклостью вырисовался главный виновный — мрачный и зловещий народ-антихрист, внедрившийся в христианство, чтобы его разрушить. Андрюша Ющинский своей детской рукой открывает христианству еще раз глаза: не золото только ваше нужно врагу Христа, но и совесть ваша и кровь детей ваших...

Как известно, все усилия евреев поднять в России революционные беспорядки в связи с делом Бейлиса потерпели решительную неудачу. Кое-какие забастовки на фабриках и быстро потушенные студенческие скандалы только подчеркнули бессилие евреев взбунтовать Россию. Тем яростнее теперь разочарование г-д жидов и жидохвостов. Ограничиваясь по понятным причинам лишь змеиным шипом в России, за границей они продолжают свой несусветный лай и вопль, выходя из всех границ даже элементарного приличия. Идет неслыханная еще травля русского правительства в обоих полушариях, где жиды захватили печать и с ней общественное мнение в кабалу. Травля идет именно за допущение суда над евреем Бейлисом и за поставленный суду вопрос о ритуальной подкладке дела. Евреев бесит то обстоятельство, что даже такое либеральное учреждение, как суд присяжных, пришло к признанию ритуала. Понимая, что скомпрометировать судебный приговор в глазах всего света очень трудно, евреи приняли новую тактику, заслуживающую быть отмеченной. Наряду с травлей против русского правительства идет оглушительная клевета против Верховной власти в России. Характерным образчиком этого нового течения в еврействе служит статья известного эмигранта Бурцева в издающейся в Париже революционной газете «Будущее». Как и всегда, сей бездарнейший зоил

Разводит опиум чернил

Слюною бешеной собаки,

почему его измышления не подлежат цитации, но их следует все-таки отметить как новый еврейский mot d'ordre, новую директиву в осаде русской власти. Что эта перестройка фронта принадлежит еврейству, об этом свидетельствует состоявшееся недавно обращение центрального комитета пойалей-ционистских организаций в Лондоне с согласия конгресса Пойалей-Цион в Кракове. Во все подведомственные ему организации дан приказ вести агитацию по поводу процесса Бейлиса. Для этого разосланы подлежащие к принятию на собраниях, уже готовые резолюции, в коих процесс этот именуется “новым звеном в длинной цепи отвратительнейших злодеяний, которыми кровожадный царизм поддерживает свое существование, стараясь посредством палачей изобразить евреев стоящими вне человеческих законов существами”. Резолюция заканчивается призывом к борьбе с царизмом. Вместе с евреями бушуют и те христианские партии, которые пропахли еврейством, как евреи чесноком. На что, казалось бы, далека от России Швейцария, вскормленная и облагодетельствованная, между прочим, и русскими туристами, но даже в этой стране собираются многолюдные митинги для облаивания России. Кто именно ораторы на этих митингах, показывает их список на недавнем цюрихском сборище (22 октября): латыш Таурин, евреи Форбштейн и Липник и какой-то “священник” Вейхер. Все они громят Верховную власть в России, обвиняя ее в том, что процессом Бейлиса она хотела будто бы дискредитировать евреев, чтобы в лице их опорочить революцию, главными деятелями которой, по словам ораторов, являются евреи. Иерихонский гвалт подобных митингов заканчивается обыкновенно сбором пожертвований на революционную работу в России, причем особую щедрость проявляют богачи евреи.

Таковы пока положительные и отрицательные следствия процесса Бейлиса. Что касается отрицательных — именно еврейской злобы во всех ее преступных ухищрениях, — то в ней нет ничего нового: она была и до процесса Бейлиса и творила все, что было в ее силах. Разве не было и раньше нападок на ужасный для евреев и их политических приживалок “царизм”? Мне помнится, что задолго до процесса Бейлиса, задолго до еврейской революции 1905 года мне пришлось читать где-то за границей — не то в Швейцарии, не то в Германии — крайне безмозглую брошюру того же г-на Бурцева с апологией цареубийства. Может быть, на прирожденных психопатов такие брошюры и действуют, но большинству здоровых читателей они внушают совершенное отвращение. Не более убедительны и сравнительно сдержанные завывания доморощенных шабесгоев, пытающихся переложить черную вину убийства Ющинского на голову русского правительства. Читая иеремиады перекинувшихся в еврейский лагерь журналистов, в самом деле можно подумать, что не возбуди русская юстиция преследования против Бейлиса, то ровно “ничего” и не было бы — ибо замученная душа бедного мальчика, его обескровленное полестней ран тело (конечно, в глазах антихристова племени) — чистейшее “ничего”.

Положительным результатом дела Бейлиса следует считать яркую картину еврейского засилья у нас и во всем свете и выяснившуюся более остро потребность борьбы с этим засильем. Пусть мы во власти злого демона, но есть же Крест Господень, есть же могущество Божие, сильнейшее всякого зла. Если арийские народы прочувствуют гибельную опасность от внедрения в их ткани этого ханаанейского паразита, если они внимательно вглядятся в скверное настоящее — может быть, они не захотят делать потомство свое рабами совершенно чуждого, закоренелого в преступлениях племени. В разных христианских странах — и, между прочим, в католической Польше — начинается всеобщий бойкот против евреев, то есть безмолвный уговор не иметь с ними никаких отношений. Поляки решили не покупать ничего в еврейских магазинах, складах, аптеках и лавках, не лечиться у еврейских докторов, не нанимать еврейских адвокатов, не выписывать газет еврейского направления, не прибегать к еврейскому кредиту — словом, отгородиться начисто от преступного племени, хвастающегося богоубийством. Бойкот этот, кажется, возымел действие, и многие евреи уже выселяются из Польши. Если верить газетам, такой же бойкот объявлен евреям в христианском Киеве. Движение это, вероятно, передастся и на Петербург, и на Москву, и на другие захваченные евреями русские центры. Это будет достойным возмездием за кровь замученного ребенка.

[1] Кстати, считаю своим долгом исправить ошибку, допущенную мною в статье “Еврейская победа”. В ней я предположил, что оправдание Бейлиса могло сложиться как результат преобладания в составе присяжных мнения старшины их, г-на Мельникова. Мне сообщают из вполне достоверных источников, что коллежский секретарь Мельников примыкал к той половине присяжных, которая стояла за обвинение Бейлиса.

[2] Даль Владимир Иванович (1801-1872) - русский писатель, лексикограф, этнограф. Писал прозаические очерки под псевдонимом Казак Луганский. Составил сборник «Пословицы русского народа» (1861—1862) и «Толковый словарь живого великорусского языка» (1863—1866. Т. 1—4). Речь идет о брошюре «Записка о ритуальных убийствах».

[3] Бронзов Александр Александрович (1858 — после 1917) — русский богослов, публицист. Профессор Санкт-Петербургской Духовной академии по кафедре нравственного богословия с 1894. Автор книг «Аристотель и Фома Аквинат в отношении к их учению о нравственности» (1884), «Преподобный Макарий Египетский. Его жизнь, творения и нравственное мировоззрение» (1899), «Нравственное богословие в России в течение XIX столетия» (1901).